Густая кровь

Любовь — это смерть долга. Но иногда долг — это смерть любви.

***

Сколько она себя помнит, Эйгон либо пьян, либо мечётся в помрачении, что страшнее простого хмеля. С той поры почти ничего не меняется. Разве что они успели вырасти, а ненависть меж их родами сплелась ещё туже. Последнее замечают все, кроме короля. Впрочем, умирающий Визерис к концу своих дней уже ни о чём не печётся: маковое молоко день за днём отнимает у него и рассудок, и волю. Их брак — не больше, чем причуда помутившегося королевского разума. Отчаянная, безумная мысль, что вырывается в разгар очередного застолья в Красном Замке. Старший сын и единственная внучка. Висенья видит, как черты лица Её Величества искажаются удивлением. Брови взметаются вверх, розовые губы сжимаются в тонкую нить. С усилием сохраняя самообладание, королева наклоняется к супругу и говорит что-то сквозь стиснутые зубы. Но король уже не слышит — или не хочет слышать. — Отец! — голос Рейниры срывается на крик. — Она моя единственная дочь, я не допущу, чтобы она стала женой… Принцесса осекается, закусывает губу, оглядывается на свиту. Вдоль стен застыли молчаливые фигуры, полумрак свечей прячет их глаза, но не уши. Рейнира досадливо сжимает губы, чтобы ненароком не выдать лишнего при посторонних, но гнев всё ещё кипит у неё под рёбрами, выдавая себя коротким, прерывистым выдохом. Едва ли этому браку суждено что-то изменить.  Пропасть между ними глубже и шире, чем любое море в мире: не переплыть, не обойти, не перекинуть мост. В тот же вечер она стоит на коленях в материной опочивальне. Пол каменный, холодный, натирает кожу сквозь тонкое платье. Пламя свечей дрожит, отбрасывает на тёмные стены длинные, зыбкие тени. Мать мечется позади: лёгкий шелест платья, короткие шаги от окна к двери, от двери к изголовью постели. Она что-то шепчет — неразборчиво, гневно, будто спорит с самой собой. Бледные её руки то сжимаются в кулаки, то, дрожа, заламывают пальцы. В мыслях Висенья уже садится на дракона. Кожаные крылья с взмахом поднимают ветер, она вцепляется пальцами в тёплую чешую и взмывает всё выше, к белым облакам, в неоглядную даль — туда, где не слышно тяжёлого дыхания придворных. Прочь отсюда, из этой духоты, из каменного мешка замковых стен. Но наяву у неё нет ни дракона, ни храбрости. Одна лишь тоска по полёту и горькое знание своего жребия. Весь её удел здесь, внизу: выйти замуж, стиснув зубы; быть прилежной, молчаливой женой; рожать детей одного за другим — и постараться не умереть на родильном ложе. Дальше от неё уже ничего не требуется. Её полезность кончается на этом пороге, и никто не ждёт от неё ничего иного. Через три дня они покидают Королевскую Гавань.

