Дьявол любит небо

Их вечер шёл как никогда хорошо. Макс уже в который раз выигрывал партию в покер, лишь скалясь на новые подначивания Норриса. Вечер уже стал перетекать к полуночи, они были изрядно пьяны, но ноги, натренированные к таким выкрутасам, держали своих хозяев, не давая совершить французский поцелуй с полом элитного заведения. Он опять парирует, выкладывая роял-флеш, наблюдая, как у соперника сводит скулы в негодовании и гневе. Когда они решили пересидеть свой марафон и просто выпить, Макс решил осмотреть сменившийся пейзаж. Это было самое элитное казино Монте-Карло, здесь собирались все сливки этого прогнившего насквозь клочка земли. Они собирались здесь с британцем каждую пятницу, освобождая голову от ежедневного бубнежа очередного переговорщика. Он ведёт взглядом по углам, натыкаясь то на ослепительно блестящие юбки, что не прикрывали и пятидесяти процентов целомудрия, то на мерзкие парочки, что не могли терпеть и зажимались по ужасным углам. Трель голоса Ландо уже, кажется, слилась с его барабанными перепонками, оповещая о прибытии нового топлива для их веселья. Он выпил виски практически залпом, снова облизывая глазами зал и прикидывая, во что они снова могут сыграть. И тут его взгляд наткнулся на новую, ранее неизведанную фигуру. Ровная спина была прикрыта мягким белым мехом, ноги прикрывала алая, практически кровавая шёлковая ткань платья, и тут фигура сменила позу: ноги, невозможно длинные, с ровным загаром, вытянулись в элегантную линию. И, как вишенка на торте любого футфетишиста — классические лабутены. Девушка сидела к нему спиной, но он уже ощущал, как приятно ложатся русые локоны между пальцев; его мозг, разодорённый и пьяный, представил, как приятно от неё пахло, какой у неё голос. И, похоже, он слишком зациклился на разглядывании девушки, что Норрис практически оторвал ему руку, стараясь привлечь внимание друга. — Алооо! Земляя призываает Ферстапенаа! — Заткнись, я не глухой. — Зато ты, похоже, нашёл себе занятие поинтереснее. — британец начал скалиться и хихикать, и этот гнусный смех стал его раздражать. — Иди в задницу! — Ну реально, давай, лев, действуй! — Я не настроен сегодня на какие-либо приключения. — Как хочешь. — британец наливает себе ещё порцию и тут вспоминает, что хотел сказать. — Кстати, часа через два, плюс-минус, два моих друга подтянутся, если ты не против. — Мне похуй, зови хоть президента. Их алкотрип продолжился. Они обошли, кажется, все автоматы и каждый стол для карточных игр, и он бы продолжил, если бы естественное желание его организма избавиться от выпитого совсем не пригвоздило его к месту. Он кинул Норрису, что отойдёт, и, оставив того отходить за столиком, направился в уборную. Голландец ещё заметил, что манящая его фигура исчезла, хотя девушка весь вечер просидела за барной стойкой, ни разу не шелохнувшись. Ноги уже начинали сдавать, его шатало, и самое лучшее, что он решил сделать, — это упереться лбом в стену. Глаза, похоже, были солидарны с ногами, да и в общем с телом, и стремительно пытались заставить хозяина принять менее головокружительное положение. Закончив, он кое-как дошёл до раковины, холодная вода никак не улучшала ситуацию, а из забвения его вывел звук открывающейся двери. Макс посмотрел на пол за собой и увидел знакомый кровавый шёлк — брови мгновенно поползли на лоб. — Дев-вушка, эт-то мужс-ской туалет. — М. Пьяный мозг сейчас был сосредоточен на том, чтобы вывести хозяина из транса, а не на указании, кому где опорожнять душу. Но вот в какой момент он проморгал то, что теперь его прижимали к зеркалу, он отследить не смог. Он по инерции начал вырываться, но девушка оказалась неожиданно не только выше, но и сильнее