Ледники растают — восполнится Иордан

– Товарищ лейтенант медицинской службы, разрешите доложить. – Докладывай. У юнца – недюжая для новобранца выправка, полная приевшихся канцеляризмов речь и непоколебимая в своей фанатичности уверенность в своей правоте: одним словом, долго не протянет – расходный материал под номером миллион первый. Влад пытается напороться взглядом хоть на одну его черту, но лицо новопреставленного рядового загодя покрыто саваном, а кайма его – Влада – взгляда занимается зеленью лазоревого оазиса: сказывается всенощный недосып. Сколько часов он бодрствует? Счёт – в самом деле – давно идёт на дни; и с каждым новым соблазн отказаться ото сна с концами проникает в мысли всё основательнее: один чёрт – ничего, кроме изувеченных советскойправдой тел, ему не снится. – …Я промыл осколочное спиртом из старой партии; солдаты жалуются на жжение, но – право дело – не в детском же мы саду: от щекотки выть. – Влад выныривает из чахоточного немыслия и фокусирует мерцающий, воспалённый взгляд на горлышке бутылька со спиртом; гнев берёт своё неспешно – с офицерской статью. Он перенимает флакон из обманчиво-статичных рук рядового, со скрипом скользит обезвоженными пальцами по разливам перфорированного пластика и выверенным движением плещет спирт в лицо напротив; шаг вперёд – ладонь поверх губ. Верезжащий – как хряк на убое – мальчишка привлечёт внимание гор, а у тех не одни лишь уши – ещё и украденные у Советов Тюльпаны. Влад держит мальца – как и подобает торакальному хирургу – в тисках; он смотрит на то выравнивающееся полотном, то казящееся в болевом припадке лицо, беззвучно смеясь – только такие лица он и запоминает. Голос расщепляется натрое: – Щекотки боишься? Полно тебе – не в детском саду. – Горлышко флакона покрыто вязкой изморозью, сам пластик вдвое разбух; любой поймёт, что дело – дрянь: спирт просрочен. – А теперь – слушай меня внимательно, сеченовский выкидыш; ещё раз посмеешь высраться на пацанов – пристрелю. Я здесь третий год к ряду –думаешь, генералитет не поверит, что ты шальную пулю разинутой глоткой поймал? Собирай свои пожитки и вали в штаб; на линии огня хватает людей, способных понять, когда препарат становится непригодным для использования – обойдёмся без тебя. Влад роняет корчащегося юнца на землю и офицерским шагом рвётся под навес пещеры, служащей взводу хлипким укрытием; вверх по сводам – тут и там – алеют застрявшие в камне снаряды, редкие отколовшиеся валуны преграждают путь. К какому бойцу он не бросается – все твердят одно и то же: – К командиру иди, к командиру; ему нужнее, а мы самикак-нибудь, сынок. Скользящий взгляд на погоны и – в меру дозволенного гористой местностью – громкий вопрос: – Товарищ майор, вы меня слышите? Моргните в подтверждение, –Влад усаживается рядом и принимается выуживать из сумки антисептический набор. – Моргнуть – моргну, но не по чести это – с лейтенантом по-хорошему не поздороваться; тем более – с медиком. – Мужчина салютует рукой, тут же добавляя с мягкой улыбкой на иссушенныхгубах: – К пустой голове не прикладывают, поэтому пока так –по-товарищески. Влад зеркалит измученную усмешку и наскоро отдаёт честь; всё же, офицеры – не рядовые, есть в них неискоренимые привычки бывших аристократов. “Слепое проникающее ранение в полость живота; края раны поражены биологическими агентами неизвестной этиологии; приступаю к первичной хирургической обработке. Необходимасрочная госпитализация,” – память на диктофоне стремительно заканчивается; нужно вычистить всё по возвращении. – Летаете, майор? – По погонам поняли? – Конечно; редко в пустыне голубые увидишь. – 979-й истребительный авиаполк. – Суворовец, значит. А перевели откуда? – Из Невского. – Надоело бомбить гражданских? – Вы проницательны. К слову, Константин. – Владислав; начальник медицинского пункта 108-ймотострелковой дивизии. – С Аушевым знаетесь? – Встречались. – Достойный человек; его народ горд им. – Вы, выходит, ингуш? – Никак нет, Владислав. Осетин. – Горячий… – Вы тоже. – …У вас нрав. Константин – ‘Костя, зовите меня Костя’ – залихватски улыбается: привычный Владу юмор, ничего выдающегося. Пока в СССР секса нет в помине, Афганистан отливает всеми оттенками порока, утопая в лучах ослепительно-чёрного солнца. – Вам, Костя, в госпиталь бы; я, конечно, обработаю, нанесу грамицидин, но… Сами знаете – мёртвому припарка, если пулю неизвлечь. – А вы, Влад, стало быть, не умеете? – Мне по уставу не положено. В глазах напротив плещется вязкое отвращение к слову; для Кости устав – что ветхозаветный апокриф: рудиментарная, но –тем не менее – почитаемая иными за истину вещица. Говорят, повстанца видно за версту, и, глядя глаза в глаза, Влад лишний раз убеждается в этой байке; где-то на дне расширившихся под действием морфина зрачков мерцает ещё бичуемое привычкой несогласие, которое – он знает – однажды приведёт к трагедии. Для таких лишь два пути – самовольно под пули или исподволь в подполье. – О чём размышляете? – Так заметно? – Ответьте на вопрос, лейтенант. – Во-первых, лейтенант медицинской службы, товарищ майор. Во-вторых, будьте добры – не лезьте под кожу, как стерильнаяигла, а то неровен час – поврежу чего вам. – Угрожаете? – Обещаю. Смеяться под обстрелом – что-то, что может сблизить похлеще любого разговора по душам. Они смеются, но в этом смехе – одна лишь невозвратность былого энтузиазма. Одна лишь обречённость.Они смеются, а за сводами пещеры догорает война; ещё неясно, когда она закончится и закончится ли вообще хоть для одного из них. В какой-то иной – невообразимой сейчас – реальности они могли бы провести вместе не считанные минуты, а года, но судьба неумолима, и всё, что им остаётся – крепкое рукопожатие через ступеньку вертолёта и ни к чему не обязывающее прощание: – Ещё свидимся, лейтенант. – Сомневаюсь. Выздоравливайте, майор.

