ищите бога.

в квартире удушающе тихо. мысли в голове давят на виски изнутри, отдаваясь неприятной пульсацией в веках. плотно задернутые шторы не пропускали свет лучей заката, а тени в углах сбились в бесформенные кучи, и уставший разум воспринимает их не иначе, как последствия переработки. миша уже успел получить очередную порцию гневных причитаний от романова, от чего голова стала в разы тяжелее, а мысли спустились к горлу и стали медленно затягиваться в тугой ком, перекрывая поступление кислорода. заметив замершую в напряжении спину, саша расслабил хватку на чужих плечах и спустил ладони ниже, к лопаткам. прижал пальцы к сгорбленным выпирающим костям и тихо пробормотал: — тебе бы отдохнуть. пойдем. лежа сейчас на сашиных коленях, московский сильнее прижался к теплой коже под шеей и вновь задумался. раньше мысль отправить романова в командировку к себе, в москву, казалась правильной. будто одно только присутствие алексанра рядом больше, чем пару часов в неделю, поможет привести его в чувство и избавит от ощущения неизбежного, что кровожадно дышало в затылок. но, смотря на сложившуюся ситуацию, миша особой разницы, к сожалению, не видит. что за несколько сотен километров, что за несколько офисных кабинетов – все одно. саша все также волнуется, миша все также на грани – печально, в сущности. под тяжестью тревожных мыслей рассудок медленно разлагался, и предложение само стекло по горлу вверх: — саш, сходим в храм? от самого позднего до самого раннего воспоминания у миши было ровно две константы: кошка-москва и абсолютная вера. в счастливое будущее, в бога, в себя. и если в первое и последнее верилось с переменным успехом, то в боге москва никогда не сомневался. но он никогда не был уверен в истинном отношении саши к религии, поэтому столь резко просить о чем-то подобном до этого момента он не смел. на трезвую голову, хотя бы. рука в волосах приостанавилась и дыхание алексанра стало тише. его заминка привела мишу в смятение и он поспешил оправдаться. — ну, если хочешь. а так можно... — хорошо, если этого хочешь ты. миша резко замолчал и чуть приподнялся с чужих колен. легкий ответ, слетевший с чужих губ, несколько удивил его. московский, конечно, не ждал криков и резко-негативного отказа, но и получить настолько непринужденное смирение оказалось удивительно. — куда именно ты хочешь пойти? — послышалось сверху, а чужая рука вновь опустилась на лоб, несильно надавливая. движимый теплыми пальцами, миша опустил голову обратно на чужие ноги. — храм троицы живоначальной, давно там не был. *** вокруг безлюдно. тишина звенит эхом церковных колоколов в ушах, заставляя поежиться и неловко перейти на шепот в попытке не спугнуть наступившее безмолвие. белоснежные стены храма выглядывали из голых стволов сгорбленных деревьев, а зеленеющие купола и шатры возвышались на фоне серого неба. говорить и нарушать окружавшее их умиротворение не хотелось. александр сжал промерзшие пальцы в кармане и чуть склонил голову, сильнее кутаясь в теплый шарф. сгиб локтя приятна грела чужая рука, которая привычно уместилась сбоку. подойдя к массивным дубовым дверям, романов остановился вслед за мишей. тот не спеша выпустил его руку из захвата, наклонился чуть вперед и занес ладонь с крещенными пальцами ко лбу. в этот момент саше стало отчего-то тревожно, и он поспешил отвести взгляд, будто боялся помешать чему-то личному. миша не обратил внимания на его заминку и с легкой улыбкой придержал тяжелую дверь. внутри здания было также тихо. запах ладана и медленно плавящегося воска с каждым вдохом въедался в легкие все глубже, а теплый воздух спешно отогревал замерзшие пальцы и нос. можно было услышать, как послушница, прихрамывая, несет ведро в другом конце храма; как женщина за витриной церковной лавки тихо бормочет себе под нос; как собственное дыхание становиться тише, а выдохи – реже. саша всегда странно волновался, когда оказывался в подобных местах: то ли стыдился, то ли боялся. александр вообще редко когда ходил в церкви с желанием искренне покаяться, да и совсем не привык это делать. его действительно в бога верить не учили. по крайней мере, целенаправленно. бог присутствовал в его жизни только в чужих редких упоминаниях и собственных тихих мольбах в моменты крайнего отчаяния. поэтому, увидя, как михаил отошел чуть дальше вглубь храма, саша не стал мешать и придвинулся ближе к стене. единственный храм, в котром романов не чувствует себя чужеродно – храм-на-крови. он бывает там редко – когда доведется навестить константина – и никогда не молится. только молча стоит перед иконой и вспоминает-вспоминает-вспоминает. позже он обязательно доезжает до ганиной ямы, где стоит перед крестом до того момента, пока не начнет мутить. про бога он в этот момент, как правило, не думает. и все таки, романов от бога не отказывался. просто не думал о нем, как о чем-то неотъемлемом и важном в своей жизни. но все же, когда бог – единственное, вера во что позволяет надеяться на спокойное будущее, остается только молиться. а молитвы бывают совсем разными: по содержанию или, например, по эмоциональной окраске. они могут резать наждачкой глотку так сильно, что вместе с тихим шепотом прошения изо рта вытекает кровь. а могут собираться горькими слезами в уголках глаз, оставляя жгучие следы на щеках, пока капли аккуратно скатываются к сжатым в отчаянии губам. наверное, бог – это не что-то общее и определенное. он есть у каждого в голове, в самых разнообразных вариациях и интерпретациях. бог в сашиной голове давно уже умер. но сейчас саша смотрел на московского и думал, что если уж и верить в бога – то только как москва. остальное кажется александру настоящим богохульством. миша же верил по-особенному: верил искренне и чисто, без всяких помыслов. петербургу думается, что он – бог – действительно всеобъятный и всепоглощающий, поэтому он единственный, кому удается обхватить огромное количество мыслей в голове москвы. а еще он всепрощающий, поэтому мише вдвойне легко. он будто успокаивает, приглаживает, приучивает тревожное сумасшествие в голове столицы. закрыв глаза, миша почувствовал себя маленьким и отчего-то захотелось плакать. образы тревожили память, а губы по памяти двигались, складывая тихий шепот в определенные слова. каждый раз одно и то же: слезы и надежда, слезы и надежда. москве дано уже надо было перестать верить в существование кого-то всевышнего, кто способен помочь и спасти, но если на грани тошнотворной потери контроля над собой вера остается единственной опорой – стоит продолжать хотя бы надеяться.