***

Пахнет морем, солью и мокрым камнем. Солнце вот-вот коснётся горизонта, и его последние лучи растекутся по золотым узорам на гробу Лейны Веларион. Висенье известно: последней волей усопшей было взлететь на Вхагар. Но она так и не успела подняться в небо. От этой мысли делается тошно. Висенья шмыгает носом, утирает щёку рукавом платья, хотя никогда не видела лица этой женщины. Но отчего-то чужая боль забирается под рёбра, сворачивается там тяжёлым комком. Рейна и Бейла вцепились друг в друга так крепко, что, кажется, ещё миг — и сольются в одну плоть. Глаза девочек, красные и опухшие от слёз, мечутся вдоль берега, ища отца. А он стоит в стороне, в тени прибрежных скал, совершенно безучастный. Словно церемония не трогает его вовсе. Словно не его жена уходит сейчас в морскую глубь. Словно не его дочери дрожат мелкой дрожью, потеряв мать. Нет. Деймон стоит, устремив взгляд в даль, туда, где море сливается с небом, и лишь изредка кидает короткие, пристальные взгляды — сперва на неё, потом на Рейниру. Прежде Висенья никогда не видела его, хотя дед часто рассказывал о своём младшем брате. И он вовсе не тот человек, которого она себе представляла. Деймон Таргариен высок, строен, платиновые волосы падают на плечи, а в фиолетовых глазах — дикий, почти звериный блеск. Их взгляды встречаются на мгновение, и Висенья в испуге отводит глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар. Неподалёку, теснясь на солнце, стоят Эйгон и Эймонд, они о чём-то тихо и жарко спорят. Рядом с ними замерла Хелейна. Висенья переводит дух. С детьми королевы Алисенты она никогда не была близка. Когда-то придворные дамы пытались подружить её с Хелейной, но быстро оставили эти попытки. Тётушка казалась ей чудной и пугающей — с ней не о чем было говорить, не во что играть. Часто Хелейна начинала несвязно шептать что-то под нос, остекленев взглядом, и тогда Висенью пробирала дрожь до самых коленей. Эйгон ловит её взгляд и нагло ухмыляется, медленно облизывает пересохшие губы, подмигивает одним глазом, а затем поднимает кубок с вином. Жест, смысл которого известен лишь ему одному. С того дня, как объявили об их помолвке, минуло уже больше месяца, а они не обменялись ни единым словом. Впрочем, как и все: каждый успешно делает вид, что королевской воли не существовало вовсе. Висенья и Эйгон расходятся всегда по разным концам залы, не встречаются взглядами в коридорах, не садятся рядом за столом. Молчание становится их общим заговором. Сегодня она нарушает его первой. Подходит к братьям, ступая по каменным плитам так тихо, как только позволяет тяжёлая юбка платья. Эймонд, заметив её, кривится — едва заметная гримаса омерзения пробегает по его лицу, точно она принесла с собой запах гнили. Висенья встречает этот взгляд с ледяным равнодушием и даже не кивает принцу в знак приветствия. Проходит мимо, будто перед ней пустое место. — Дядя, — голос звучит ровно, а улыбка выходит натянутой, точно чужая, но Эйгон, кажется, не замечает фальши. Или ему вовсе всё равно. — Племянница. Висенья не знает, о чём говорить. Эйгон тоже внезапно сутулится — плечи его опадают, словно ему и вправду становится неловко от её пристального взгляда. Но тут речь начинает Веймонд Веларион, и все невольно оборачиваются. — Мы были знатным родом из Древней Валирии, — голос его звучит мерно, с надменной торжественностью. — И бежали от её погибели более ста лет назад. Кровь, — он бросает взгляд на Рейниру, — наша кровь не должна разбавляться грязью. Слова эти он произносит с особой интонацией, словно метит в самое больное место, словно подчёркивает нечто важное, но непотребное для прямого разговора. В зале раздаётся смешок — резкий, неприкрытый. Все взгляды устремляются на Деймона. Тот стоит, чуть склонив голову набок, и на губах его играет ленивая, опасная усмешка. — Из моря мы пришли, в море мы вернёмся, — чеканит Веймонд, не обращая внимания на тонкую насмешку принца. Висенья сжимает подол платья так, что костяшки белеют. Краем уха ловит новый смешок — и с надеждой думает: лишь бы не Эйгон… К счастью, смеётся Эймонд. От слов Веймонда младший принц вдруг оживляется, в глазах его загорается тот самый блеск, который никогда не предвещает добра. — Сер Веймонд сказал глупость, — шепчет Висенья себе под нос. — Едва ли правда является глупостью, — голос Эймонда звучит прямо над ухом. Он слегка наклоняется, впивается пальцами в её плечо с такой силой, что глаза мгновенно наполняются слезами. — Ты бредишь, Эймонд, — цедит она сквозь зубы, стараясь не выдать дрожь. — Неужели? — Безусловно. Висенья переводит взгляд на Эйгона, ища в его лице хоть тень поддержки. Но старший сын короля стоит безучастно, молча глядя на брата. Не вмешивается, но и мешать не думает. — Единственные, кто здесь бредит, — голос Эймонда крепчает, он набирает в грудь воздух, — это твоя мать и твои братья-бастарды. В этот же миг она понимает: в маленьком, ещё по-детски ломком теле Эймонда живёт столько лютой, звериной ненависти, что не унести в одном сердце. Чьи это слова — его собственные, одиннадцатилетнего мальчика, или голоса деда и матери, Висенья даже не пытается разобрать. Эйгон вдруг резко дёргается к ней, и в его глазах мелькает что-то отдалённо напоминающее жалость. Он протягивает руку, но Висенья уже делает шаг назад, прочь от чужого прикосновения. Красная ткань платья проскальзывает мимо пальцев принца. — Мне было жаль, когда мои братья подарили тебе свинью, — говорит она, чувствуя, как горло сдавливает обида и злость. — Я три дня умоляла мать найти для тебя яйцо. Но теперь понимаю: свинья — это всё, чего ты заслуживаешь. Этот момент она проносит сквозь всю жизнь, день за днём убеждаясь, что есть люди, вовсе не заслуживающие милосердия. И когда в тот же вечер Эймонд заплатит за своего дракона собственным глазом, когда лезвие и раскалённая игла коснётся его повреждённой плоти, она не почувствует ничего, кроме глубокого удовлетворения. Ни жалости, ни содрогания. Она будет стоять у дверей в полумраке зала и смотреть, как лекарь медленно, с осторожностью будет пронизывать тонкой серебряной иглой воспалённые края раны. Эймонд, закусив губу, не издаст ни звука — только сожмёт подлокотники кресла с такой силой, что дерево затрещит. И тогда Висенья подумает: боги, должно быть, слишком добры, если подарили столь огромного и сильного дракона такому жалкому созданию.

