Не время для перемен

За три дня до вылета Анна приехала в Садовый центр затемно. Ноябрь стоял промозглый, серый, с ледяной крошкой на лужах и ветром, который забирался под воротник. Но Аня выпрыгнула из своей машины легко — кроссовки, джинсы, пуховик нараспашку, волосы из-под шапки выбились и тут же намокли. Она вдохнула холодный городской воздух и улыбнулась. Ей, несмотря ни на что нравилась эта погода. Потому что Аня знала: через три дня будет тридцать градусов тепла. Нагреется вдоволь. — Ань, ты чего в такую рань? — Лена, заместительница, уже грела чайник в подсобке. — Спишь вообще когда-нибудь, женщина-ураган? — Сплю, — Аня стянула шапку, тряхнула волосами. — Просто дел много перед отъездом. — Ну да, ну да, — Лена покосилась на неё с профессиональным женским прищуром. — Ты вон вся светишься. В отпуск собралась — уже красивая. Вот что ожидание отдыха с людьми делает. Аня рассмеялась. Она и правда чувствовала себя красивой. Не той роковой красотой, которую наводят перед зеркалом за сорок минут, а другой — лёгкой, утренней, когда румянец горит на щеках сам по себе, от холодного воздуха и хорошего сна, и глаза блестят, и кожа чистая, свежая, будто ей не сорок два, а двадцать восемь. Анна знала за собой эту особенность: время её не брало. Может, гены — мама в шестьдесят пять выглядела на пятьдесят. Может, спорт — три тренировки по пилатесу в неделю, ежедневная ходьба, баня по пятницам. Может, то, что она два с половиной года назад ушла от Антона и наконец выдохнула. — Ладно, — сказала Аня, вешая пуховик на крючок. — Давай смотреть, что у нас тут. Садовый центр ещё спал. В торговом зале было тихо, чисто, пахло недавней уборкой. Стеллажи с товаром стояли ровно: перчатки всех размеров, горшки от крошечных до напольных, пакетики с семенами, садовый инструмент, упаковки удобрений, грунт, средства защиты растений. Не сезон, но магазин работал — для тех, кто знает. Для своих. Аня прошлась по рядам, поправила ценник на керамическом кашпо, провела пальцем по полке — пыли нет. Новая уборщица молодец. Лена отлично подбирает персонал. Ее заместительница вообще была подарком судьбы: женщина за пятьдесят, спокойная, надёжная, с мужем-дальнобойщиком и тремя взрослыми детьми. Когда Аня только открылась, Лена пришла на временную подработку считать технологические горшки, которых было несколько тысяч, и осталась. Они сработались, как старые шестерёнки. — Слушай, — Аня обернулась к ней, — я там в теплицы пойду. Ты пока отчёт за октябрь добей, хорошо? — Иди уже, — Лена махнула рукой. — Всё добью. И езжай спокойно уже! В законсервированных теплицах было относительно тепло и влажно. Три большие дуги, накрытые плёнкой, стояли за торговым залом, и внутри у них была особая жизнь — тихая, предзимняя. Гортензии обрезаны и прикопаны в горшках. Многолетники укутаны в спанбонд, как в одеяла. Кустарники с закрытой корневой — её гордость — выстроились ровными рядами, подписанные, обработанные от грибка, готовые к зиме. Аня обходила их медленно, касалась веток. Вот этот клён она вырастила из семечка. Три года назад посадила просто так, ради эксперимента, и он прижился, вымахал, раскинул ладошки-листья. Аня не продавала его. Он был как талисман, ее собственный. — Я уеду, — сказала она ему вполголоса. — Ты не мёрзни тут. Лена придёт тебя проведать. Цыф Клён молчал. Но Ане казалось, что он понимает. Она проверила датчик температуры — плюс два, идеально. Поправила спанбонд на молодой туе, выглянула в щель между полотнищами. Небо за теплицей светлело, ноябрьское солнце пыталось пробиться сквозь облака. Скоро зима. Скоро снег. А она будет на море. У Анны была однокомнатная квартира в старом кирпичном доме — с высокими потолками, с лепниной, с огромным окном, которое она мыла сама, потому что никто не мог вымыть его лучше неё. Да и что там мыть! Квартира была большая для «однушки» — метров сорок пять, не считая лоджии. Когда она въехала сюда после развода, друзья спрашивали: «Ань, тебе не тесно будет? Может, двушку?» Нет. Анне было не тесно. Ей было очень просторно. Потому что раньше у неё было сто двадцать метров общей площади, но они все были заняты Антоном. Антоном, его вещами, его коллекцией футбольных шарфов и мячей, его креслом, его телевизором, его дочками, которые приезжали на выходные и разбрасывали везде свои вещи. Аня любила девчонок. Но когда она ушла и закрыла за собой дверь, она вдруг поняла: впервые за пятнадцать лет вся квартира принадлежит ей. Это было непередаваемое чувство. Аня обставила её сама. Светлые стены, деревянный пол, много зелени в кашпо. Увлажнитель воздуха. Стеллаж с книгами — она читала запоем, в браке почти бросила, а теперь навёрстывала. Мягкий диван, заваленный милыми подушками. На полу — шерстяной ковёр, найденный в секонд-хенде за смешные деньги. На стене — карта мира, приколотая