Никому не нужен

" Всё потерялось, я исчез с карты: меня вымотали блужданиями по чужому дому и чужой семье, и я был вялый, заторможенный, плаксивый даже, будто заключенный, которому не давали спать несколько дней. Снова и снова я думал: "Меня уже ждут дома", а затем - в миллионный раз: "Не ждут"."

Донна Тартт "Щегол"

...

       Он никому сейчас не нужен. Как через глухую толщу воды слышался топот, неразборчивые фразы, крики и споры. Становилось всё более душно. А на улице стоял январь.        Может, кто-нибудь откроет окно? Но тогда его только сильнее затрясëт. Но холодно сейчас точно не было.        Саша опустил взгляд на свои руки. Медленно и будто скованные от холода распрямлялись фаланги. Ещё детские, но уже по - юношески длинные пальцы были белее снега. Ни пятнышка цвета. Ногтевые пластины начали синеть от корня и заканчивались бледновато розовым на покусанных концах. Когда он успел их так погрызть..?Теперь обо всё будет цепляться…       Резкий звук заставил тело вздрогнуть и быстро сжать руки в кулак, пряча от внимательных глаз это безобразие, что он успел учудить. Серые глаза забегали, но рядом по прежнему никого не было.        Саша забился в самый дальний угол приемной гостинной. Вроде и на глазах не мешается, а вроде и легко найти. Но кому сейчас было до него дело? Ему хотелось сжаться до песчинки, чтобы никто-никто его не трогал. И чтобы ничто-ничто его не волновало. Или ему просто хочется, чтобы родные руки как и раньше крепко-крепко обняли и покружили под звонкий смех. Хочется, чтобы всё это оказалось страшным сном, который вот - вот закончится. И он проснётся весь в поту и с тяжёлым дыханием, но со знанием того, что он не один. Он сможет вылезти из своей постели и прямо босиком пройтись по тёмным коридорам до кабинета, в котором всё ещё горят свечи несмотря на поздний час. Дверь скрипнет. Сгорбленный силуэт распрямится во всю высоту.       - Парадиз, что-то случилось? С чего вдруг вскочил?       А Саша только прерывисто вздохнëт и нырнëт в комнату. Молча. И не будут ему задавать вопросы. Посадят рядом. Потреплют по кудрявым волосам. И будут дальше работать. А Саша наблюдать. Впитывать каждую морщинку и изгиб в лице…        Несколько часов назад он мог ещё слышать его слабый голос. А сейчас только пытался выскребать воспоминания о нём. И так страшно, а вдруг он забудет его? Только не сейчас!        - Александр Петрович, вы так и собираетесь сидеть здесь вечно? - вдруг чужой голос выдернул из мыслей.        Саша вскинул взгляд. В свете свеч Михаил Юрьевич выглядел серьёзно и даже как-то опасно. Тени ложились на его острые черты, а глазные впадины потемнели. В правом глазу лопнул капиляр и расползался по белку тонкой змейкой.        И теперь он остался с ним. Как всё это могло произойти? Что ему теперь делать? Он должен что-то решить, что-то приказать? Его же теперь по кусочкам разорвут… А он и ничего сделать не сможет. Никто не постоит за него.        Александр прерывисто вздохнул и сжал кулаки на коленях сильнее.        - Скажите, Михаил Юрьевич, вы ведь его ненавидели?        Москва опешил и на секунды расстерялся. Саша не моргал.       - Что за глупости, Александр?       - И меня вы тоже ненавидите, - не как вопрос, а как утверждение произнес Санкт- Петербург, - я всегда это чувствовал.        Внутри медленно начала подниматься волна. Перед глазами побежали все эти несколько лет, что Москва у него был в наставниках. И сейчас хотелось выплеснуть всё. Сколько бы раз Саша не пытался найти в Московском свет и оправдать его, сейчас ему не хотелось его жалеть. Он будто по-новому посмотрел на него. И ему стало так страшно и так одиноко. Один.       - Питер,у вас горячка? Прекратите нести ахинею! Вам следует идти отдохнуть, достаточно с вас душевных потрясений. Не дай бог, так и столица совсем из ума выйдет…        Но Александр не унимался. И своим упрямым взглядом вперил в Московского. Волна всё нарастала, шумел ветер в ушах. Он никогда его не пожалеет.        - Не отрицайте это! Не смейте! - резко воскликнул Саша, - я знаю, что это правда! Вы всегда были против! Вы всегда хотели, чтобы я провалился!        - Господи, за что мне это…,- в сторону пробормотал Московский, - досталось же с юной столицей возиться… Александр, успокойтесь! Да как вы не поймете, что ненависти ни к вам, ни к вашему создателю не было во мне и не есть! Я не знаю, что вы там себе надумали! Поверьте, для города, который пережил столько нашествий и покушений, я достаточно терпелив и еще в своем уме. А вот вы подходите к крайности обратной!       Внутри разверзлась гроза, волны разбивались о скалы одна за одной. Он остался один. Все против него. У него никогда не было опоры кроме Петра. И вот и он его оставил. Да как он мог!? Оставил с тем, кто всегда хотел только одного: чтобы юная столица исчезла с лица земли, чтоб утонула в Неве, захлебнулась и угомонилась.        Внутри всё горело. Саша хватает ртом воздух. Он не понимает, что с ним происходит. Защипало под веками, нос заложило и трудно дышать. Голос срывается на каждом новом крике. Один. Он теперь один. С ним! Они разорвут его на кусочки! В голове уже звенит их довольный смех. Хочется убежать, чтобы кто-нибудь защитил.        - Я не безумец! Не клеветайте на меня! Я забрал у вас неволей трон, так забирайте его сейчас! Я вам его отдаю! Забирайте! Вы этого дождались, - слезы лились по горячим щекам. Глаза жгло, все тело трясло. Саша вскочил со своего места и не заметил как начал падать на подкашивающихся коленях.       - Александр! - испугавшийся Московский ринулся к ослабевшей столице.        - Оставьте меня, оставьте, - Саша мелко забил кулачками по чужой груди, но силы покидали. Душно, голова потяжелела, - не нужно, забирайте, забирайте…        Веки подтяжестью бреда закрылись. Дыхание было тяжелым. Один. Он теперь совсем один…        - Вот и оставил же ты на меня, Пётр, свое творенье…, - пробурчал Михаил и понес юное тело в покои.       - Зовите врача, срочно! - отдавая приказы произнес Московский.        Заканчивался вечер 23 января 1725 года. Саша пролежал в горячке целых три дня.