***

На Драконьем Камне она впервые дышит полной грудью. Здесь нет королевы, которая буравит спину недоверчивым взглядом. Нет глупых мальчишек с их вечными насмешками и ехидными ухмылками. Нет той удушливой тяжести, что камнем лежала на груди в Красном Замке. Висенья сильнее стягивает поводья, пальцы впиваются в кожаную оплётку. Вермитор издаёт громкий, раскатистый рык, и вместе с ним вырывается из груди девушки беззвучный крик радости. Дракон устремляется ввысь, разрезая тугие потоки ветра. Серебряные волосы мгновенно выбиваются из косы, хлещут по лицу, по шее. Фиолетовые глаза щурятся, полные слёз — то ли от ветра, то ли от острой, щемящей свободы, — Висенья пытается разглядеть в небе облака, до которых, кажется, можно дотянуться рукой. — Sōvēs tubī Земля вздымает клубы пыли, когда зверь резко приземляется у самого подножья замка. Висенью толчком откидывает в сторону, она чудом удерживает равновесие. Дрожащими пальцами тянет пряжки, ослабляя ремни. Навстречу выходит Джекейрис. Нахмуренный, раскрасневшийся — словно только что бежал, — и явно в дурном расположении духа. Он останавливается перед ней, глядя исподлобья. — Arlī ūndītan! — голос звенит от сдерживаемой обиды. — Ушла, никого не предупредив. Все волновались. Висенья поднимает на него глаза и невинно улыбается. Хлопает длинными ресницами, будто и вправду не понимает, чем вызвана эта бурная встреча. И молча проходит мимо. Сзади раздаётся цоканье, и следом брань, приглушённая, но явственно различимая. Едва Висенья успевает скользнуть в тень замка, как чья-то рука хватает её за запястье, дёргает, разворачивает — и спиной она ощущает жёсткую, неровную поверхность камня. — От тебя пахнет драконом, сестра, — Джекейрис хмурит брови. Висенья переводит на него взгляд. Он изменился. Даль от двора, от вечных пересудов и сплетен пошла брату на пользу: возмужал, вытянулся, в плечах раздался. Теперь в нём почти не осталось того нескладного, по-детски смешного мальчика, что вечно ходил за нею хвостом, путаясь в длинных ногах и роняя вещи. Черты лица обострились, с каждым днём всё сильнее напоминая материнские — тот же разрез глаз, та же твёрдость в изгибе губ. Следуя вековым традициям их дома, Рейнира когда-то хотела поженить их. Старшую дочь и старшего сына. Они и вправду всегда были близки — делили тайны, обиды, страхи, — и вполне могли бы рассчитывать на счастливый, прочный брак. Но не в этой жизни. И не под этим небом. Она кожей чувствует его сбивчивое, жёсткое дыхание. Джекейрис смотрит на неё так, будто видит впервые — хотя давно уже не в первый раз они ступают за черту дозволенного. — Ты слишком близко, — шепчет она. Она подаётся вперёд первой, и юноша от неожиданности отступает на шаг, едва не споткнувшись о неровный камень. Рука, сжимавшая её запястье, ослабевает. Губы у него сухие, обветренные, искусанные до крови — и она чувствует каждый шершавый излом, каждую трещинку. Джейс наконец выходит из оцепенения: его левая рука крепко обхватывает её талию, притягивает ближе, а правая скользит вверх, до плеча, и запутывается в серебряных волосах, натягивая пряди. Им везёт. Кругом ни одной души, ни стражников, ни