Расплата за правду.

«Первый день в девятом классе. Деля всё такая же — громкая, дерзкая, вечно лезет в драки, говорит, что в этом году будет весело. Я не уверена. Мне кажется, школа стала другой — или я стала другой, потому что раньше я этого не замечала. А теперь замечаю. Но одно я знаю точно: в «Линнее» не любят тех, кто видит то, что другие предпочитают не замечать».

Ева. 1 сентября 2023

***

      Лес встречал Римму запахом мокрой коры и прелых листьев — тем особенным, осенним, когда небо низкое, серое, а воздух кажется тяжёлым, как мокрая шерсть.       Она вышла из машины, и дверь минивэна захлопнулась за её спиной с глухим, неумолимым звуком. Водитель даже не выключил двигатель. Просто выкинул чемодан на гравийную крошку, бросил короткое: «Удачи», — и уехал. Красные габаритные огни растаяли в утреннем тумане, будто их и не было.       Римма осталась одна. В животе урчало — она не завтракала, боясь опоздать. В итоге опоздала на два часа, потому что водитель заблудился в лесных петлях. Словно лес специально прятал школу от посторонних глаз. Или прятал тех, кто внутри, от мира снаружи.       Она подняла голову. Школа называлась «Линнея». Вывеска на кованых воротах — бронзовые буквы, местами тронутые зеленоватой патиной. Римма почему-то подумала, что название звучит как имя девочки, которую забыли на северном ветру.       Здание возникло из тумана постепенно. Сначала острые шпили башен, похожие на копья, устремлённые в низкое небо. Потом тёмные окна, узкие, как бойницы в крепостных стенах. Потом массивные стены из тёмно-серого гранита и состаренного кирпича, увитые плющом, который уже начал желтеть. Черепичные крыши с затейливыми фронтонами, широкие террасы и высокие колонны портика придавали зданию сходство то ли со шотландским замком, то ли с североамериканским университетом — внушительное, холодное, величественное. Кто-то явно хотел построить самое неприступное место на много миль вокруг. И преуспел.       Римма перекинула лямку рюкзака и пошла к воротам. Те открылись сами — без скрипа, без приветствия. Просто щёлкнули, будто за ней наблюдали всё это время.              — Паранойя, Вейгель, — пробормотала она себе под нос, но голос прозвучал неуверенно. — Ты здесь всего пять минут, а уже ищешь заговоры.       Внутренний двор оказался мощёным гранитными плитами. В центре стоял фонтан — не работающий, покинутый. В его чаше лежали пожухлые листья, на поверхности застоявшейся воды плавала одинокая ворона, чёрная, как уголь. С трёх сторон двор окружали корпуса, соединённые крытыми галереями с чугунными решётками. Над главным входом висел герб: щит с веткой линнеи и девиз, выбитый на латыни. Римма не стала вчитываться. Ей сейчас вообще не хотелось ничего знать. Хотелось развернуться и уехать. Но уезжать было некуда — отец уже увёз мачеху в какой-то ресторан, а новая школа ждала.       Вестибюль встретил её тишиной. Не той уютной, от которой хочется взять книгу и заварить чай. А той, которая бывает в старых соборах, когда остаёшься в них один. Тишиной, которая давит на уши, заставляет слышать собственное сердцебиение и каждый шорох одежды. Пол здесь был мраморным — чёрно-белая шахматная клетка, местами потрескавшаяся, но всё ещё величественная. Римма ступила на него, и её шаги отозвались эхом — гулким, пустым, будто она шла по залу ожидания на том свете. Высокие арочные окна пропускали тусклый утренний свет, который ложился на камень длинными, чахлыми прямоугольниками, похожими на тюремные решётки. Потолок терялся где-то наверху — его украшала лепнина: завитки, цветы, головы ангелов с отбитыми носами. Под ним висела массивная люстра из тёмной бронзы и хрусталя — пыльная, давно не зажигавшаяся. Стены были обиты панелями из тёмного, почти чёрного дерева. Выше — портреты выпускников в золочёных рамках. Лица смотрели сверху, как надзиратели. Римме показалось, что они провожают её взглядами. Оценивают. Осуждают.       — Вейгель? — голос резанул по ушам, как нож по стеклу.       Римма вздрогнула и резко обернулась. На пороге подсобки стояла женщина. Лет пятидесяти с хвостиком. Волосы затянуты в косынку в горошек. На груди — униформа тёмно-синего цвета, застиранная до неопределимости. В руке — надкусанный пирожок. Она жевала, не переставая, и смотрела на Римму так, будто та была пятном на выскобленном полу.       — Вейгель? — повторила она, жуя. — Опоздала на два часа.       — Дорога, — Римма пожала плечами, стараясь не показывать, как колотится сердце.       — Неважно. Директор не любит ждать. — Женщина вытерла рот тыльной стопой руки. — Какой размер носишь?       — Тридцать восьмой.       — Тощая, — констатировала она. — Совсем не ешь, что ли?       Она скрылась в подсобке. Римма осталась стоять, чувствуя себя незваной гостьей. Ладони вспотели. Она вытерла их о джинсы. Через минуту женщина вернулась с двумя свёртками.       — Форма повседневная и спортивная. Обувь — своя, чёрная, без каблука. Спортивную форма надевать только на физру, поняла? Нечего по коридорам в трениках шастать.       — Поняла, — сухо ответила Римма.       — Твой класс — одиннадцатый «Б». Инна Геннадьевна классная. Не беси её. Расписание в комнате. Иди, переодевайся. Уроки уже идут.       — А где моя комната?       — Триста девятая. Третий этаж.       — А показать?       — Сама найдёшь. — Женщина уже уходила, бросив через плечо: — И форма не новая, но чистая. За новую родители доплачивают. Твои не доплатили.       Римма сжала губы. В груди кольнуло — не больно, а так, обидно. Она ничего не ответила.       Лестница оказалась широкой, с тяжёлыми перилами из тёмного дуба. Ступени — деревянные, прогнувшиеся от времени, стёртые миллионами шагов до гладкого блеска. При каждом шаге они издавали печальный скрип — будто жаловались на старость, будто предупреждали. Римма поднималась медленно — чемодан тянул вниз, свёртки с формой норовили выскользнуть. На втором этаже она перевела дух. Перила были украшены резьбой: листья, ягоды, ветки — те же, что на гербе школы. Римма провела пальцами по прохладному дереву, чувствуя ногтями выемки. Красиво. Но какая-то зловещая красота.       Третий этаж встретил её запахом пыли и старой краски. Коридор был длинным, бесконечным — арочные окна с мутными стёклами почти не пропускали света. Стены — тёмно-зелёные, с деревянными панелями на высоту пояса. Полы из дубовых досок скрипели под ногами. В конце коридора, в нише, горела слабая лампа — старый бра с матовым плафоном.       Комната 309 оказалась в самом конце, у окна. Рядом — глухая стена. Тупик. Римма толкнула дверь.       Квадратное помещение на троих. Три кровати с одинаковыми сине-зелёными пледами — цвета, похожего на лесную глухомань в сумерках. Три тумбочки. Три стула. Окно выходило на лес — берёзы подступали так близко, что казалось, протяни руку — и дотронешься до холодной коры. У стены стоял высокий шкаф из тёмного дуба. Римма бросила чемодан и свёртки на свою кровать — у окна — и принялась осматриваться.       Она начала с тумбочки, что стояла ближе к двери. На ней стояла фотография в деревянной рамке. Римма взяла её в руки — не удержалась. Любопытство пересилило воспитание.       Две девушки обнимались. Одна — короткие тёмные кудри, карие глаза, пирсинг в губе. Татуировки выглядывали из-под рукава. Она не улыбалась. Но уголки её губ были чуть приподняты. Вторая — полная противоположность. Блондинка с волосами до груди, мягкими, как пух. Глаза голубые. Веснушки рассыпаны по носу и щекам, будто кто-то брызнул корицей. Улыбалась так, будто счастье — это её заводская настройка.       