Ad Mortem

Марк Хоффман не верил в призраков. Он верил в плоть, кровь, сталь и холодный расчет. Но когда он закрывал глаза, он всё ещё слышал этот звук — отвратительный, влажный хруст ломающихся костей и скрежет смыкающихся стен.

Стены в его новой квартире были бетонными и неподвижными, но Марку всё равно казалось, что они медленно сближаются. Он плеснул в стакан дешевый виски, даже не глядя на бутылку. Руки не дрожали — дисциплина превыше всего — но внутри всё стягивалось в тугой узел каждый раз, когда в пустой комнате раздавался случайный шорох. — Ты выглядишь паршиво, Хоффман. Голос прозвучал так четко, будто собеседник стоял прямо за плечом, обдавая затылок холодным воздухом.

Марк замер. Он услышал голос,который не должен был слышать. Мужчина медленно поставил стакан на стол, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который невозможно было заглушить алкоголем. Он не оборачивался. Он знал, что там никого нет. Страм мертв. Питер Страм превратился в кровавую кашу в той комнате-ловушке, которую Марк сам же для него и подготовил.

— У тебя всегда был плохой вкус в выпивке, — продолжил голос, теперь чуть ближе. — И в планировании своего будущего — тоже. Хоффман медленно повернул голову. В углу кухни, прислонившись к дверному косяку, стоял Страм. На нём была та же серая куртка, в которой он вошел в «игру», но теперь она была пропитана кровью, темнеющей в тусклом свете лампы. Его лицо выглядело странно неповрежденным, если не считать мертвенной бледности и взгляда — пронзительного, лихорадочного, того самого взгляда, которым он сверлил Марка в коридорах полицейского участка. — Ты мертв, — твердо произнес Хоффман, обращаясь к пустоте. Его собственный голос показался ему чужим. — Я в твоей голове, Марк. Это почти то же самое, что быть живым, только... теснее, — Страм сделал шаг вперед. Он не шел, он словно перемещался в пространстве, не издавая ни звука. — Каково это? Знать, что ты победил, но всё равно остаться проигравшим? Страм остановился в футе от него. Марк мог поклясться, что чувствует запах сырости и железа. Галлюцинация была пугающе детальной: он видел каждую ворсинку на его одежде, видел, как подрагивает кадык Страма, когда тот усмехается. — Ты сам виноват, — выплюнул Марк, наконец поворачиваясь к нему всем телом. — Джон давал тебе шанс на выживание,а ты выбрал послушать себя. У тебя проблемы с доверием,ты знаешь,агент? — Я выбрал правду, — отрезал Страм. Его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались ярость и странная, болезненная нежность. — А ты выбрал одиночество. Посмотри на себя. Великий наследник Пилы сидит в пустой коробке и дрожит от тени мертвеца. Страм протянул руку. Его пальцы выглядели длинными и опасно крепкими. Марк дернулся, инстинктивно ожидая, что рука пройдет сквозь него, как дым, но вместо этого почувствовал грубое, физически ощутимое давление. Тяжелая ладонь легла ему на плечо, сминая ткань рубашки и до боли впиваясь пальцами в мышцы. Холод был не призрачным — он был ледяным, как мокрый бетон. Марк почувствовал вес этой руки, почувствовал чужое присутствие так отчетливо, что по телу пробежала дрожь. — Мы теперь связаны, Марк, — Страм подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его свободная рука медленно поднялась, коснувшись щеки Хоффмана — грубо, шершаво, заставляя того затаить дыхание. — Я — твой единственный свидетель. Твой единственный судья. И я не уйду, пока мы не закончим эту игру до конца. Марк зажмурился, чувствуя на губах чужое дыхание. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь отогнать наваждение физической болью. — Исчезни. Когда он открыл глаза, в кухне было пусто. Но плечо всё еще ныло от недавней хватки, а на щеке горел невидимый след от холодного прикосновения. Марк глубоко вдохнул. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он знал, что это только начало. Страм не собирался давать ему покой. Страм собирался обладать им так, как не смог при жизни — и на этот раз стены его собственного разума не могли защитить Марка от этой пытки.