Эффект отмены

      Жар софитов плавил воздух, выжигая кислород. На сцене пахло пылью, старым деревом и въевшимся в половицы потом поколений актеров, игравших здесь до них.       — Ты думал, что сможешь просто уйти?! — Голос Бакуго громом раскатился по пустому зрительному залу, отражаясь от бархатных кресел.       Он рванул Мидорию на себя, сминая плотную ткань его сценического костюма. В глазах Кацуки плескалась неподдельная, первобытная ярость — настолько убедительная, что у любого зрителя по спине пробежал бы холодок. Его пальцы побелели от напряжения, а на шее вздулась вена. Он играл на разрыв, как и всегда. Жил в этой сцене, дышал ею.       Но Мидория даже не вздрогнул.       Прошли те времена, когда один лишь яростный взгляд Бакуго заставлял его сжиматься в комок и заикаться. Изуку выдержал паузу — ровно две секунды, чтобы тишина в зале стала звенящей, — а затем медленно поднял голову. В его взгляде не было ни капли страха. Только ледяное, расчетливое спокойствие его персонажа.       — А ты думал, что сможешь меня удержать? — Тихо, но так чётко, что слова, казалось, ударили прямо в барабанные перепонки, произнес Изуку.       Мизансцена была идеальной. Напряжение между ними можно было резать ножом.       — Снято! — Хриплый голос из темноты зала разорвал тишину.       Щёлкнул тумблер, и ослепительный жёлтый свет сменился обычным, тусклым дежурным освещением. Чары сцены мгновенно рассеялись.       Бакуго тут же разжал руки, отпуская воротник Изуку, и с шумом выдохнул. Его плечи опустились, ярость в глазах сменилась привычным раздражением перфекциониста.       — Ты опоздал с репликой на полсекунды, задрот. — Буркнул он, отворачиваясь к кулисам и поправляя сбившийся костюм. — Из-за твоей тормознутости провисает темп.       — Режиссер просил добавить драматизма перед финальным монологом. — Отозвался Мидория, расправляя помятую ткань на груди. На его лице появилась мягкая, чуть усталая улыбка. — Но я понял. Постараюсь ускорить подачу. Отличная работа, Каччан. Ты сегодня бьёшь все рекорды по экспрессии.       Бакуго лишь фыркнул, но спорить не стал. Это фырканье в их словаре переводилось как: «Я знаю, что я гениален, но ты тоже не облажался.»       Из темноты пятого ряда к сцене подошёл Шота Айзава — главный режиссер их курса, кутаясь в неизменный серый шарф и держа в руках потёртый сценарий.       — Темп был нормальным, Бакуго. Не придирайся к партнеру. — Бросил Айзава, останавливаясь у края сцены. — Сцена драки отработана чисто. Мидория, твоя пауза была в самый раз. Наконец-то я вижу не двух студентов, которые пытаются перетянуть одеяло на себя, а настоящий дуэт.       Бакуго цокнул языком, скрестив руки на груди, но в его позе сквозила скрытая гордость. Мидория же просто благодарно кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло.       Они шли к этому слишком долго. Сквозь годы непонимания, односторонней агрессии и изматывающих репетиций до сорванного голоса, когда Изуку доказывал, что достоин стоять с Бакуго на одной сцене. И сейчас, в элитном актёрском колледже Юэй, они наконец-то стали тем самым механизмом, который работает без перебоев. Гений сцены и тот, кто компенсировал отсутствие врожденного дара фанатичным трудолюбием.       — До премьеры три дня. — Напомнил Айзава, закрывая сценарий. — Критики уже точат перья. Наш проект назвали самой ожидаемой студенческой работой десятилетия. Так что идите отдыхать, выспитесь и ради всего святого, не вляпайтесь ни в какие неприятности перед релизом. Свободны.       Когда Мидория уходил за кулисы, он бросил мимолетный взгляд на спину Бакуго. Тот уверенно шагал к своей гримёрке, расправляя плечи, словно весь мир уже лежал у его ног.       Идеальный фасад. Идеальная игра. Изуку искренне верил, что это будет их общий великий триумф.       Ни он, ни Бакуго ещё не знали, что до катастрофы, которая разрушит эту идеальную картину, оставалось меньше двенадцати часов.       Утро началось не с привычного звонка будильника. Оно началось с непрерывного, тошнотворного жужжания телефона на прикроватной тумбочке.       Кацуки с глухим рычанием натянул одеяло на голову. Часы показывали семь утра. До первой читки оставалось ещё два часа, и он имел полное право послать к чёрту любого, кто решил его разбудить. Но вибрация не прекращалась. Она сливалась в единый монотонный звук, словно кто-то зажал кнопку вызова и не собирался её отпускать.       Выругавшись сквозь зубы, Бакуго откинул одеяло, нашарил мобильный и сощурился от яркого света экрана.       Сон как рукой сняло.       На заблокированном экране висело сорок восемь пропущенных вызовов. От агента. От пиар-менеджера студии. От куратора курса. И сотни, тысячи уведомлений из социальных сетей, сливающихся в сплошную ленту.       Сердце пропустило удар, а в животе свернулся холодный, тяжелый ком. В индустрии развлечений такой шквал уведомлений рано утром означал только одно: кто-то крупно облажался. И судя по тому, что телефон разрывался именно у него, в центре дерьмового торнадо оказался он сам.       Кацуки разблокировал экран и открыл последнее сообщение от агента. Там была всего одна фраза: «Какого хрена, Бакуго?!» — и ссылка на видеоплатформу.       Палец завис над экраном на долю секунды, прежде чем он нажал на ссылку.       Видео было отвратительного качества, снятое явно исподтишка на старый смартфон. Но лица в кадре различались кристально ясно. Класс средней школы Орудера. Парты, залитые закатным солнцем. И он сам — пятнадцатилетний Кацуки, с ещё более угловатыми чертами лица и нескрываемым презрением в глазах.       Он стоял над партой, за которой сидел съежившийся, бледный Изуку. В руках молодого Бакуго была та самая знаменитая «Тетрадь анализа актерской игры для будущего».       — Думаешь, если будешь марать бумагу, станешь актером? — Голос Кацуки из динамика звучал до омерзения звонко и жестоко. На видео он с размаху ударил тетрадью по столу, а затем швырнул её в открытое окно. Изуку в кадре вздрогнул, словно его ударили наотмашь.       — У тебя ноль таланта, Деку. — Продолжал он на записи, нависая над одноклассником. — Ты просто кусок картона. Бездарная декорация, которая путается под ногами у тех, кто рожден для сцены. Хочешь приносить пользу искусству? Спрыгни с крыши. Может, в следующей жизни переродишься с харизмой.       Видео оборвалось. Тридцать секунд. Всего тридцать секунд паршивой записи из прошлой жизни.       Бакуго тупо уставился на счетчик просмотров. Три миллиона. За одну ночь.       Под видео разверзался настоящий ад. Комментарии обновлялись со скоростью света:

«И этот садист играет главную роль в проекте Юэй?»

«Боже, бедный Мидория... Он же снимается с ним прямо сейчас!»

«Юэй покрывает абьюзеров! Бойкот фильму!»