него. — Шшш, ты же не хочешь, чтобы все узнали, какой ты громкий. Мягкий баритон с явным британским акцентом прокатился через каждый его рецептор, вызывая стаю мурашек от стоп до волос. Он через силу поднял голову и наткнулся на выразительное лицо. Губы горели алым, очерченные и пухлые; на секунду в голове Ферстаппена проскочила мысль, что они должны быть до одури мягкими. Но самое выразительное были глаза — они занимали чуть ли не всё лицо, подведённые карандашом и с длинными ресницами; он смотрел и начинал тонуть в этих бирюзовых колодцах. Но наваждение сразу улетучилось, как только пришло ощущение чего-то, что нагло ощупывало его ширинку. Макс начал попытки вырваться из цепких рук, но женщина держала крепко, прижав его руки к стеклу. — Ты такой милый, когда осознаёшь, что контроль больше тебе не принадлежит. Он слышал откровенное издевательство: эта тварь не просто хотела секса — ей нравилось его унижать, а это последнее, что Ферстаппен позволит даже будучи под алкогольным одеялом. — УБЕРИ РУКИ! Но его тирада обрывается, прикрытая чересчур сильной для женщины ладонью. — Если ты будешь так кричать, сюда сбежится половина этих уродов, поэтому, малыш, прикуси свой длинный язык и наслаждайся. Рука исчезла, но облегчения это не принесло. — ПОШЛА НАХЕР... НГХ! — он дёрнулся настолько сильно, что край раковины, скорее всего, оставил ему синяк. Макс вцепился в руку мучительницы, но с каждой попыткой давление становилось невыносимым. Он был в максимально проигрышном положении: его пьяный мозг не мог нормально координировать движения, и у него получалось только беспомощно пытаться вырваться. В итоге непродолжительной войны та всё же добилась своего, и это короткое движение выбило из голландца резкий свист, больше похожий на писк пойманной мыши. — Какая прелесть, — получив желаемое, она продолжила экзекуцию. Голова шла кругом кардинально, каждую секунду его тело увеличивало желание увеличить площадь контакта. Но вторая рука сжала его бедро, не давая и миллиметра свободного пространства для манёвра. — Если ты хорошо попросишь, я дам тебе то, что ты хочешь. От этого мурчащего тона его чуть не вывернуло. Он никогда не давал женщинам штурвал управления ситуацией, всегда ведя каждую на своих условиях. И сейчас, когда какая-то наглая тварь решила, что она правит балом, Макс всё больше хотел показать, что бывает, когда идут против его воли. Но не успевает он сделать хоть что-то, как металлический щелчок разносится по небольшому пространству. Он вскидывает голову и видит, как его руки опоясывают отливающие серебром наручники — не для игр, а настоящие, те, которые без ключа хер разорвёшь. — Ты совсем ахуела!? Несмотря на затуманенное сознание, он делает выпад, целясь затылком в нос нахалке, но его ведёт, и он на подкашивающихся ногах просто наваливается на тело за собой. — Non-non-non, так нельзя, я же по-доброму с тобой, — она тяжело вздохнула и спустя секунду продолжила. — Лучше было играть по моим правилам, малыш. Он не успел опомниться, как его, возбуждённого, злого и пьяного, вталкивают в узкую кабинку, разворачивая и прижимая его лицом к двери. Резкая смена положения выбила у него весь воздух, и, когда он уже хотел высказать всё, что думает, рука снова сжала его член через бельё, сразу задавая убийственный темп. Голландец уже начинал задыхаться, перед глазами начинал плясать фейерверк из вспышек удовольствия, которое подогревало опьянение, уже непонятно от чего. Пусть ему не нравилось, что перехватить контроль не получалось, но он должен признать — эта дама была неимоверно осведомлена о мужской физиологии, и от каждого нового движения он ловил новый приход. Он старался сдерживать стоны как мог, предплечье