Римма перевернула рамку. На обратной стороне чёрным маркером было написано: «Саша + Адель. 1 сентября». А ниже — красным, уже другим почерком: «Пока смерть не разлучит нас».       Любопытство, — подумала Римма. — Опять.       Она помнила, когда это началось. В четыре года разобрала будильник, потому что хотела узнать, куда прячутся стрелки. В семь нашла под кроватью матери письма и прочитала все. В двенадцать взломала пароль на отцовском компьютере. и узнала о его новой жене за месяц до того, как он решил сообщить.       — Ты не умеешь жить своей жизнью, — сказала ей однажды подруга, которую Римма застала за тайным свиданием. — Ты везде суёшь свой нос.       — Просто хочу знать, — ответила тогда Римма. — Знание — сила.       — Иногда знание — боль.       Та подруга потом перестала с ней разговаривать. Но Римма не жалела. Она не умела жалеть о том, что узнала правду. Даже если правда была горькой.       Римма поставила рамку на место и переключилась на вторую тумбочку — ту, что стояла у окна. Открыла ящик и нашла открытку. На лицевой стороне — кот, нарисованный тушью. У него были огромные глаза, подведённые стрелками с такой точностью, будто художник пользовался циркулем. Кот сидел на подоконнике и смотрел на луну. Внизу надпись: «С днём рождения, Настя! Твои кошмары всегда с тобой».       Римма не поняла, шутка это или угроза. Пахло лавандой — из ящика торчало саше в виде сердечка. Рядом стояла глиняная кружка с надписью «Лучший слушатель», обведённой трещинами — не от времени, от использования. Эту кружку сжимали в руках, когда нужно было молчать. Или когда некому было сказать.       Она задрала голову. Над кроватью — над той, что принадлежала владелице тумбочки — висели угольные рисунки. Пришпиленные прямо к обоям, без рамок.       Первый: женское лицо. Красивое. Но пустое. Глаза стёрты — ластиком, пальцем, чем-то острым — так, что бумага почти протёрлась насквозь. Будто тот, кто рисовал, хотел запомнить, но потом передумал.       Второй: лес. Те же берёзы, что за окном, но стволы изогнулись, будто хотели вырваться из земли и уйти. На переднем плане — чья-то рука. Тонкая, с длинными пальцами.       Третий: девушка на подоконнике. Спиной к зрителю. Окно открыто, и за ним — чёрная пустота. Ни луны, ни звёзд. Только тьма. Волосы девушки развеваются, будто от ветра, но ветра нет.       Римма почувствовала холод, хотя в комнате было тепло. Эти рисунки смотрели на неё. Они не были злыми — они были больными. Тот, кто их рисовал, видел мир иначе. И это пугало.       Она уже протянула руку к нижнему ящику второй тумбочки, когда дверь распахнулась. На пороге стояла блондинка с фотографии. Саша. Вживую — жёстче, холоднее. Глаза — голубые, как на снимке, но без тепла. Лёд.       Она перевела взгляд на Римму. На её руку, застывшую над ящиком. На рамку с фотографией, которую Римма так и не убрала на место.       — Ты всегда лазишь по чужим вещам? — спросила она.       У Риммы пересохло в горле.       — Я просто… новенькая. Осматриваюсь.       — Осматривать — это смотреть глазами, — отрезала Саша.       Она прошла к своей тумбочке — той, у двери. Открыла нижний ящик. Достала тонкую тетрадь в кожаном переплёте и несколько выцветших бумаг, перевязанных ленточкой. Бумаги выглядели старыми — жёлтыми, с неровными краями.       — Привычка лезть куда не просят до добра не доводит, — направляясь к выходу сказала блондинка.       — Я не хотела, — сказала Римма.       Саша остановилась в дверях. Не обернулась.       — Как тебя зовут? — спросила она.       — Римма.       Саша наконец повернула голову. Голубые глаза — холодные, как лёд.       — Римма, запомни. В Линнее не задают вопросов и не трогают чужие вещи. Это первое правило. Запомнишь — выживешь.       