      В трендах на первом месте зловеще горел хэштег #CancelBakugo.       Дышать вдруг стало тяжело, словно в комнате разом выкачали весь кислород. Кацуки вскочил с кровати, отбросив телефон, словно тот был раскаленным углем. Он подошёл к окну и резко одернул штору, выходящую на главные ворота кампуса.       То, что он увидел, заставило его инстинктивно сделать шаг назад.       У кованых ворот Юэй толпились люди. Десятки фургонов с логотипами новостных каналов, слепящие вспышки фотокамер, журналисты с микрофонами, буквально штурмующие охрану. А на крыльце главного корпуса стоял побледневший Айзава в окружении университетских юристов, тщетно пытаясь сдержать натиск прессы.       Идеальный фасад рухнул в одночасье. Спектакль был окончен, даже не успев начаться. И на этот раз, чтобы спастись, выучить текст роли было недостаточно.       Спуск по лестнице в общую гостиную общежития казался Бакуго дорогой на эшафот.       Обычно по утрам здесь царил хаос: кто-то в спешке допивал кофе, кто-то повторял свои реплики, перекрикивая включенный телевизор. Но сегодня в гостиной стояла мёртвая, удушающая тишина.       Когда Кацуки шагнул с последней ступеньки, все взгляды разом скрестились на нем. Включенная плазма на стене транслировала утренний выпуск новостей — лицо ведущего было искажено профессиональным возмущением, а в углу экрана крутилось то самое видео. Звук был выключен, но он и так звенел у Бакуго в ушах.       На диване, ссутулившись и невидящим взглядом уставившись в пол, сидел Изуку. Он выглядел так, словно его ударили под дых.       Кацуки инстинктивно сделал шаг вперед, открывая рот, чтобы... что? Оправдаться? Рявкнуть, чтобы они выключили этот чертов телевизор?       Он не успел. Между ним и Мидорией немедленно выросла Очако Урарака. Её карие глаза, обычно лучившиеся теплотой, сейчас метали молнии. Она буквально заслонила собой Изуку, скрестив руки на груди.       — Только не подходи к нему. — Голос Урараки дрожал от сдерживаемой ярости. — Как ты мог, Бакуго? Как ты смел все эти месяцы стоять с ним на одной сцене, смотреть ему в глаза и строить из себя надежного партнера? Ты просто лицемер.       — Очако, не надо... — Слабо подал голос Изуку, но его слова потонули в тяжелом баритоне Ииды.       Тенья, староста курса и помощник режиссера, поднялся с кресла. Его лицо было напряжено до предела, а жесты, обычно резкие и уверенные, сейчас казались тяжелыми.       — Ты понимаешь, что ты наделал, Бакуго? — Чеканя каждое слово, произнес Иида. — Это не просто твоя личная проблема. Ты поставил под удар работу всей съемочной группы. Месяцы недосыпа, репетиций, бюджетов... Репутация колледжа Юэй прямо сейчас растаптывается прессой у наших ворот! И ради чего? Ради твоей убогой школьной самоутвержденности?! Мы считали тебя профессионалом. А профессионалы не имеют права на такую грязь в биографии.       Кацуки сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Внутри все кипело от желания защищаться. «Это было три года назад! Мы уже давно всё уладили! Деку сам согласился работать со мной!» — Слова вертелись на языке, но застряли в горле комом. Потому что он знал: никакие оправдания не отменят того факта, что слова на видео произнес он сам.       Но хуже всего был не гнев Урараки и не лекция Ииды.       Хуже всего был взгляд Эйджиро Киришимы.       Киришима, который всегда прикрывал его спину. Киришима, который был единственным, кого Кацуки мог назвать другом в этом чертовом гадюшнике шоу-бизнеса. Эйджиро стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и смотрел на Бакуго без тени злости.       В его взгляде была только звенящая пустота и глубочайшее разочарование.       — Я думал, ты мужик, Бакуго. — Тихо сказал Киришима, и в этой тишине его слова прозвучали громче крика. — Ты всегда говорил о чести, о том, что искусство требует силы. А травить того, кто слабее, того, кто даже не мог тебе ответить... — Эйджиро покачал головой и отвел взгляд. — Это самое жалкое, что может быть. Я не знаю человека, который на этом видео.       