Огненный бич для Унголиант

Тьма, навалившаяся на Валинор после гибели Древ, была не просто отсутствием света, но осязаемой, удушливой пеленой, в которой тонули крики и надежды. У подножия мертвого холма Эзеллохар, где собрались Валар, царило тяжелое молчание, прерываемое лишь всхлипами Йаванны. Она стояла, касаясь почерневшей коры Тельпериона, и ее голос дрожал, когда она обратилась к застывшему в тени Феанаро. — Свет живет теперь только в твоих творениях, сын Финвэ, — произнесла она, и ее слова прозвучали как мольба. — Дай мне Камни. Только так я смогу исцелить раны мира, прежде чем тьма станет вечной. Феанаро стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Его глаза, когда-то сиявшие ярче звезд, теперь казались двумя углями, тлеющими под пеплом гнева и подозрения. Он чувствовал на себе взгляды всех Стихий, но тяжелее всего ощущалось присутствие Тулкаса. Могучий Вала подался вперед, его золотая борода заискрилась в слабом, призрачном сиянии, исходящем от самих Валар. — Слышишь ли ты, эльда? — прогремел Тулкас, и его голос отозвался гулким эхом в пустых чертогах. — Речь идет не о твоей прихоти, а о спасении Амана. Не медли и не заставляй нас ждать. Феанаро медленно повернул голову к Тулкасу. На его губах заиграла горькая, почти вызывающая улыбка. Он видел в глазах Вала не просьбу, а требование, которое казалось ему верхом несправедливости. — Ты говоришь о спасении, Смеющийся, — негромко ответил Феанаро, и в его голосе послышался звон стали. — Но понимаешь ли ты цену? Ты требуешь, чтобы я сокрушил дело всей своей жизни, то, что никогда не будет создано вновь ни в этих землях, ни за их пределами. Тулкас сжал кулаки, и воздух вокруг него задрожал от сдерживаемой силы. Он сделал шаг к эльфу, возвышаясь над ним, как золотая гора. — Твои Камни — лишь горсть хрусталя перед лицом беды, постигшей нас, — отрезал Тулкас. — Или ты мнишь себя равным тем, кто воздвиг эти горы? Отдай их добровольно, пока мы еще просим. Феанаро не отступил. Он вскинул подбородок, и его взгляд встретился с яростными глазами Вала. В этот миг в кругу судей воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршит пыль под сапогами воинов, стоящих в отдалении. Феанаро чувствовал, как внутри него закипает тот самый огонь, который дал ему имя, и этот огонь сейчас был направлен не против врага в тенях, а против тех, кто называл себя защитниками мира. В этот миг из теней вынырнули гонцы из Форменоса, и весть о гибели короля Финвэ, об осквернении крепости и похищении Сильмариллов пронеслась над собранием холодным ветром. Воздух зазвенел от горя, но Феанаро, чей лик в одно мгновение стал белее снега на вершинах Таникветиль, не склонил головы. Он медленно перевел взгляд с замершей Йаванны на Тулкаса, который все еще возвышался над ним, сжимая пудовые кулаки. — Так что, могучий Вала? — голос Феанаро теперь резал тишину, как отточенное лезвие. — Кажется, Камни требовать тебе придется не у меня. Раз уж ты не сумел вколотить в своего темного брата достаточно совести и разума. И вообще, где ты был, пока темная тварь и проклятый Моринготто губили Древа? Упивался нектаром в своих чертогах? Как отважно. Что ж, докажи, что ты не окончательно расслабился в этом покое, которым вы так гордились. Лицо Тулкаса налилось багровым гневом. Его борода заходила ходуном, а очи вспыхнули нестерпимым золотым светом, от которого окружающие Ваниар невольно зажмурились. Оскорбление, брошенное эльфом прямо в лицо победителю Мелькора, ударило больнее, чем любое оружие. Тулкас шагнул вперед, и земля под его ногами отозвалась глухим стоном. — Ты смеешь говорить мне о чести и битве, мастер Камней? — проревел Тулкас, и этот крик заставил содрогнуться стены Вальмара. — Да я! Да я его сейчас из-под земли достану! Я вырву его из самой глубокой бездны, куда он посмел забиться! Он узнает, каков на вкус гнев Астальдо, когда я доберусь до его черной шеи! Феанаро стремительно рванулся в сторону, хватая из рук подоспевшего верного слуги свой длинный меч в богатых ножнах. Он обернулся к