The Sentinel

Крит. 1932год Дождь на Крите был не таким каким он помнил его в Карпатах. Он не столько лил, сколько висел в воздухе — тонкий, настойчивый, просачиваясь сквозь ставни и камень, тихо пронизав комнату влагой Джеймс стоял у окна, одной рукой опершись о холодную раму, и смотрел как тёмный склон холма растворяется в тумане. Где-то внизу море отвечало непогоде долгими, терпеливыми вздохами. Позади него комната погрузилась в ту хрупкую тишину, которая приходит лишь поздно ночью — после разговоров, после движения, когда даже огонь в очаге перестаёт притворяться, будто в нем есть сила продержатся до утра. Позади него среди сгущающихся теней кабинета Анджали уснула в кресле. Книга соскользнула и лежала у неё на руке, раскрытая наполовину. Один из котов устроился у неё на коленях с безоговорочной уверенностью хозяина; другой свернулся в изгибе её локтя, словно всегда там и был. Голова её чуть склонилась набок, темные волосы распустились, и лицо стало тем беззащитным, каким оно редко бывало наяву. Он посмотрел на неё. Недолго. Ровно столько, сколько нужно чтобы отметить как спокоен ее сон и опять отвернулся к окну. За эти годы он научился не смотреть слишком долго на то, что не может защитить. Мысль пришла сама, незванная, как всегда. Карпаты, лето, двадцать лет назад… Свет фонариков на воде. Ноты вальса разносится на теплом ночном воздухе. Запах примятой травы и чего-то другого, чему здесь не было места. Лаванда. Дамское духи. Он опять увидел ее. В полутени. Бледное лицо, темные локоны и высокий гребень на голове как корона. Розы. Джеймс на мгновение закрыл глаза. Двадцать лет. И всё же — первым возвращается именно это. Не лицо Жоржа. Не поляна. Даже не то что случилось потом. Розы. Пунцовые, редкие. Он до сих пор помнит , как пришла эта мысль- тихо и точно: У неё должно быть этих цветов. Он даже был доволен собой, что заметил. Вот что осталось занозой, до которой не дотянуться. Не страх. Даже не поражение. Ясность. — Я же видел, — тихо произнёс он. — Я видел, и всё же… Он не договорил. Потому что знал, чем заканчивается эта мысль. …и всё же ты опоздал. Позади него один из котов шевельнулся, издав мягкий, довольный звук. Анджали не проснулась. Огонь в очаге тихо осел. Джеймс стоял неподвижно. В памяти снова встала поляна — слишком светлая, слишком чистая под луной. Две женщины шли к нему, прекрасные той сверхъестественной, нечеловеческой красотой, которая должна была насторожить раньше, чем это случилось. В холодном свете луны обе не отбрасывали тени. А Жорж— Нет. Сюда память всегда пыталась вернуться — и здесь он её останавливал. Он давно понял: есть воспоминания, которые можно разбирать, и есть те, с которыми можно лишь жить, зная, что они неизменимы. Жорж относился ко вторым. И то что случилось позже было его виной. Джеймс опоздал. То мгновение, когда инстинкт раскололся на разум и желание, а его тело замерло не выбрав ни того ни другого. Он потерял тогда всего лишь несколько секунд. Но время, как он узнал позже, — единственная вещь, которая никого не прощает. Джеймс открыл глаза. Холод от стекла проник под кожу пальцев. Снаружи дождь усилился, размывая и без того скудный вид Позади Анджали слегка шевельнулась. Кот недовольно поправился. Книга выскользнула из ее пальцев еще на дюйм. Джеймс пересек комнату — тихо, привычно. Осторожно вынув книгу из её руки, он машинально посмотрел на заголовок. “Золотая Ветвь”. Тисненый венок из омелы на обложке поймал последний отблеск огня затухающего очага. Джеймс на мгновение задержал пальцы на странице, запоминая, где она остановилась, словно это имело значение. Для неё — имело. Джеймс поправил соскользнувший плед, медленно, чтобы не разбудить. Золотые глаза одного из котов вспыхнули мимолетным недовольством. Другой даже не шелохнулся. На секунду его рука задержалась на спинке кресла. Тепло. Дыхание. Простое, обыденное доказательство жизни. Что-то в груди сжалось — не резко, не больно. Просто ощутимо. “Мне было дано больше чем я заслужил”, — подумал он Джеймс отступил в тень. Огонь почти погас. Он присел, поворошил угли, подбросил полено. Пламя нехотя разгорелось, затем выровнялось. Свет и тепло медленно вернулись в комнату. Джеймс выпрямился и ещё раз посмотрел на Анджали — на её тихий, временный покой, на котов, на книгу, лежащую там, где он её оставил. На этот раз он смотрел чуть дольше. Не из слабости. Осознанно. Потом снова отвернулся — к окну, к дождю, к той части себя, которая не спит даже тогда, когда, казалос ь бы, уже нечего сторожить. Снаружи ночь ничего не ответила. Внутри он всё равно слушал.