уже было истерзано до синяков, но это волновало его меньше всего — в голове стали проноситься волны приближающегося взрыва. — Стой! — он кое-как смог проговорить это, сам удивляясь тому, как его голос дрогнул, срываясь на тихий фальцет. Но мучительница была непреклонна. Короткое царапающее движение по головке стало сокрушительным для него — Макса согнуло настолько, насколько позволяла его позиция. — Бляяяяахть! — его трясло, как от удара током. Каждый нерв был раскалённым прутом, что расплавлял мышцы, суставы, кости. — Хватит, подожди! — Ты слишком хорошенький, чтобы я хотел остановиться. — Что... — ему точно показалось. Показалось ведь? — Не бойся, малыш, я только доставлю тебе удовольствие, не более. Это всё было абсолютно сном, он не мог принять то, что заведомо стандартный и надёжный план по охмурению трещал по швам, как старая рубаха. Когда тёплая кожа прикоснулась к его шее, Макса пробил такой разряд, что он невольно охнул, пытаясь уйти от прикосновений. Но это продолжалось — губы не исчезали, а к ним присоединился влажный язык, который исследовал его кожу везде, где можно было дотянуться. Когда зубы впились в его плечо, из груди вышел только хрип. — Аах! — Шшш, ты прекрасно справляешься. — Хватит... — Ну нет, ты слишком долго изводил меня. То, что произошло дальше, не входило ни в какие шаблоны. Нет, теперь ему точно не показалось — ему в бедро либо упиралось ружьё, либо это был обыкновенный мужской член. От неожиданности он аж икнул, застыв, как олень в свете фар. — Малыш, расслабься, обещаю, тебе понравится. Этот мурлыкающий тон был пыткой, каждая буква словно камертон разбивалась о его сознание гигантской волной, но мозг теперь не мог отвлечься от члена, что продолжал упираться в него, даже не скрываясь. Он уже начал думать, что, может, его пронесёт, как его ухо обжёг ненавистный шёпот. — Я так долго ждал, так долго хотел выловить тебя из потока этих ущербных. Ты даже представить себе не можешь, насколько ты прекрасен. Они все видят только твои деньги, твоё тело, но никто не хочет увидеть тебя. А я вижу. Вижу, как тебе мерзко от всего этого, как желание контролировать давит на тебя. Позволь мне дать тебе то, чего ты желаешь уже столько времени. И каждая фраза, каждое слово сопровождалось тягучими, до невозможности движениями по члену. Ему было невыносимо, когда кто-то так филигранно пробирается к нему в голову, и он никогда не признается даже себе, что ему и правда тяжело нести всё это на своих плечах, желая хоть на секунду оказаться просто тем, кого любят без вопросов и требований — просто за факт существования. Но даже сейчас он врёт сам себе, продолжая попытки оттолкнуть, и лишь когда его брюки с концами упали к туфлям, а к заднице прикоснулись холодные и в чём-то мокром пальцы, он затих, кажется, даже перестал дышать. Ноги были напряжены так, что их иногда хватала короткая судорога. И когда одна рука, всё ещё находящаяся в шёлковой перчатке, сжала его ягодицу и оттянула в сторону, он снова резко дёрнулся, но и эта попытка была намертво заблокирована. — Если ты расслабишься, то обещаю — ты почувствуешь самые незабываемые ощущения. От холода смазки он рефлекторно сжался, и тогда вторая рука опять дотронулась до его члена, по новой начиная сладкую пытку. И если его разум хотел продлить удовольствие подольше, то вот тело самого Ферстаппена было иного мнения — вымотанное и разнеженное, оно предаёт его, и Макс, с высоким задушенным стоном, кончил прямо на шёлковую перчатку. — Ну как же так, — обиженно тянет голос. — Неужели ты такой нежный? Он разворачивает голову и практически плюёт в лицо собеседнику. — Д-да пош-шёл ты, извращенец ёб-банный! Он надеется найти хоть что-то