беснующемуся Вала, и в его глазах горело безумие пополам с ледяной решимостью. — Мой отец пал от его руки! Мои Камни в его когтях! — выкрикнул Феанаро, перекрывая гул голосов. — Я не останусь здесь слушать ваши причитания! Я имею право быть там, где решится судьба моего наследства. Если ты действительно так скор на расправу, Тулкас, то не оставляй за спиной того, чья кровь взывает к мести! Тулкас, не помня себя от ярости и желания немедленно доказать свою мощь, схватил эльфа за пояс. Одним могучим движением он вскинул Феанаро себе на плечо, словно тот был легким охотничьим соколом. Феанаро едва успел прижать к себе меч, как мир вокруг него превратился в смазанную полосу золота и тени. — Держись, сын Финвэ! — выдохнул Тулкас, и в этом выдохе слышался шум бури. — Ты увидишь, как рушится тьма! Вала сорвался с места, не дожидаясь ни совета Манвэ, ни плача Йаванны. Огромными прыжками он понесся на север, в сторону Арамана, туда, где за горизонтом еще тянулся черный шлейф Унголианты. Ветер бил Феанаро в лицо, свистя в ушах, а под ним перекатывались стальные мышцы разгневанного божества, несущегося навстречу первой битве этой новой, сумеречной эпохи. * * * Свист ветра и гулкие удары сердца Тулкаса слились для Феанаро в единый ритм. Когда они достигли северных пустошей Ламмота, тьма там была плотной, как деготь, и прорезали ее лишь истошные, нечеловеческие крики. Тулкас затормозил так резко, что пыль и камни взметнулись ввысь. Перед ними, в низине между скал, разворачивалось зрелище, способное лишить разума: исполинская паучиха Унголиант, раздувшаяся, после поглощения света Древ и Звездных Колодцев, до размеров массивной горы, оплетала липкой черной сетью фигуру, бьющуюся в коконе. Мелькор, величайший из падших, теперь выглядел лишь жалкой добычей, задыхающейся под тяжестью облепившей его мути. Тулкас, не тратя времени на слова, сбросил Феанаро с плеча и с яростным ревом кинулся в самую гущу теневой пряжи. — Нашлась-таки тварь по зубам! — проревел он, обрушивая кулаки на многоглазую голову Унголиант. Но паучиха, испившая почти весь свет мира, не собиралась отступать. Она брызнула едкой, ядовитой слизью, и Тулкас, чей смех всегда был его защитой, вдруг запнулся. Липкие нити в мгновение ока опутали его мощные руки, затягиваясь тем сильнее, чем больше он рвался. Астальдо, привыкший к честному бою, оказался бессилен против этой живой пустоты, которая начала вязнуть в его собственной золотой ауре, пытаясь поглотить и ее. Балроги, привлеченные криком своего господина, показались в расщелинах скал. Огненные бичи замерли в воздухе. Готмог, их предводитель, застыл, видя, как Унголиант перемалывает своими жвалами само пространство, едва не заглатывая разгневанного Валу. Демоны ужаса попятились, не решаясь вмешаться в схватку, где само божество захлебывалось в тенях. Феанаро, поднявшись с земли, сжал рукоять меча, но тут же понял: сталь здесь не поможет. Глядя на то, как Тулкас барахтается в коконе, а Мелькор уже почти скрылся под слоем черного плевка, он ощутил ледяную ясность. Если эта хтонь сожрет обоих, Сильмариллы исчезнут в ее чреве навеки. — Стоите, как испуганные тени! — выкрикнул Феанаро, бросаясь к ближайшему скальному выступу, где замер Готмог. — Дай сюда, трус рогатый! Прежде чем балрог успел осознать наглость эльфа, Феанаро движением, полным отчаяния и ярости, вырвал из его когтистой лапы пылающий огненный бич. Пламя демона обожгло эльфу руки, но он даже не поморщился. Развернувшись, он полоснул огненным хвостом по ближайшему пологу паутины. Черные нити, сухие и пропитанные злобой, вспыхнули мгновенно. Унголиант, не ожидавшая атаки огнем в самый разгар трапезы, взвыла. Феанаро, маленький и невероятно верткий, метался вокруг ее раздутых лап, поджигая сеть везде, где мог дотянуться. Пламя балрога оказалось именно тем ядом, который паучиха не могла переварить. Охваченная ужасом и болью, она отпрянула от Тулкаса, роняя капли черной крови, и, сминая скалы, бросилась в бегство на юг, оставляя за собой шлейф гари. Тулкас, тяжело