булавками. Она повесила её два года назад и каждый вечер смотрела на неё перед сном, как ребёнок смотрит на картинку в книжке. И кот. Данечка. Пушистый, белый, с рыжими пятнами и белыми же лапками. Он был огромный, умный, и очень напоминал мейкуна, чьи родственники, без сомнений, затерялись в его несомненно разнообразной, но бесславной родословной. Сейчас Даня жил у подруги Оли — Аня отвезла его накануне, с лотком, кормом и инструкцией на двух листах. Оля смеялась: «Ань, я двоих детей вырастила, справлюсь с котом. Буду присылать видеоотчет». Но Аня всё равно волновалась. Данечка был её единственным соседом по квартире, и она скучала по нему заранее. Вечером Аня продолжила собирать чемодан. Это было целое действо. Она не швыряла вещи ворохом, как раньше, складывая как попало. Они с Антоном вечно опаздывали в аэропорт. В этот раз Аня раскладывала всё на диване — аккуратно, с любовью, оценивая каждую вещь, насколько они подходят для отдыха. Два купальника. Один бордовый, слитный, спортивный — для настоящего плавания, чтобы резать волну и не думать о слетевших бретельках. Второй — бирюзовый в белый горошек, раздельный, с высокой талией. Она приложила его к себе и улыбнулась отражению в зеркале. Отражение улыбнулось в ответ. Шорты. Майки. Сарафан из мягкого льна цвета топлёного молока. Лёгкое платье цвета морской волны — она купила его в сентябре, повесила в шкаф с биркой и ждала. Теперь бирка срезана. Платье легло на дно чемодана, как сокровище. Парео с золотой нитью. Сандалии. Шлёпанцы. Кроссовки. Косметичка: крем с SPF, масло для волос, патчи под глаза, лёгкий тональник — Аня почти не красилась, но любила, когда кожа чуть подсвечена. И маленький пузырёк...с фолиевой кислотой. Аня покрутила его в пальцах секунду и сунула в кармашек. На всякий случай. Это просто привычка принимать витамины. Книга — новенький японский детектив, который она не разрешала себе открыть до самолёта. Блокнот с ручкой — она вела дневник в путешествиях, коротко, для себя. Аня сложила всё, перекладывая тонкой бумагой. Ни одной складки. Ни одной «ой, забыла». Антон, наверное, был бы в благочестивом шоке. Антон помнил её другой — той, что таскала его чемоданы, искала его паспорт, напоминала про таблетки. Антон вообще многого о ней не знал. Например, что бывшая жена бегает по утрам вдоль реки и может пробежать десять километров почти без одышки. Что она ходит на пилатес и стоит в планке три минуты с улыбкой. Что Аня ест на завтрак авокадо, творожный сыр и красную рыбу, а не бутерброды с колбасой. Что у неё кожа как у двадцатилетней — потому что она не пьёт, не курит, спит восемь часов и не нервничает по пустякам. Антон видел только «Аня, подай». А теперь Аня сама себе подавала. Самое лучшее. И у неё отлично получалось. Анна защёлкнула замок и выпрямилась. В зеркале напротив стояла молодая, стройная женщина с длинными каштановыми волосами, ярким румянцем на щеках и голубыми глазами, в которых плясали огоньки. На ней были домашние легинсы и мягкая футболка, волосы убраны в небрежный пучок, и всё равно Аня выглядела так, будто сейчас выйдет на сцену. Не потому что накрасилась — нет. Просто она светилась здоровьем. Тем самым, которое не купишь, не нарисуешь, не подделаешь. Здоровьем свободного счастливого человека. — Ну что, Аня, — сказала она вслух, — завтра летим. И утром в день вылета Аня проснулась в четыре. Душ, лёгкий завтрак, кофе. Она стояла у окна с кружкой в руке и смотрела на ноябрьскую тьму за стеклом. Город спал. Фонари горели жёлтым. Где-то внизу проехала одинокая машина. А она — она через несколько часов будет в самолёте. А потом — в другой стране. В другом климате. В другой жизни. Аня полила цветы, хотя автополив был настроен. Проверила окна. Перекрыла воду. Поставила квартиру на охрану. В прихожей оставила гореть крошечный ночник — ей нравилось возвращаться в освещённый дом. — Всё, — сказала Аня пустой квартире. — Я поехала. Ждите меня с подарками. В такси она сидела сзади, чемодан в багажнике, сумочка на коленях. За окном проплывал спящий город: мокрый асфальт, лужи, голые деревья. Ноябрь. Скоро зима. Как славно. Аня откинулась на сиденье и улыбнулась. Ей было сорок два. Она сама заработала на эту поездку. Сама вырастила бизнес. Сама вылечила сердце после развода. Сама научилась радоваться тишине, одна, без подпорок, без зрителей, без оценок. Аня никого не ждала. Ни от кого не зависела. И ей было хорошо. Если бы кто-то сказал ей тогда, в такси, что через неделю она будет сидеть на пляже с ... мужчиной, смотреть, как он смеётся, и чувствовать, как внутри что-то оттаивает, — Аня бы рассмеялась. Но она не знала. Она просто ехала в аэропорт, смотрела на дождь и чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Свободной. Красивой. Дальше — самолёт. Гул двигателей, толчок, невесомость. Отпуск начался.