Эти слова ударили сильнее физической пощечины. Кацуки почувствовал, как земля уходит из-под ног. Защитный механизм, оттачиваемый годами, сработал мгновенно. Гордость взметнулась, закрывая собой зияющую рану вины.       — Да пошли вы все! — Рявкнул Бакуго. Голос сорвался, прозвучав резче, чем он планировал, но в нем не было привычного огня. Только глухая, загнанная в угол агрессия. — Заткнитесь! Вы ни черта не знаете!       Он резко развернулся на каблуках, не глядя больше ни на кого, и зашагал обратно к лестнице. Его спина была неестественно прямой, руки сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови.       Он не побежал. Он заставил себя подниматься по ступеням ровным, чеканным шагом, хотя внутри всё кричало. Сзади никто не произнес ни слова.       Они вынесли свой приговор. И самое паршивое заключалось в том, что Бакуго Кацуки был с ними абсолютно согласен.       Замок щёлкнул с оглушительным в этой мёртвой тишине звуком. Кацуки тяжело привалился спиной к двери своей комнаты и медленно, словно из него разом выкачали все силы, съехал по ней на пол.       В комнате царил полумрак — плотные шторы были задернуты, отрезая его от утреннего солнца и от того безумия, что творилось сейчас за воротами кампуса.       Экран смартфона, который он так и не выпустил из побелевших пальцев, снова безжалостно вспыхнул.       «Агентство приостанавливает твой контракт до выяснения обстоятельств.» — Гласило сухое сообщение от менеджера.       Следом упало еще одно, от ассистента режиссера:       «Экстренное собрание совета директоров в 10:00. На повестке дня — твоя замена. Мне жаль, Бакуго.»       Кацуки отшвырнул телефон в сторону кровати. Аппарат глухо стукнулся о матрас и наконец затих.       Его карьера — то, ради чего он стирал себя в порошок, ради чего жертвовал сном, здоровьем и личной жизнью — прямо сейчас рассыпалась пеплом у него на глазах. И он даже не мог никого в этом обвинить.       Обхватив голову руками, Бакуго впился пальцами в светлые волосы. Перед глазами, словно заевшая кинопленка, крутилось то самое видео.       Почему? Почему он тогда так с ним поступал?       Сейчас, сидя в темноте разрушенной жизни, Кацуки наконец-то мог признаться себе в том, что долгие годы прятал за агрессией и надменностью.       Он был гением. Это признавали все. Врожденная пластика, идеальная мышечная память, способность по щелчку пальцев выдавать нужную эмоцию, заставляя зал рыдать или цепенеть от ужаса. Для Бакуго сцена была естественной средой обитания, он дышал ею.       А Изуку Мидория был абсолютным нулем. Заикающийся, неуклюжий, зажатый подросток, которого парализовывало от одного только вида зрительного зала. Настоящая «картонная декорация».       Но было в этом бездарном задроте кое-что, что доводило Бакуго до исступления. Это была его маниакальная, пугающая, почти религиозная страсть к актерскому искусству. Изуку исписывал тетрадь за тетрадью, разбирая мимику актеров, структуру пьес, тайминги пауз. Он смотрел на сцену с таким благоговением, словно это был алтарь.       Кацуки бесило это до дрожи. Бесило, что кто-то, лишенный искры таланта, смеет любить эту профессию так же сильно, как он сам. Бесило, что упорство Деку было молчаливым укором его собственной гениальности. Упорство Мидории кричало: «Однажды я догоню тебя.»       И пятнадцатилетний Бакуго решил сломать его. Раздавить эту фанатичную преданность мечте, пока она не доказала ему, что одного только таланта недостаточно. Он бил по самому больному — по тетрадям, по мечтам, по самооценке.       И вот ирония. Он не сломал.       Деку справился. Деку выковал свой талант из крови, пота и тысяч часов унизительных репетиций перед зеркалом. Он прорвался в Юэй и теперь стоял с ним на одной сцене как абсолютно равный партнер, как состоявшийся актер.       А сам Бакуго?       Кацуки судорожно выдохнул, чувствуя, как грудную клетку сдавливает паника. Он — просто заносчивый ублюдок из прошлого. И теперь весь мир видит его именно таким.       Если у него заберут сцену... кто он без нее? Пустое место. Без ролей, без софитов, без изматывающих репетиций его жизнь не имела смысла. Он потеряет всё.       В дверь коротко и резко постучали. Кацуки вздрогнул, напрягшись как струна.       