Она вышла. Дверь медленно закрылась сама собой. Римма постояла, глядя на закрытую дверь. В груди клокотало — от страха, от злости, от унижения. Она сжала кулаки. Первое правило, — подумала она. — Интересно, какое второе?       Римма закрыла дверь на щеколду и принялась переодеваться. Форма оказалась тёмно-синей. Пиджак — классический покрой, бронзовые пуговицы, вышитый логотип на груди. Жилет — из такой же плотной ткани. Кардиган - с V-образным вырезом, все с тем же вышитым логотипом. Блузка — белая, с манжетами на пуговицах и маленьким воротничком. Юбка была однотонной. Тёмно-синей.Строгой, элегантной. Но короткой. Выше колена на добрых пять сантиметров. Римма присвистнула, примеряя её перед мутным зеркалом на дверце шкафа. Она повертелась юбка сидела ладно, подчёркивая талию, но Римма чувствовала себя голой. В прошлой школе форма была мешковатой, бесформенной - чтобы, как говорила завуч, «не отвлекать мальчиков». Здесь, кажется, не боялись отвлекать. Или боялись другого.       — Серьёзно? — прошептала она. — В такой и пополам не согнуться.       Галстук — тёмно-синий с узкой серебряной полоской — лежал в кармане пиджака. Достав, она повертела его в руках. Девушка не умела завязывать галстуки — в прошлой школе вместо них были дурацкие бантики на липучках. Она попробовала завязать — получился какой-то узел, похожий на сдавленного кролика.       — Ладно, — сказала она, оставив галстук на кровати. — Потом разберусь.       Римма посмотрела на себя в мутное зеркало на дверце шкафа. Тёмно-синий пиджак, белая блузка, жилет, юбка. Волосы - темные, растрёпанные после дороги. Глаза — карие, с красными прожилками — она почти не спала вчера.       — Не дефиле, - сказала она отражению. — Переживём.

***

      Класс одиннадцатого «Б» находился на втором этаже. Римма влетела в кабинет за секунду до того, как учительница закрыла дверь, и чуть не споткнулась о порог. Внутри оказалось тесно — парты амфитеатром, как в старом кинотеатре, панорамные окна на лес. Двадцать два человека подняли головы. Двадцать две пары глаз уставились на нее. Инна Геннадьевна — высокая, сухая, похожая на цаплю — поправила очки и обвела класс взглядом.       — Тишина. У нас пополнение. — Она указала на Римму. — Вейгель Римма. Перевелась к нам из двадцать седьмой гимназии.       По классу прошелестел удивлённый шепоток. Римма почувствовала, как щёки заливаются краской. Она ненавидела, когда на неё смотрели. Ненавидела быть в центре внимания.       С первой парты раздался низкий, чуть хрипловатый голос:       — Поздновато для переводов.        По классу прокатилась волна сдержанных смешков. Римма подняла глаза. С первой парты на неё смотрела та самая девушка с фотографии — короткие тёмные кудри, пирсинг в губе, один глаз карий, второй с голубой. Адель. Она сидела, откинувшись на стуле, руки скрещены на груди. В её голосе не было злобы — скорее, равнодушие. Или насмешка. Римма не могла разобрать.       — Шайбакова, — учительница поджала губы. — Я не спрашивала твоего мнения. И поправьте внешний вид. Где галстук?       — Потеряла, — Адель не шелохнулась.       — Завтра чтобы был.       Адель чуть заметно закатила глаза, но промолчала. Римма заметила, как напряглась Саша — на секунду, а потом расслабилась, будто ничего не случилось.       — Садитесь, Вейгель, — учительница указала на третью парту среднего ряда. — Настя, покажите новенькой, что мы проходим.       Римма выдохнула и пошла к своему месту, стараясь ступать как можно тише, но ботинки всё равно предательски скрипели.       Она села. Справа — девушка с русыми волосами, зелёными глазами и теми самыми идеальными стрелки, нарисованные с такой точностью, будто она пользовалась линейкой. На руке — черепаха, нарисованная шариковой ручкой. На парте — тетрадь с конспектом, а на полях — портрет учительницы в образе ведьмы на метле.       