дыша, рванул остатки обугленной паутины. Его золотой плащ был безнадежно испорчен, а в глазах вместо привычного веселья читалось ошеломление. Феанаро, отбросив догорающий бич, подбежал к нему. — Помоги, — бросил эльф, указывая на неподвижный кокон, в котором застыл Мелькор. Тулкас подошел и одним ударом ноги перевернул замотанного врага со спины на живот. Слышен был лишь сдавленный стон Мелькора. Феанаро не медлил. Его меч, омытый светом, вонзился в то место, где сквозь серую муть пробивалось едва заметное, но яростное сияние. Рассекая слои паутины, Феанаро увидел черную, охваченную священным огнем ладонь. Камни жгли плоть врага, но он продолжал сжимать их в предсмертной хватке. Феанаро с трудом разжал полусожженные пальцы Мелькора, забирая свое сокровище. Тулкас вытер пот со лба и мрачно посмотрел на распростертого врага, который выглядел как груда грязного тряпья. — Пошли нафиг отсюда, — прохрипел Вала, пошатываясь. — Этого в Мандос сейчас не потащу. Что-то я не в форме после того, как почти стал чужим ужином. Мощи в клятой хтони было больше, чем во всей этой пустоши. Он навис над Мелькором, и в голосе его прорезалась прежняя сталь. — А ты не радуйся, Черный. Я за тобой еще вернусь. Дай только отдышаться. Вала и эльф, оба тяжело дыша, зашагали прочь, оставляя позади удушливый смрад выжженной паутины. Балроги медленно, опасливо вышли из теней к своему господину. Готмог, глядя вслед удаляющимся фигурам, потрогал пустую ладонь, где еще недавно был его бич. Он перевел взгляд на Мелькора, который пытался выплюнуть паутину. — Слышь, Владыко, — глухо произнес демон, помогая Мелькору сесть. — Я с эльфами воевать не буду. Они же бешеные напрочь. Ты видел, что этот творил? * * * Тишина, воцарившаяся у подножия мертвого холма Эзеллохар, была иной, чем прежде. В ней не осталось гнета безнадежности, лишь тяжелое, осязаемое ожидание. Тулкас стоял, широко расставив ноги; его некогда золотые одежды после Ламмота были измяты, перепачканы копотью и клочьями липкой серой паутины. Он выглядел изнуренным, но в его позе по-прежнему читалась несокрушимая мощь. — Я сказал — как мастер решит, так и будет, — голос Тулкаса гулко разнесся над безжизненными равнинами. — У меня перед ним долг жизни после того паука. Так что ты, герой, сам решай. Твой свет значит твой. Решишь в сундук закрыть — Тулкас обвел тяжелым, предостерегающим взглядом круг Валар и замерших в отдалении эльдар — никто не возразит. Ну, при факелах жить будем. Феанаро стоял перед ним, прижимая к груди ларец, в котором пульсировало триединое пламя. Ожоги на его руках, оставленные огненным бичом и сгорающей паутиной, еще саднили, но он, казалось, не чувствовал боли. Его взгляд, прежде метавшийся от подозрения к гневу, теперь был ясным и пугающе спокойным. Он посмотрел на Тулкаса, затем перевел взор на почерневшие стволы Древ, на Йаванну, чьи руки все еще покоились на мертвой коре, и на Ниэнну, чьи слезы омывали корни Тельпериона. — Ты признал этот долг, Тулкас, — продолжал Феанаро, поднимая взгляд на великого воителя. — И ты позволил мне самому сокрушить врага, когда другие лишь сомневались. Если бы я отдал их под принуждением, это было бы насилием. Но сейчас... Он замолчал на мгновение, и рука его, покрытая ранами от ожогов, твердо легла на один из Камней. — Я не стану закрывать их в сундуке. Но и разбивать их не дам. Моя работа закончена, и она превзошла меня самого. Если Йаванна верит, что в них теплится жизнь для этих мертвых гигантов, пусть берет их. Но не как дань, а как дар того, кто видел, на что способна тьма. Он сделал шаг вперед и протянул раскрытый ларец ошеломленной Йаванне. — Бери, Дарительница Плодов. Пусть они не вернут прошлое, но осветят то, что предстоит взрастить. Ибо я видел, как даже сильнейший в Эа едва не стал ужином паучихи, видел трусость самих демонов гнева, и теперь знаю: чтоб сберечь Истинный Свет, иногда за него приходится сражаться с непосильным и побеждать там, где это немыслимо. И это под силу только тем, кто любит этот Свет больше жизни.