Время в изоляции текло странно. Бакуго казалось, что он просидел на полу несколько часов, провалившись в чёрную дыру собственных мыслей, но часы на стене безжалостно сообщали: с момента его ухода из гостиной прошло не больше двадцати минут.       — Бакуго. — Сквозь дверь раздался глухой, уставший голос Айзавы. — Включай телевизор. Первый канал. Прямо сейчас.       Шаги режиссера стихли в коридоре. Бакуго медленно поднялся с пола. Руки слегка дрожали, когда он нащупал на столе пульт. Он нажал на кнопку, готовясь к тому, что сейчас увидит репортаж о своём официальном исключении.       Экран вспыхнул, и сердце Кацуки пропустило удар.       В кадре, окруженный плотным кольцом микрофонов и слепящих вспышек камер, стоял Изуку Мидория.       На экране телевизора, сквозь рябь помех прямого эфира, Кацуки увидел до боли знакомые кованые ворота кампуса Юэй. Те самые, которые он разглядывал из окна.       Изуку не стал прятаться в общежитии. Пока Бакуго занимался самобичеванием в темноте, Мидория просто вышел за порог, миновал охрану и шагнул прямо в эпицентр бури — в плотную толпу стервятников с микрофонами.       Журналисты мгновенно сомкнулись вокруг него, как стая голодных псов. Вспышки камер слепили даже через экран, а гул голосов слился в сплошную, агрессивную какофонию.       — Мидория-сан! Прокомментируйте видео!       — Вы подвергались физическому насилию со стороны Бакуго?       — Руководство Юэй заставляло вас молчать?       — Вы боитесь выходить с ним на одну сцену? Требуете ли вы его исключения?       Журналисты напирали, тыча микрофонами с логотипами разных каналов едва ли не в лицо Изуку. Они жаждали слез. Они хотели увидеть сломленную жертву, чтобы на контрасте еще сильнее демонизировать «тирана-Бакуго».       Кацуки затаил дыхание, неосознанно подавшись вперед. Пальцы до хруста сжали пластик пульта. «Давай, Деку.» — Пронеслось у него в голове. — «Скажи им. Скажи, что я монстр. Прикончи меня, я заслужил.»       Но Изуку в кадре не выглядел ни напуганным, ни сломленным.       Он не сутулился, как тот затравленный подросток на видео. Он стоял прямо, расправив плечи, и смотрел прямо в объектив центральной камеры. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Это была осанка профессионального актера, который точно знает, как держать внимание зала.       Мидория поднял руку — простой, уверенный жест, — и, как по волшебству, гомон журналистов начал стихать.       — Да. — Раздался из динамиков телевизора голос Изуку. Глубокий, с идеально поставленной сценической дикцией, он без труда перекрывал шум улицы. — Видео, которое вы все сегодня увидели — настоящее. Это не монтаж и не дурная шутка.       Толпа репортеров возбужденно ахнула. Посыпались новые вопросы, но Изуку жестко их оборвал, не позволив перехватить инициативу.       — То, что произошло три года назад в средней школе Орудера, было отвратительно. — Продолжил Мидория, и в его голосе проскользнула сталь. — Слова, сказанные мне в тот день, чуть не разрушили мою жизнь. Было больно. Было страшно.       Бакуго закрыл глаза. Каждое слово било наотмашь, больнее, чем если бы Деку просто ударил его по лицу.       — Но.. — Внезапно голос Изуку изменился. В нем пропала тяжесть, уступив место звенящей, непоколебимой уверенности. — Мы здесь не для того, чтобы судить сопливых, закомплексованных школьников.       Кацуки резко распахнул глаза, уставившись в экран.       — Человек на этом видео — трус, который пытался самоутвердиться за чужой счёт. — Глядя прямо в камеру, чеканил Мидория. — Но Бакуго Кацуки, которого вы собираетесь «отменить» сегодня — это не он. Тот мальчишка мёртв. А человек, с которым я сейчас делю главную сцену в Юэй — это профессионал. Актёр, который стирает колени в кровь на прогонах. Партнер, который вытягивает меня, когда я забываю текст. Он вырос. И он изменился.       Журналист в первом ряду выкрикнул:       — Но Мидория-сан! Вы не можете защищать своего абьюзера! У него нет морального права быть лицом этого проекта!       — А у вас нет морального права решать за меня! — Голос Изуку прогремел так мощно, что репортер невольно отшатнулся. Мидория выдержал идеальную, тяжелую театральную паузу. — Вы хотите справедливости ради меня? Тогда услышьте меня. Я простил его. Я пошёл дальше. Мы выстроили наш дуэт с нуля, на руинах этой самой ненависти.       Изуку обвел взглядом затихшую толпу журналистов.       — Если вы уничтожите его карьеру сейчас, вы перечеркнете годы его адской работы над собой. Вы растопчете не хулигана из прошлого, вы уничтожите потрясающего актера настоящего. И, что еще важнее, вы уничтожите наш спектакль. Бакуго Кацуки нужен мне на этой сцене. И я не позволю вам вышвырнуть его.       Сказав это, Мидория круто развернулся, и, не обращая внимания на вновь взорвавшуюся вопросами толпу прессы, уверенным шагом направился обратно к дверям общежития.       Экран телевизора в комнате Бакуго моргнул, переключаясь на растерянного ведущего новостей в студии. Но Кацуки этого уже не видел.       Пульт выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр. Этот едва слышный звук словно разрушил заклятие оцепенения, но Кацуки продолжал безотрывно смотреть на экран, где растерянный ведущий в студии судорожно перебирал бумаги, пытаясь осмыслить произошедшее.       Грудь Бакуго тяжело, прерывисто вздымалась. Воздуха катастрофически не хватало. Ощущение было таким, словно кто-то с размаху всадил ему под рёбра кувалду, выбивая дух.       В ушах набатом стучали слова Изуку: «Он вырос. Вы перечеркнете годы его адской работы. Бакуго Кацуки нужен мне на этой сцене.»       Гнев Урараки, отповедь Ииды, разочарование в глазах Киришимы — всё это было больно, но это было понятно. Бакуго знал, как обращаться с агрессией и осуждением. Он умел держать удар, закрываться шипами, скалиться в ответ. Это была привычная, знакомая территория.       Но то, что сделал Мидория, пробило все его защиты насквозь. Это было хуже ненависти. Это было милосердие, помноженное на абсолютное профессиональное признание.       Изуку не просто спас его шкуру. Он мог бы выйти и сказать: «Да, он был придурком, но мне его жаль». Это уязвило бы гордость Бакуго, заставило бы его огрызаться. Но Мидория не стал принижать его. Напротив, он перед лицом всего мира, перед миллионами зрителей назвал своего школьного мучителя равным. Назвал его партнёром. Назвал его потрясающим актером, без которого он, Изуку, не справится на сцене.       От этого осознания жгучий, невыносимый стыд затопил Кацуки с головой, обжигая внутренности.       Его лицо горело. В глазах предательски, до рези защипало. Бакуго судорожно выдохнул и грубо, с силой потёр лицо обеими ладонями, словно пытаясь содрать с себя это жалкое выражение.       Гордость, которая годами служила ему непробиваемой бронёй, которая заставляла его смотреть на всех свысока, прямо сейчас с треском лопнула и осыпалась к его ногам бесполезным мусором. Впервые в жизни Кацуки посмотрел правде в глаза и признал одну абсолютную, неоспоримую вещь: Изуку Мидория был сильнее.       Не как актер. Как человек.       В то время как комплексы и страхи заставляли юного Бакуго унижать слабого, Мидория взял свою травму, переплавил её в стальной стержень и теперь использовал его, чтобы защитить того самого человека, который эту травму нанес.       Сидеть в темноте больше не было смысла.       Кацуки рывком поднялся на ноги. Его била мелкая, нервная дрожь, а в горле пересохло, но мысли стали кристально ясными. Он больше не мог прятаться за закрытой дверью. Ему нужно было сделать то, чего он не делал никогда в жизни, то, от одной мысли о чём его физически ломало.       Он резко развернулся, дёрнул ручку двери и шагнул в ярко освещённый коридор. Он искал его до самого вечера.       После утреннего интервью Изуку словно испарился: журналисты отступили, руководство колледжа в спешке переписывало пресс-релизы, а студентам запретили покидать комнаты. Кацуки мерял шагами свою спальню, как запертый в клетке зверь, пока, наконец, не понял, где именно нужно искать.       В актовом зале стояла гулкая, прохладная тишина. Единственным источником света была тусклая дежурная лампа.       Изуку сидел на самом краю сцены, скрестив ноги, и привычно бормотал себе под нос, делая пометки в потёртом сценарии огрызком карандаша. Услышав тяжелые шаги, он вздрогнул, прервал своё бормотание на полуслове и поднял голову.       