Настя — Римма прочитала это имя на открытке в её тумбочке — смотрела на неё без враждебности. Скорее с любопытством, смешанным с жалостью. Как на котёнка, которого вот-вот окатят кипятком, но ты не можешь его предупредить, потому что котёнок не понимает человеческого языка.       — Привет, — шепнула Настя, не дожидаясь учительницы. — Держи, — она пихнула Римме жвачку. — Жуй. Расслабляет       Римма взяла. Мятный вкус обжёг язык.       Ты новенькая? — спросила Настя, хотя ответ был очевиден.  Ага.  Жаль. — Настя усмехнулась. — Тебя сожрут быстрее, чем я прожую эту хрень.       Римма не поняла, шутка это или предупреждение. Но уточнять не стала. Сзади, через ряд, раздался тихий шёпот. Римма покосилась. Девушка, с выбритыми висками, наклонилась к рыжей:       — Две недели, — шепнула она. Голос был низкий, чуть хрипловатый — словно она курила с тринадцати лет.       — Месяц, — ответила рыжая, не поворачивая головы. Она что-то писала в тетради, но Римма заметила: ручка застыла в воздухе, и девушка слушала.       — Слабо? — усмехнулась бритоголовая.       — Спорим на шоколадку? — парировала рыжая.       — Идёт. — Они ударили по рукам, даже не глядя друг на друга. Будто делали это сотни раз.       Римма сделала вид, что не слышит. Но внутри всё сжалось. Её кровь прилила к щекам, а потом отхлынула, оставляя после себя холод. Они спорят на меня, — поняла она. — На то, как долго я здесь продержусь. Она вспомнила, как в прошлой школе одноклассники тоже делали ставки на новеньких. Но те ставки были про оценки. А здесь? Про выживание? Она сжала ручку так сильно, что костяшки побелели.       Инна Геннадьевна стукнула указкой по столу.       — Вейгель, вы слушаете? — спросила она, глядя поверх очков.       — Да, — соврала Римма.       — Тогда повторите, что я сказала о предпосылках Кровавого воскресенья.       Римма открыла рот. Закрыла. Потом медленно, с запинками, выдавила из себя то, что успела услышать краем уха, пока думала о шоколадках и холодных голубых глазах. Настя незаметно пододвинула к ней раскрытую тетрадь с конспектом. Римма глянула — и дочитала ответ по строчкам.       — Неуверенно, но верно, — сказала учительница. — В следующий раз будьте внимательнее.       Римма кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Настя снова пихнула её локтем.             — Дыши, — шепнула она. — Они не со зла. Просто так принято. Спорить на новеньких — традиция.       — Ужасная традиция, — прошептала Римма в ответ.       — Согласна. — Настя пожала плечами. — Но Адель в прошлом году выиграла коробку конфет на одной девочке из младших классов. Та до сих пор ходит. Так что не переживай.       — Утешила, — процедила Римма сквозь зубы.       Урок тянулся ещё несколько минут. Инна Геннадьевна наконец закрыла журнал, сняла очки и устало произнесла:       — Всё, свободны.       Класс взорвался голосами. Заскрипели стулья, зашуршали рюкзаки.       — Пойдём, — Настя встала, подхватила Римму под локоть. — Покажу тебе столовую. Только предупреждаю: кормят как в армии, но не отравишься.       — Утешила, — повторила Римма, но послушно пошла за ней.       Столовая оказалась огромной — высокие окна в пол, люминесцентный свет, запах капустного супа и жареной картошки, смешанный с дезинфекцией. Ученики сидели за длинными столами из тёмного дерева, с потёртыми столешницами, на которых кто-то выцарапал имена и сердечки. Римма чувствовала себя чужой в этом пространстве — каждой своей клеткой, каждым вдохом.       Настя повела её к угловому столу. Там уже сидели Адель, Саша и та девушка с выбритыми висками — та самая, что спорила с рыжей на задней парте.       — Знакомьтесь, — Настя плюхнулась на стул, даже не дождавшись, пока Римма сядет. — Это Вейгель. Новенькая.       — Римма, — поправила она, чувствуя, как язык заплетается от напряжения.       