похожее на совесть в чужих глазах, но там только похоть — чёрная, бездонная, вязкая, как патока. Он приходит в себя только тогда, когда внутри него оказывается один тонкий, словно у пианиста, палец. Тело сразу пытается вытолкнуть незваного гостя, но настойчивость конечности выбивает все возгласы подсознания. — Такой податливый, такой хороший. Мой! К первому пальцу присоединился второй, и темп стал безжалостным. Чавкающие звуки отбивались от стен, затягивая в его животе тугой, раскалённый узел. К этому новому ощущению снова присоединилась рука — от этого коктейля ему хотелось биться головой о стены, это было слишком… слишком хорошо, слишком точно. Ему казалось, что лучше быть не может, но пальцы внутри него нажали на что-то, и Макс просто подавился воздухом, широко раскрывая голубые, как летнее небо, глаза. — Наконец-то. Его мучитель только радуется, и с этой секунды пальцы проходятся по этой точке снова и снова, выбивая из голландца уже не стоны, а скулёж, такой стыдливый для его положения. Он скрёб дверь кабинки, сдирая ногти — это было слишком хорошо, несравнимо с тем, что было с каждой женщиной, с которой он спал. Узел затягивался всё туже, грозя взорваться снова. — С-стой, я... я сейчас! — Не время. Пальцы кольцом смыкаются у основания, и из его рта несанкционированно вырывается всхлип, который только подстёгивает человека за ним. Он хнычет, не понимая, почему удовольствие исчезло. — Тише, котёночек, я дам тебе то, что ты хочешь, но для этого нужно хорошо попросить. Руки поглаживали его бёдра, то и дело щипая и сжимая напряжённые мышцы. Нос ведёт по нежной шее, зарываясь в пахнущие глубоким, густым хвойным одеколоном волосы. Ждал. Сколько он ждал этого. Пусть он не так представлял это, пусть не с таким исходом был его план, но это было больше, чем ноль. Ну ничего, он уже пустил корни сомнения в эту светлую головушку. Ему самому уже нетерпелось вкусить это прекрасное чувство своеобразной власти. — Обещаю, я не сделаю тебе больно, никогда. — Пошёл нахер! — Хм, хорошо. — как бы голландец ни огрызался, он оставался спокоен и собран. Максу не нравился такой расклад: он в наручниках, без брюк и белья, Норрис где-то в зале кутит и, похоже, забил болт на его исчезновение. Но ему приходится прикусить язык, когда он чувствует, как ко входу прижимается что-то явно больше двух тонких пальцев. — Что ты... — Шшш, всё будет хорошо. Но, несмотря на уверения в том, что ничего ужасного не произойдёт, на его рот ложится рука уже без перчатки, зажимая, чтобы Ферстаппен не издал ни звука. Это было медленно, миллиметр за миллиметром, он чувствовал, кажется, каждый дюйм чужого члена, что продолжал заполнять его, безоговорочно погружая в пучину безумия. Когда последний клочок кожи скрылся в его естестве, он попытался сделать вдох, но первый толчок — длинный и тягучий — выбил попытки на любое другое движение. Теперь ему было мало: мало тепла, мало контакта, мало трения, мало того огня, что сжигал всё на своём пути. Он неосознанно начал подаваться навстречу, но был остановлен жёсткой хваткой на своих бёдрах. — Нет, малыш, ты должен заслужить свой любимый контроль. В следующую секунду толчок стал более резким. Он попытался схватить воздух, но получился только хрип, переросший в короткий стон. Темп стал нарастать — это был уже не акт хоть какой-то любви, а быстрое и сумасшедшее соитие, подкрепляемое тихими рычащими стонами его личного дьявола прямо на ухо. Его вжимало в эту бедную дверь и одновременно возносило в небо похлеще виски. Он уже не думал о том, что происходит — его просто растворяло в этом экстазе. — Тебе хорошо, котёнок? Он не мог ответить — его развозило слишком сильно, чтобы язык смог хоть как-то