Его глаза расширились, когда он увидел Бакуго. Тот выглядел так, словно его пропустили через мясорубку: бледный, с тенями под глазами, плечи напряжены до предела. Кацуки остановился в нескольких метрах от сцены. Воздух между ними казался густым и тяжелым.       Бакуго сжал руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Каждое слово застревало в горле, царапая связки, но он заставил себя заговорить.       — Зачем ты это сделал? — Хрипло нарушил тишину Бакуго. Его грудь тяжело вздымалась. — Я не просил меня спасать.       Изуку опустил сценарий на колени. Его плечи чуть опустились, а на лице появилось то самое, до боли знакомое Бакуго выражение — смесь тревоги и упрямого сочувствия.       — Я... я должен был, Каччан. — Тихо ответил Мидория, нервно теребя край своей толстовки. — Я не мог просто смотреть, как они уничтожают всё, ради чего ты так долго работал. Да, я хотел спасти наш спектакль, но... — Он глубоко вздохнул, поднимая на Бакуго взгляд. — Я спасал своего партнёра. Ты нужен мне на этой сцене.       Кацуки замер. Эти слова выбили у него почву из-под ног. Мидория не строил из себя мученика, но и не скрывал, что ему не всё равно. И это бескорыстное, глупое, абсолютно «декувское» всепрощение ломало последние барьеры Бакуго.       Он сделал шаг назад. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Тело сопротивлялось, гордость вопила, требуя развернуться и уйти, но он с силой подавил этот импульс.       Стиснув зубы, Бакуго резко, словно переламывая самого себя пополам, согнулся в поклоне. Поклон не был глубоким, но это всё равно уже значительный прогресс в их отношениях.       Карандаш выскользнул из пальцев Изуку и с деревянным стуком покатился по сцене.       — Ты не картонная декорация. — Голос Бакуго звучал глухо, надломлено, но в нем не было ни капли фальши. — Ты... отличный актёр, Деку. И то, что я творил в средней школе...       Он судорожно втянул воздух, собираясь с силами для самого трудного признания в своей жизни.       — Я был трусом. Я до одури боялся твоего упорства, потому что оно доказывало, что я не идеален. — Бакуго зажмурился, не смея поднять голову. — Я пытался уничтожить то, чего не мог понять. Прости меня. За всё.       Слова повисли в звенящей тишине. Кацуки ждал чего угодно.       Сверху раздался шорох — Изуку спрыгнул со сцены и оказался прямо перед ним. Бакуго краем глаза увидел его красные кроссовки.       — Каччан... — голос Мидории дрогнул.       Бакуго услышал тихий всхлип. Он стиснул зубы ещё сильнее, чувствуя себя последним ублюдком. Он заставил его плакать. Снова.       — Я не буду врать, что всё в порядке. — Голос Изуку дрожал от едва сдерживаемых слёз, но звучал поразительно искренне. — Мне было очень больно. И я... я вряд ли когда-нибудь смогу это забыть.       Мидория шмыгнул носом и упрямо, почти по-детски, вытер глаза рукавом толстовки.       — Но я не хочу тащить это прошлое на нашу сцену. — Изуку судорожно выдохнул, пытаясь выровнять голос. — То, что мы построили здесь... для меня это важнее. Спасибо, Каччан. Правда. Спасибо, что сказал это.       Бакуго медленно, чувствуя, как ноют напряженные мышцы спины, выпрямился.       Он посмотрел на Мидорию. Глаза Изуку блестели от влаги, но на его лице расцвела та самая яркая, открытая и совершенно обезоруживающая улыбка, от которой когда-то Бакуго хотелось лезть на стену, а теперь... теперь от неё просто становилось легче дышать.       — Завтра утром у нас генеральный прогон. — Изуку слабо рассмеялся, смахивая последнюю слезинку. — И если ты опять будешь бурчать на меня из-за пауз в пятом акте, я пожалуюсь Айзаве-сенсею, честное слово!       Кацуки шумно, рвано выдохнул, чувствуя, как невидимая бетонная плита наконец-то свалилась с его плеч. Уголок его губ против воли дернулся в ответной усмешке.       — Только попробуй забыть свой текст от волнения, задрот. — Хрипло отозвался Бакуго, пряча руки в карманы. — Я сам вышвырну тебя в зрительный зал.       Это была привычная грубость, но теперь в ней не осталось яда. Только неловкое, но искреннее облегчение.