Адель даже не подняла головы. Она допивала сок из стакана, и её кадык двигался в такт глоткам. Тёмно-оранжевая жидкость, похожая на расплавленное солнце, исчезала в её горле. Римма смотрела и почему-то не могла отвести взгляд — в этом обычном жесте было что-то хищное, кошачье. Будто Адель не просто пила сок, а пробовала на вкус чью-то слабость. Она поставила стакан на стол — с мягким, но уверенным стуком. Повернулась к Саше. Взяла её за подбородок двумя пальцами. И поцеловала. Коротко. Спокойно. Как будто делала это тысячу раз и будет делать ещё тысячу.       Саша не сопротивлялась. Но и не ответила. Её лицо оставалось каменным, только ноздри чуть дрогнули, а веснушки на щеках будто побледнели. Римма смотрела на них и чувствовала себя лишней. Как будто подсматривала за чем-то интимным, хотя ничего интимного не было. Только странная пустота между двумя людьми, которые когда-то, наверное, любили друг друга. А теперь — Римма не знала, что теперь. Никто, кажется, не знал.       — Я на тренировку, — сказала Адель.       Голос низкий, хрипловатый, без интонаций. Каждое слово звучало как команда, которую не обсуждают. Она встала, забросила рюкзак на плечо — кожаный, потёртый, с нашивками рок-групп, которые Римма не узнала — и вышла. Хлопок двери прозвучал как выстрел в тишине столовой.       Никто не сказал ей «пока». Даже Саша.       Девушка с выбритыми висками усмехнулась — не зло, а скорее с иронией.— Всегда так уходит, — сказала она. — Привыкай.       Она откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. В её позе было что-то расслабленное, почти ленивое, но глаза — тёмные, с хитринкой — смотрели цепко, как у человека, который привык всё замечать и делать выводы.       — Я Вика, кстати, — она кивнула. — Не бойся, не кусаюсь. Сегодня точно. — Она подмигнула, и в этом подмигивании было столько лёгкости, будто она разгоняла тучи одной улыбкой. Римма почувствовала, как напряжение в плечах чуть ослабло. Что-то в голосе Вики — мягкое, почти домашнее — напомнило ей старых друзей, которых она оставила в прошлой школе. Или, может быть, просто напомнило, что не все здесь — лёд и колючая проволока.       — С Настей, я вижу, уже познакомилась, — Вика кивнула в сторону русоволосой девушки. — А это Саша. Она указала на блондинку с веснушками, которая сидела, уткнувшись в телефон. Большие пальцы бегали по экрану с болезненной скоростью. Саша не подняла головы. Не кивнула. Даже бровью не повела. Казалось, она вообще не слышала, что её представляют. Или слышала, но предпочла не замечать — как будто Римма была не человеком, а фоновым шумом, который можно игнорировать.       Римма открыла рот, чтобы поздороваться, но слова застряли в горле. И тут Саша, не отрывая глаз от экрана, бросила:       — Уже виделись.       Голос без интонаций. Холодный, как вода в проруби. Римма вздрогнула — не от слов, от того, как они были сказаны. Будто между ними ничего не произошло. Будто в комнате 309 не было той сцены — с тетрадью, с выцветшими бумагами, с её застывшей рукой над чужим ящиком. Будто Римма для Саши была пустым местом.       Римма сжала пальцы под столом. Ей захотелось сказать что-то резкое, поставить на место эту холодную блондинку с её вечными веснушками и каменным лицом. Но она промолчала. Первое правило, сказала Саша. Не задавать вопросов. Не трогать чужие вещи. Римма пока не знала второго правила, но уже поняла: третье, наверное, не спорить с теми, кто старше и сильнее.       Настя, почувствовав неловкость, кашлянула в кулак и быстро заговорила о чём-то другом — о расписании, о противной каше, о том, что на физру сегодня, скорее всего, бег, а она ненавидит бегать. Вика смотрела на Римму с любопытством — оценивающим, но не враждебным.       — Ладно, — Вика откинулась на спинку стула, потянулась — её хрустнули позвонки. — Может, собираемся у нас? У меня и Адель. Комната триста седьмая.       — У вас вечно бардак, — фыркнула Настя, но без злобы. Скорее, с привычной усталостью старой подруги, которая уже смирилась с чужими недостатками. — Но ладно. Вейгель, ты как? Если не хочешь — не приходи. Обижаться никто не будет.       — Я приду, — сказала Римма. Она сама не поняла, зачем это сказала. Может быть, потому что боялась оставаться одна в новой комнате с пустыми стенами и чужими запахами. Может быть, потому что голос Вики звучал тепло, а после холодного «уже виделись» Саши это тепло было как глоток горячего чая в промозглый день. Или потому, что любопытство уже пустило корни. Римма хотела знать. Всё. Про Адель с её татуировками. Про Сашу с её запертым ящиком. Про Настю с её рисунками, от которых по коже бежали мурашки. Про эту школу, которая встретила её запахом пыли и тишиной собора.       — Ладно, Вейгель. После ужина. Комната триста седьмая, — Вика подмигнула. — И не опаздывай, а то Адель начнёт без тебя, а она в плохом настроении — это, знаешь, как стоять под холодным душём. Не смертельно, но неприятно. И долго потом отходишь.       Настя хмыкнула, но ничего не сказала. Римма почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — то ли от страха, то ли от любопытства. Насколько плохим может быть настроение у девушки, которая и так выглядит так, будто её сделали из льда и сигаретного дыма?       — Принесёшь чипсы, — добавила Вика уже в спину, когда Римма вставала из-за стола. — И шоколадку. И вообще что-нибудь сладкое. Мы, знаешь, любим заедать стресс.

***

      После обеда потянулись ещё два урока — литература и алгебра. Римма сидела на иголках, почти не слушая учителей. Она машинально записывала что-то в тетрадь, но мысли были далеко. В голове крутились обрывки: тёмные кудри Адель, холодные веснушки Саши, выбритые виски Вики и её смех, похожий на треск костра. И рисунки Насти. Особенно рисунки. Женское лицо со стёртыми глазами не выходило из головы. Римма видела его каждый раз, когда закрывала глаза, — оно плавало в темноте, как утопленник в чёрной воде.       Настя время от времени бросала на неё короткие взгляды — изучающие, но без враждебности. Один раз она пододвинула к Римме записку: «Не спи». Римма написала в ответ: «Я не сплю». Настя усмехнулась и забрала листок. Вика с Ирой сзади продолжали обмениваться репликами, но Римма их почти не разбирала. Она слышала только отдельные слова: «ставки», «шоколадка», «Адель». И один раз — смешок, слишком громкий, чтобы быть случайным. Римма не оборачивалась. Она смотрела на спину Адель — прямую, напряжённую, — и думала о том, что значит эта девочка для всех остальных.       Когда прозвенел последний звонок, Римма выдохнула.       — Свободны, — сказала учительница, и класс взорвался голосами.       Настя быстро собрала вещи.       — Сегодня вечеринка. Не забудь.       — Не забуду, — ответила Римма.

***

      Она вернулась в комнату 309. Здесь было тихо. Шкаф стоял закрытым, молчаливым, как гроб. Тумбочки застыли в полумраке, и только фотография Саши и Адель поблёскивала стеклом. Римма снова посмотрела на неё — на подпись красными чернилами: «Пока смерть не разлучит нас». Что это значило? Угроза? Обещание? Или просто глупая шутка двух влюблённых девчонок, которые считают себя бессмертными?       Она отвернулась.       Нужно было переодеться. Римма стянула пиджак, повесила его в шкаф на пустую вешалку — соседние плечики с чужой одеждой сдвинулись, будто не хотели принимать новую. Жилет и юбку тоже убрала. Надела джинсы и свободный свитер — серый, мягкий, пахнущий домом. Волосы собрала в небрежный пучок, чтобы не лезли в глаза. В зеркале отражалась уставшая девушка с тёмными кругами под глазами. Римма вздохнула и вышла.