двигаться. Но его молчание, похоже, не понравилось собеседнику. Его схватили за волосы, и теперь его голова была запрокинута, и его глаза были пленены двумя яркими безднами. — Я хочу слышать тебя, малыш, поэтому ответь: тебе хорошо? — Дааааах! — его лицо исказилось в гримасе неприкрытого экстаза. Но он резко распахнул глаза, когда головка врезалась прямо в ту самую точку, после которой голова взрывалась; он издал громкий стон, из-за чего ему резко закрыли рот. — МММ! — Тише, я хочу, чтобы тебя слышал только я. Ты мой, малыш, только мой! Теперь ритм сорвался на сумасшедший: его развернули и нагнули, заставив упереться руками в бачок. Дышать было невозможно, двинуться — нереально, весь его мир сжался до губ на его затылке и до члена, который продолжал таранить его внутренности, унося всё дальше в забвение. — Ты такой молодец, котёнок, так хорошо меня принимаешь. Ощущение тёплого дыхания сменилось резкой болью. Его шея горела от укуса, и в противовес боли был тёплый, влажный язык. Он раскрыл рот в немом крике, от переизбытка эмоций, и с новым электрическим разрядом он кончил, судорожно сжимаясь вокруг чужого естества. Но мучитель и не думал останавливаться, каждым новым рывком продлевая его оргазм. — Хва... хваатит... Я не-н-не могу б-больше! Но его не слушали. Толчки стали ещё мощнее, и его снова впечатали в дверцу. Хаотичность происходящего сводила с ума, запах секса и дорогого одеколона пропитал их, кажется, насквозь. Ферстаппен начал чувствовать, как толчки стали слишком хаотичными, рваными, и это заставило его напрячься. Через мгновение он ахнул от резкой пустоты, и тело, потерявшее опору, рухнуло на пол, по инерции хватаясь за длинные ноги, но в следующую секунду его схватили за волосы и откинули голову назад. — Будь послушным мальчиком и открой ротик, малыш. Под давлением его губы разошлись и обхватили горячую, чуть солоноватую плоть. Горло стало распирать, слюна пачкала подбородок, срываясь на брюки, челюсть начало сводить, но член продолжал свою пытку. Но в один момент всё закончилось, и горячий поток толчками стекал прямо ему в глотку. Он хотел отстраниться, но его вжали лицом прямо в лобок; лишь через некоторое время, когда кислорода уже не хватало и он стал царапать чужие бёдра, его с пошлым смешком оторвали от члена. Он хватал воздух, как сумасшедший, всё ещё ощущая горьковатый привкус чужой спермы. Он не мог поверить, что всё это произошло, что это произошло с ним, но всё же он был здесь — с испачканными брюками, в мятой рубашке, с наручниками на руках и с красным лицом. Он сидел на полу, прижавшись виском к прохладной стене, и, когда к его щеке прикоснулась тёплая ладонь, его прошила дрожь. — Такой милый. Это было последнее, что он услышал, прежде чем этот человек поправил помаду, платье, снял с него наручники и с кошачьей грацией ушёл. Он остался один, мысли роились мерзкими мухами. Голландец поднялся и кое-как привёл себя в порядок; хотелось выпить — нет, не так — хотелось нажраться, в слюни, забыться, забыть факт того, что ему это понравилось. Он вывалился из уборной и, найдя глазами друга, направился к нему. Ландо, завидев друга, начал что-то лепетать, но он схватил бутылку джина и хлестал его буквально из горла. Он упал лицом на стол, слушая беспокойный голос друга. Но в одну секунду тот замолчал и радостно что-то прокричал. — Макс, знакомься, это Оскар, я говорил, что к нам подойдут два товарища. Кстати, а где Джордж? — Он паркуется. Ферстаппен что-то промычал, но голову не поднял. Через несколько минут раздался «новый» голос: — Знакомься, это Джордж Рассел. Макс поднял голову и обомлел. — Приятно познакомиться, — проговорил голос и уже в конце, чуть тише, добавил: — Малыш.