Проклятый блокнот

В воздухе убежища стоял густой запах старого пергамента, влажного камня и металлический, резкий запах крови, которую Николай принёс с собой с задания. Фёдор не поднял глаз. Ему это было не нужно. Неровный, ритмичный стук ботинок по половицам, звук, никак не желающий слиться в предсказуемый ритм, был более чем достаточным сигналом. Николай вернулся. «Федя! Ты скучал по мне? Меня долго не было!» Дверь с грохотом открылась. Николай стоял на пороге. Края его плаща были слегка опалены. Его серебряная коса распустилась, волосы полностью спутаны. Обычные последствия работы. Он ухмылялся этой своей широкой, маниакальной ухмылкой, пропитанной постоянным притворством. Ручка Фёдора продолжала размеренно скользить по пожелтевшим страницам блокнота. Николай недоумевал почему же это было перо, учитывая всю эту фальшивую старомодность брюнета. Единственным ответом Гоголя за целую минуту было шкябонье кончика ручки о бумагу. «О, какой холодны ответ! Зима в Норвегии теплее, чем твоё сегодняшнее приветствие», — вздохнул Николай, плюхнувшись на облезлый диван напротив стола Фёдора. Он свесил ноги с подлокотника, раскачивая их взад-вперед. «Кстати, миссия прошла успешно. Хотя «успех» — такое скучное слово. Это было настоящее зрелище. Трагедия в трёх актах! Конечно, не лучшая моя работа, но трое из них даже заплакали. Жаль, только тебя там не было...» «Документы, Николай», — сказал Фёдор низким, мелодичным голосом, лишённым всякого интереса. «В пальто! В пальто!» — Николай пренебрежительно махнул рукой. «Ты совсем не забавный. Давай поговорим о чем-нибудь более интересном. Например о том как ты сидишь на этом самом месте уже сорок восемь часов. Пускаешь ли ты корни? Или становишься частью мебели? Потому что если ты превратишься в стул, я не уверен, что мне будет так же интересно с тобой разговаривать». «Николай наклонился вперед, его взгляд был прикован к блокноту. Фёдор незаметно переместил руку, закрывая текст. Это было отработанное, плавное движение. «Все еще пишешь свои маленькие секреты?» Голос Николая понизился на октаву, потеряв часть своей бешеной энергии. В нем появилась горьковатая нотка, острота, отдающая привкусом обиды. «Ты делишь со мной мир, Дос-кун. Ты делишься со мной своим „спасением мира“, своими грехами. Но никогда не записной книжкой. Ты что хранишь там карту своей души? Или может быть пишешь предсмертную записку? Не хочу тебя расстраивать, но бессмертным она не нужна». «Не выдумывай, Коля. Это всего лишь запись мыслей», — ответил Достоевский, наконец закрывая ручку колпачком. Он поднял взгляд, его фиолетовые глаза были прищурены и нечитаемы. Темные круги под ними выглядели как синяки на его бледной коже. «А ты, ты не должен вмешиваться туда, куда не просят. То, что я терплю твой хаос на работе, не значит, что тебе все сойдет с рук». «Но хаос - единственный выход!» Николай вскочил, внезапно оказавшись в нескольких сантиметрах от стола. Он наклонился, пытаясь заглянуть под руку Фёдора. «Достойность - это всего лишь клетка, которую люди строят, потому что боятся упасть вниз. Но я же свободен, помнишь? Я - птица, вылетевшая из клетки!» «И всё же, — тихо сказал Фёдор, — ты всегда возвращаешься к тому, кто даёт тебе птичий корм». Серебряноволосый вздрогнул. Он на секунду растерялся, а затем рассмеялся — резким, диссонансным смехом. «Только потому, что пейзажи на воле такие интересные! Кстати, о пейзажах… Рим. Наша следующая остановка. Что требуется там?» Фёдор откинулся назад, переплетая пальцы на закрытом блокноте. «Миссия в Риме требует иного подхода. Цели заявили о своём существовании сами. У них есть информация о создателе книги. Мы выдвинемся через три дня». «Рим…» — задумчиво произнес Николай, кружась на месте. «Знаешь, я читал книгу. Ужасную, правда, слишком много дат. Но там говорилось, что Римская империя просуществовала очень долго. И ты… ты живёшь достаточно долго, не так ли, Федя?» Он перестал кружиться и, подперев подбородок руками, пристально посмотрел на Фёдора с внезапной, тревожной интенсивностью. «Скажи мне. Ты был там? Когда Цезаря поражали, а Колизей был красным? Ты ходил по Форуму, когда мрамор ещё был белым и не покрыт голубиным помётом?» Выражение лица Фёдора не изменилось, но в нём мелькнуло какое-то воспоминание, или, возможно, просто отпечаток памяти веков на его слишком переполненный мозг. Это было заметно в глубине его взгляда. «Я был там», — сказал он. Глаза Николая загорелись. «И что? Было ли это так же грандиозно, как говорят? Носили ли вы тогу? Шептал литы на ухо императорам? О, расскажи мне всё! Я хочу знать, пахло ли вино кровью уже тогда». «Это не твоё дело, Николай, — сказал Достоевский ледяным голосом. — Прошлое — это кладбище. И я не провожу экскурсии». «Горько! Как же