Адваер

Я знала, что будет дальше, я предвидела всё давно

И хотя сперва было страшно, после стало мне всё равно

(«Интерлюдия», m19 [kei])

— Полетишь со мной? — Висенья подошла к Эймонду, уныло оглядывающему корабль, на котором предстояло плыть всем, кроме драконьих всадников. — Карнакс спокойно выдержит двоих. — Доберусь на корабле! Мне не нужна жалость! — воскликнул ее младший брат, очевидно, до сих пор уязвленный словами отца. — С чего бы мне тебя жалеть? — осторожно спросила девушка. — Я знаю, что именно ты хочешь сделать и знаю, что у тебя все получится, — глаза Эймонда забавно округлились, он хотел было возразить, но Висенья остановила его взмахом руки. — А сейчас я просто хотела провести полет в приятной обстановке и освободить своего милого младшего брата от скучной компании стариков и детей. — Откуда ты… — все-таки выдавил мальчик, испуганный, что его замысел может сорваться. — Сложно не догадаться, — фыркнула Висенья. — Возможно, на твоем месте я бы поступила точно также, — уже мягче добавила она. — Ты не будешь меня останавливать? — недоверчиво прищурив глаза, уточнил Эймонд. — Я думал, ты скажешь, что это слишком опасно. — Мы — Таргариены, в наших жилах веками течет кровь драконьих всадников. Мы были бы недостойны этой крови, если бы мы боялись подходить к драконам, — Висенья действительно верила в свои слова, это не было бравадой человека, знавшего будущее и не боявшегося последствий. — Да, Вхагар стара, опасна и плохо управляема, но разве ты простой крестьянин? Ты — Таргариен. И достоин ее по праву. — Ты… правда так думаешь? — голос Эймонда дрогнул. Никто и никогда не говорил ему этого и никто никогда по-настоящему не верил в него. Даже матушка. Она хоть и уверяла мальчика, что однажды тот обзаведется собственным драконом, сама в это верила не особо, что легко читалось по ее лицу. — Конечно, — уверенно ответила Висенья, поправляя наплечники. — А ты правда не хочешь полететь со мной на Карнаксе? Я уверена, ты бы ему понравился. — На самом деле хочу… — пробормотал смущенный принц, словно признавался в чем-то постыдном. — Тогда, полагаю нам стоит поспешить, пока королева не решила, что это слишком опасно, — хихикнула девушка, протягивая руку брату. Эймонд расслабился и издал тихий смешок в ответ, хватаясь за руку сестры.

***

      Дракон сестры и правда принял его хорошо. Даже слишком хорошо. Словно чувствуя отношение Висеньи к младшему брату, Карнакс, после непродолжительного обнюхивания, ткнулся шипастой мордой прямо в Эймонда, вынуждая того немного попятиться и обхватить маленькими руками огромную морду в силу своих возможностей.       Висенья шутливо пожурила Карнакса на валирийском, а после ласково погладила его по чешуе. Было видно насколько она любила своего дракона и с каким трепетом относилась к их связи. И Эймонду думалось, что если в будущем он будет испытывать хотя бы десятую часть от этих эмоций, то риск того определенно стоил.       После коротких приготовлений девушка помогла брату забраться в седло, — Карнакс любезно подставил крыло, чтобы им было проще, — а потом залезла и сама, усевшись спереди Эймонда. Проверив, что все ремни надежно закреплены, Висенья, с непривычным для нее азартом, громко выкрикнула: — Sōves, Karnax!       И черный дракон взлетел с громким ревом в небо, в несколько взмахов крыльев поднимаясь высоко над Логовом.       Эймонд, грезивший о небе чуть ли не с самого младенчества, был полностью покорен новыми ощущениями. Цепляясь за спину сестры, он с детским восторгом оглядывался по сторонам, пытаясь запомнить все до мельчайших деталей. Он все еще не был уверен, что старая драконица подчинится ему, но решимость его крепла с каждой милей, проведенной на спине Карнакса. Висенья же, видя искреннее счастье в глазах брата, подначивала своего дракона лететь быстрее и описывать крутые виражи. За гулом воздуха в ушах Эймонду было плохо слышно, что именно сестра говорила дракону, но ему казалось, что там было что-то вроде «покажи, какой ты крутой мальчик». Пару раз Карнакс даже подлетал вплотную к воде, поднимая столпы брызг и обдавая беловолосых всадников с ног до головы, но они совершенно не обращали на это внимания.       Где-то фоном можно было заметить золотисто-розового Солнечного Огня, уже сейчас прозванного самым красивым драконом из всех существующих. Но для Эймонда, сидевшего на спине Карнакса не было ничего прекраснее мощной черной спины испещренной синими прожилками.       Висенья жалела, что в прошлой жизни не предложила брату лететь вместе с ней. Тогда она боялась гнева отца и не хотела спорить с мачехой о пагубном влиянии на братьев, но все это было столь малой ценой за восторженные глаза Эймонда, что девушка чувствовала себя полной дурой.

***

      Церемония была скучной. Висенья видела Лейнора редко, а разговаривала с ним еще реже и совершенно не скорбела по ушедшему, но умело отыгрывала роль. Все остальные, помимо родителей ушедшего, занимались тем же. Кто-то, как Веймонд Веларион, даже не старался делать вид, что скорбит. Он вещал про чистоту крови, про валирийское наследие, превращая похороны в фарс.       Становилось невыносимо душно.       Хотелось поскорее уйти, запереться в покоях до самого рассвета, но приходилось стоять во дворе замка, выслушивая лживые соболезнования людей и выражать не менее лживые соболезнования.       Эйгон переминался с ноги на ногу, не зная куда себя деть. Изредка, совсем тихо, шепотом, он выдавал смешные комментарии по поводу тех или иных лордов, проверяя тем самым выдержку Висеньи. Ей хотелось одновременно и посмеяться, и врезать брату как следует, чтобы он не нарушал церемониал. Ни того, ни другого она сделать, разумеется, не могла.       Эймонд был не сильно лучше своего брата. До сих пор взбудораженный полетом, он не мог думать ни о чем, кроме предстоящей попытки оседлать Вхагар. Стоя совсем рядом с ними, он не реагировал ни на что, полностью пребывая в своих мыслях.       Малыш Дейрон среди них всех был самым приличным. Это, на самом деле, многое говорило о ее братьях, но судить их Висенья не могла. Будь в ней хоть чуть-чуть меньше благоразумия она шептала бы Эйгону в ответ, насмехаясь над лицемерием, происходящим здесь.       Но кому, как не ей, было знать, что самое главное лицемерие было еще впереди?