Do you feel loved?..
2 мая 2026 г., 13:04
Шаг, два; шаг, два – сверлящая боль серпом вьётся вокруг обеих лодыжек, стреляет поочерёдно в каждое из плеч, проходит навылет. Шаг, два – и Влад подворачивает ногу, увязнув в насыпи кладбищенской земли; дурная примета – ой, дурная. Шаг, два – хруст малоберцовой кости отдаётся в ушах предупредительным набатом, да вот незадача – он глух к его переливам. Слова Кости – беспечные, бархатные на язвительность – перекрыли бы, по ощущениям, и автоматную очередь. ‘Ты во что уверовал, а? В наше беспечное ‘долго и счастливо’? Экий вы, Владислав Витальевич, фантазёр; не бывать ни долгому, ни счастливому – не с тобой. А вздумаешь что на венчании вякнуть – лично за шиворот выволоку да форму лица подправлю’. Ну, коль не бывать их ‘долго и счастливо’ – славься ‘скоропостижно и горестно’. И опять хруст; на сей раз плечо; Влада перемалывают его же соратники, перебивают кости незримыми плетями и вопят во сто уст – опомнись, осоловелый, опомнись; знаешь же, с каким огнём игры затеял – так сожжёт, что пепла не сыщешь. А Владу плевать: он себя ещё вчера схоронил – когда Костя его перед фактом поставил: закончена интрижка, долг рода зовёт.
– Завали ты ебало, а, – аж слюной в крике брызжет, силясь заглушить гомон в голове; что ей – бесне? Сгубит себя – да и чёрт бы; всё одно – могильная плита не за горами. Аккурат за краевым пригорком уже сбирается похоронная процессия (если можно назвать процессией пропойца-батюшку да двух плакальщиц-матерей). Влад встаёт чуть поодаль и с неизъяснимой тоской по будущему следит за тем, как старик стаскивает два обёрнутых в скатертную тряпицу тела со скрипящей на ветру телеги.
– Такие молодые – и на тебе: утопли, – причитает сквозь визгливый плачь одна из матерей.
– Ты, жинка, перед Господом-то не лебези – не утопли они, а утопились, – дребезжит в ответ священник, роняя покойницу на ровную землю по ту сторону кладбищенской ограды. – Утопли бы – отпели бы по-человечески да земле предали; а тепереча – одна им насыпь за забором, а сами – зверью на покорм.
Влад подходит ближе, игнорируя фантомные пули под рёбрами, и встаёт у ног новопреставленных; на недовольное ворчание батюшки не реагирует – не впервой ему веретника на похоронах самоубийц видеть, переживёт. Деревенские боятся ‘неправильных’ покойников – вечно просят усмирить их наперёд беде; в иной раз он запросил бы не меньше пары десятков тысяч за такой выезд, но сегодня – какое счастье-то – решил сыграть в филантропа; не без своих мотивов – ясен хрен.
– Як вони по той бік разом бути надумали, так і ти, Костянтине, зі мною в землю підеш, – упоенный шёпот тонет в причитаниях матерей, отвернувшихся от антихристова промысла; оно Владу и на руку – успевает незаметно надеть на палец жениха стянутый с руки Кости перстень; хреновый вариант для обручального кольца, но жаловаться – уже не время. – Що в житті, що в смерті заклинаю тебе біля мене залишатися. І не врятує тебе ні Бог, ні Диявол, доки їхні царства не впадуть. Не в ім'я Отця, не в ім'я Сина і Святого Духа, не в ім'я сатанинського племені; амінь. – Второе кольцо – витое, фамильное, своё – Влад ‘дарит’ неудавшейся невесте. А грудину ломит от треска реберных дуг; черти у моих дверей, я хочу с тобой сгореть – что ты скажешь мне теперь?
***
Быстр да лих ответ от Дьявола – Костя является на порог на следующую ночь; всклоченный, неприкаянный; настолько сумасшедший взглядом, что впору вызвать бригаду и положить его на вязки в ближайшей психушке. Так, по крайней мере, подумал бы человек в здравом рассудке – не Влад. Ему – Владу – о здравии рассуждать отныне не пристало; каждая минута в подобии бодрствования – изуверская пытка: переломанные кости гневят плоть – она идёт россыпью подгнивающих струпьев, неспешно разлагается, туманя разум лихорадкой; физическая боль глушит душевную, но и та, и другая меркнут перед падшим ниц Костей, чьи губы исходят на кровь в горькой мольбе о прощении. Иногда катарсис – не в искусстве, а в человеческой неволе; особенно, когда не волен тот, без кого твой мир – чёрно-белая гравюра распятия. Reset my patient violence along both lines of a pathway higher; Grow back your sharpest teeth, you know my desire.***
Первая кровь льётся из его – Влада – рта; усиливающийся день ото дня изнурительный кашель расходится по бумажным полотенцам багрянцем. Уже тогда он исподволь признаёт: вот и пришли по его души бесовьи коллекторы – долг платежом красен. Вторая кровь окаймляет запястья Кости, кокетливо касаясь манжетов белой рубашки; Влад знает – не на охоту ходил, тень за спиной шепчет: убил, убил, убил. – Какого хера? – Только и вылетает в ответ на тёплый оскал напротив; вяло, неубедительно, с вымученным протестом. – Он посмел грезить о тебе, а грёзы они, знаешь, где всего видней? – Костя весел и разгорячён, лезет ещё скользкими от терпкой алости руками под джемпер Влада и шепчет самым елейным из голосов: – В глазах, мӕ зӕрдӕ. Глаза случайного собеседника со сраной остановки Влад находит днём позже – в кармане пальто.***
Его образ – поверх каждого зеркала; поверх своего собственного отражения. Он приходит во снах и оставляет на истончившейся коже пятна ожогов, остающихся и в яви – на теле давно не осталось живого места. Костя из зазеркалья – абсолютно такой же, как и тот, что спит подле; разве что глаза осколочные да гной изо рта брызжет. Влад смекает – то его душа, не он; обезволенная, слепая, разлагающаяся в той же манере, что и его – Влада – плоть. Септический шок кроет в один день с дурным осознанием, подёрнутым психозом, – Кости больше нет. По крайней мере – того, каким он его любил; он далеко, на том самом деревенском погосте – присыпанный землёй, но не преданный ей всецело. И когда Влад – под неуёмным дождём, в завывающей темноте ночи – раскапывает знакомую могилу переломанными от плеча к запястью руками, его слёзы падают на знакомые черты; полные спокойствия и принятия, слишком родные, чтобы не поддаться зову оледенелых объятий. Той ночью Влад венчается во второй раз. Пропитанная венозной кровью земля воет под парадоксальной лёгкостью обессиленного тела. І не врятував мене ні Бог, ні Диявол від падіння мого царства.
