скетчбук.

полчаса без книги или хотя бы телефона — испытание, к которому арутюнян оказалась катастрофически не готова. тишина звенела в ушах, солнечный свет медленно полз по подоконнику, и единственным развлечением оставалось разглядывать пылинки, танцующие в воздухе. но хуже тишины было другое – в голове до сих пор звучала эта фраза: «ну э-э-эленька... ну пожа-а-алуйста...», произнесенная с той особенной, беспомощной интонацией, против которой у нее не было ни единого шанса. карина умела просить. вернее, она даже не просила по-настоящему – она просто смотрела своими зелеными глазами, в которых помещалось столько искренней мольбы, что отказать было ни физически, ни морально невозможно. эля пыталась сопротивляться, честно пыталась. скрестила руки на груди, покачала головой, даже выдала что-то про «я ужасно получаюсь на рисунках», но девушка уже тянулась за скетчбуком, и ее лицо светилось тем самым предвкушением, которое появлялось у нее только в моменты творческого зуда. спорить с вдохновением любимой каришеньки элен так и не научилась. вот так она и оказалась здесь: полусидя в плетеном кресле у окна, с неестественно прямой спиной и ощущением, что каждая минута длится вечность. зеленоглазая устроилась напротив, в своем любимом кресле-мешке персикового цвета, который когда-то был куплен попыткой «просто посмотреть» в мебельном, а в итоге стал полноправным членом гостиной аверьяновых. она молчала, что то для нее само по себе было редкостью, и полностью ушла в процесс. мягкий грифельный карандаш тихо шуршал по бумаге, иногда замирая, когда художница оценивала пропорции или задумывалась над линией. брюнетка наблюдала за ней украдкой, стараясь не менять позу. аверьянова рисовала так, словно боялась спугнуть момент. ее руки двигались плавно, почти медитативно, и в этой плавности чувствовалась глубокая сосредоточенность. блондинистые пряди выбились из небрежного пучка и падали на лицо, но она не обращала на них внимания, изредка заправляя за ухо машинальным движением, оставлявшим на виске едва заметный след от карандашной пыльцы. губы чуть приоткрыты, брови сведены к переносице – ее классическое выражение лица в моменты полного погружения в творчество. арутюнян поймала себя на мысли, что за этим можно наблюдать бесконечно, даже если требовалось меньше 10-ти минут. карина в такие секунды становилась похожа на хрупкий музыкальный инструмент, настроенный на какую-то только ей слышимую мелодию. и пусть эле было некомфортно сидеть без движения, пусть внутри все чесалось от желания потянуться или хотя бы проверить уведомления – она не шевелилась. потому что знала: для нее это важно. а все, что важно для ее чуда, автоматически становилось важным и для нее. — долго еще? — все-таки не выдержала элен, стараясь говорить как можно более беззаботным тоном. — пять минуточек, — пробормотала карина, не поднимая глаз от скетчбука, и эля прекрасно знала, что эти «пять минуточек» могут растянуться на все 20. но возмущаться она и не думала, по крайней, мере всерьез. ее взгляд скользнул по комнате, по знакомым до мелочей деталям: книжные полки, заставленные томиками вперемешку с забавными фигурками, плед крупной вязки, небрежно брошенный на подлокотник дивана, засохшая лаванда в керамической вазе. здесь пахло травами – карина любила заваривать какие-то чаи со странными вкусами, названия которых элен никогда не могла запомнить, но послушно пила, потому что это было вкусно и потому что кариша каждый раз так радовалась, что ей понравилось. — э-э-эленька, не хмурься, — донесся до нее рассеянный голос. — я не хмурюсь. — хмуришься. у тебя между бровей складочка появилась. ты о чем-то думаешь. эля усмехнулась краешком губ. вот в чем фокус – карина могла быть полностью погружена в рисунок, но эмоциональный фон своей девушки она считывала безошибочно, даже не глядя на нее напрямую. эта ее эмпатия порой граничила с магией. — я думаю о том, что меня, наверное, еще никто так долго не рисовал, — призналась она. — тебя вообще мало кто рисовал, это упущение человечества, — бесцеремонно заявила девушка, и в ее голосе прозвучала та трогательная серьезность, с какой она говорила только о действительно важных для нее вещах. первая ничего не ответила, только тепло улыбнулась и снова замерла. солнечный свет падал на ее темные волосы, подсвечивая их мягким золотистым контуром, и кариша на мгновение залюбовалась – прежде чем торопливо зарисовать этот эффект, пока освещение не изменилось. ей хотелось передать все: и глубину черных глаз, в которых, вопреки стереотипам, таилось невероятное тепло, и изящный изгиб губ, всегда готовых растянуться в ироничной полуулыбке, и даже эту неуловимую ауру спокойной уверенности, которую брюнетка излучала, сама того не замечая. — знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — внезапно спросила аверьянова, и ее голос прозвучал так задумчиво, что собеседница не сразу поняла, обращаются ли к ней. — что? — то, как ты сдаешься. ты такая... вся из себя серьезная, собранная, принципиальная. а потом я строю щенячие глазки – и все, крепость пала. эля фыркнула, но в груди разлилось что-то щекотное и сладкое. — это вообще-то манипуляция. — это любовь, эль, — парировала блондинка, поднимая на нее сияющий взгляд, и в зеленых глазах плясали смешинки. — ладно, все. я закончила. — что, правда? — арутюнян удивленно приподняла бровь. она уже настроилась сидеть как минимум 20 минут, и внезапное освобождение застало врасплох. — так быстро? — я просто не хочу, чтобы ты меня убила за «еще чуть-чуть». — я бы не убила. — конечно-конечно. вторая отложила карандаш, еще раз придирчиво оглядела страницу и, закусив губу от внезапного приступа неуверенности, развернула скетчбук к возлюбленной. в комнате повисла тишина. но совсем другая, не та, что мучила раньше. эля смотрела на рисунок и чувствовала, как перехватывает дыхание. это была она – и в то же время будто бы не совсем она. аверьянова изобразила ее не просто похожей. она поймала что-то глубинное, спрятанное за внешними чертами. мягкость, которую девушка редко кому показывала. линия подбородка, тени под ключицами, изгиб ресниц – все было нарисованно с такой любовью, таким внимательным, трепетным всматриванием, что у брюнетки участился пульс. — кариш... — выдохнула она, не зная, что еще сказать. — не нравится? — спросила карина тихо-тихо, почти шепотом, и в этом вопросе было столько уязвимой надежды, что внутри все перевернулось. она подняла взгляд от рисунка на свою художницу: взлохмаченную, перепачканную карандашом, с огромными глазами, полными ожидания, и поняла, что никогда, никогда в жизни не видела никого прекраснее. — можно я тебя поцелую? — ты позировала целых сорок минут, имеешь полное право, — улыбнулась первая, откладывая скетчбук и привставая навстречу.