***

– Осколочное. Боевик. Сухо, безэмоционально – не первые сутки на нескончаемой войне: зыбкая тень сострадательности – и та рассеялась под шквальнымогнём. Влад не винит медсестёр в недостатке такта – сам перестал запоминать имена и лица ещё на десятом часу первой смены. – Владислав Витальевич, чеченец ведь… – И? – Не положено наших латать; мы по радио слышали – не положено. – Радио – в окно, раненого – в смотровую. Операционные переполнены – и так по три параллельных проводим. – Но Ельцин… – …идёт нахуй. О чём ещё попиздим, пока пациенты подыхают? От стен больницы отражаются хриплые стоны бывалых бойцов и пронзительные крики – срочников. Влад тонет в какофонии жалоб и просьб; скользит отупевшим от усталости взглядом по грудам окоченевших тел; толкает дверь в пятую по счёту смотровую и – на долю секунды – глохнет. Словно за окном не горит выбранная по сердцу родина. – А вы всё такой же красивый, лейтенант. Звуки накрывают новой волной, обретая свербящее послевкусие, но сквозь их нестройный канкан пробивается гармоничный смех Кости. Влад хватается за его обрывок и цепляется, что есть силы, – так безнадёжно-обнадёженно. Это не объяснить тому, для кого война не сделалась единственной жизнью, – восторг от встречи с редким попутчиков, заставившим позабыть о её ужасах хотя бы на миг. – А вы всё такой же наглый. – Каждый день – потенциально последний; вдруг мы не свидимся завтра или через пару лет – будет упущением смолчать. – Сменили главнокомандующего? – Выбрал правду. А вы? Слышу же – перестали душить акцент. – Я выбрал свободу. – Получается, мы вновь на одной стороне. – Да. Что с вами? – Царапина. – Вижу – аж хлыщет. Позвольте. – Вам – что угодно. Костя позволяет – и перебинтовать, и упоенно делить дыхание, сцепив запястья хирургически-недвижимой хваткой ладони; и по столу распластать; действительно, Владу – всё, что угодно. Они вновь смеются под аккомпанемент из подвальных взрывов; смеются, хотя – по всем законам рационализма – смеяться не должны. – Ещё зайдёте, Костя? – На чай – вполне; по профилю не хотелось бы. Да и, говорят, дудаевцев лечить преступно. – Не в моём отделении. – Пальцы путаются в чуть отросших волосах. – Тогда непременно зайду. – Ещё свидимся, майор. Одно только – меня в Беслан переводят. – Точно свидимся, лейтенант.