горько!» — воскликнул Николай, схватившись за грудь, словно ужаленный. Он не делал этого даже после болезненного ранения в грудь. «Ты скрываешь прошлое, ты скрываешь записную книжку, ты скрываешь своё сердце. Ты всего лишь набор запертых дверей, не так ли? А я, человек, у которого есть ключ от всего, и я не могу найти ни одной замочной скважины на тебе, ни одной малейшей дырочки… Хотя я лгу, мне всё же удалось най-» «Закончи эту фразу, и ты сейчас же вылетишь из этой комнаты», — резко сказал Фёдор, ничуть не развеселенный таким юмором. «Ладно, ладно! Может, это было лишним, признаю». Пока Фёдор отвлёкся и пытался смыть проклятый румянец с щёк после предыдущего замечания Николая, Гоголь воспользовался моментом и своей способностью. Он протянул руку в пальто. Рука метнулась к блокноту как змея, но Фёдор был быстрее. Он выхватил тетрадь и одним плавным движением поднялся. «Отдыхай, Микола», — приказал Достоевский. «Ты устал, и твои театральные выходки становятся однообразными и раздражающими». «Однообразными?? Мои спектакли? Это самое грубое, что ты когда-либо говорил!» Николай смотрел, как тот уходит во внутренние покои базы, крепко зажав блокнот под мышкой. Горечь в груди Гоголя сжималась. Он ненавидел тишину. Он ненавидел то, как Фёдор смотрел сквозь него, словно Николай был всего лишь инструментом, который иногда слишком шумел. Он знал, что ничего не может с этим поделать, и от этого ему становилось тошно. Спустя несколько часов, когда в убежище воцарилась тишина, и единственным светом был мигающий светильник в коридоре, Николай прокрался обратно в кабинет. Он двигался бесшумно, как призрак, пальто было накинуто на руку. Фёдора уже не было, он, вероятно, спал, если вообще спал. Но блокнот… он видел, как Фёдор забрал его. Но это было бы слишком предсказуемо для Демона. Поэтому скорее всего он оставил его на прикроватной тумбочке или, возможно, в ящике стола. Как ему удалось эту штуку найти, он понятия не имеет. Но он нашел. Записная книжка лежала прямо на столе, ничем не примечательная. С коричневой кожаной обложкой. Сердце Николая бешено заколотилось. Ему хотелось разорвать его, вырвать логику и найти человечность этого существа под ней. Он открыл обложку. Его взгляд пробежался по страницам. Они были заполнены плотным, каллиграфическим почерком: вычисления, схемы вражеской базы, имена, даты, философские размышления о природе греха и устройстве мира. Это было просто и холодно. Именно то, чего он ожидал. Но затем он перевернул страницу, где чернила были еще свежими, слегка выступающими на бумаге. Он не мог разглядеть ни заголовка, ни контекст. Это выглядело как черновик, что-то отличающееся от той скуки предыдущих страниц. Пытаясь сфокусировать взгляд в тусклом свете, он вдруг услышал скрип половицы позади себя. «Любопытство до добра не доведет, Николай», — прошептал голос из тени. Гоголь вздрогнул и уронил переплёт. В панике он не мог разглядеть текст, его взгляд ухватил лишь очертание строк, прежде чем он, охваченный стыдом, исчез сквозь плащ в свою комнату. Фёдор вошёл в кабинет, лениво взял блокнот в мозолистые руки. В последний раз взглянул он на страницу, запоминая каждую строчку. Тяжёлый, прерывистый вздох вырвался из его губ. Это был звук скорби, не столько по человеку, сколько по собственной отстранённости. Он посмотрел на дверь, через которую Николай сбежал, его фиалковые глаза затуманились смесью обиды и мучительного, нежеланного тепла. Любовь в мире Фёдора была не даром, а недостатком. Хаотической переменной, угрожающей чистоте его намерений. «Как же ты неудобен, Микола», — прошептал он в пустую комнату. Он крепче сжал кожаный переплёт, костяшки пальцев побелели. Он ненавидел это странную боль в груди. Ему было ужасно неприятно, что «мёртвый мир», над созданием которого он так усердно трудился, вдруг ожил, как вдруг в него ворвался человек со шрамом на правом глазу. Без малейшего колебания Фёдор пересёк комнату и направился к камину. Угли всё ещё тлели, окрашенные в глубокий, яростный оранжевый цвет. Он бросил блокнот в самый центр огня. Бумага мгновенно скрутилась. Чернила почернели и запузырились, когда пламя охватило тетрадь, превратив её уязвимость в тлеющие хлопья пепла. Он смотрел, пока кожаная обложка не деформировалась, а корешок не треснул, гарантируя, что единственное доказательство его человечности было поглощено огнём: Я світ зводив із правил і причин, Де кожен крок - наслідок і закон. Де навіть біль - це просто алгоритм, А віра лиш красиво зламаний канон. Та ти прийшов, сміючись крізь пітьму, Зламавши хід моїх холодних схем. І вперше я не відаю, чому Когось лишаю в серці без проблем. Якщо це гріх - я визнаю його, Якщо це суд - нехай мене засудять. Бо серед світу мертвого всього Єдине - ти, чому палає в грудях.