случайного гостя, который мог бы с криком примчаться к Рейнире и донести об их неподобающем поведении. Висенья улыбается, не размыкая губ, прямо в поцелуй — лукаво, отчаянно и чуть горько, потому что знает: это мгновение не продлится вечно. Через день она стоит в материных покоях, а служанки хлопочут вокруг, затягивая шнуровку. Платье цвета слоновой кости сидит на коже нежным шёлком, скользит по плечам, облегает талию — но отчего-то кажется тяжёлым, невыносимым. Она смотрит на себя в высокое зеркало в тёмной раме. Серебряные волосы убраны, плечи открыты, в глазах — ни радости, ни страха, только глубокая усталость. Висенья представляет: вот она навсегда покидает это место. Узкие коридоры Драконьего Камня, запах моря, тёплые руки матери, отцовский смех, возню братьев — всё это остаётся позади. Больше никогда не вздохнуть полной грудью. Никогда. Осталось три дня и три ночи. А потом снова Красный Замок. Снова духота, притворные улыбки, враждебные шёпот. Потом септа, где она произнесёт клятвы перед ликами Семерых. А после — каждая ночь, которую придётся делить с Эйгоном. Чужие руки, чужой запах, чужое дыхание на своей шее. И дети. Крик родильной комнаты, алые простыни, испуганные лица повитух. Трагедия, которую она переигрывала в мыслях последние несколько лет. Как плохой спектакль, с одними и теми же декорациями, одними и теми же словами. Висенья поднимает взгляд на мать, смотрит прямо в фиолетовые глаза, которые так похожи на её собственные. — Я не хочу замуж за Эйгона, — говорит она тихо. Рейнира опускает руку на выступающий живот — привычное, почти судорожное движение, когда отчаяние подступает к самому горлу. — Едва ли мы хотим, чтобы ты выходила за этого ублюдка, — Деймон даже не пытается сдерживаться.  Он сидит у стола, откинувшись на спинку, и всё это время не сводит глаз с падчерицы, наблюдая за её мукой с холодным вниманием. — Мой брат слеп. И, как оказалось, глуп. Если он в самом деле думает, что этот брак что-то изменит. Рейнира обжигает его гневным взглядом, мотает головой — резко, с надрывом, словно в лихорадке. — Такова воля короля. Деймон театрально склоняет голову, на губах его играет кривая усмешка. Он не произносит больше ни слова, лишь переводит взгляд на жену, позволяя ей утешить себя этой пустой, ничего не значащей фразой. Висенья стоит между ними, чувствуя, как её собственная судьба обсуждается точно скучная торговая сделка. — А если он сам не захочет на мне жениться? Висенья задаёт этот вопрос тихо, почти шёпотом, и самой себе кажется, что голос её прозвучал жалко. Деймон издаёт короткий смешок и смотрит на неё так, будто она сморозила величайшую глупость из всех, какие ему доводилось слышать. Рейнира не обращает на мужа никакого внимания. Она берёт дочь за плечи и нежно улыбается, чуть наклонив голову. — Захочет, — говорит она уверенно, словно речь идёт о чём-то само собой разумеющемся. — Какой мужчина не захочет? Эйгон глуп, и он ведомый. Ты сама видела. Это всего лишь мальчишка, который отчаянно нуждается в том, чтобы ему показали: его любят. Подари ему эту иллюзию, Висенья. Деймон направляется к резному столу в центре комнаты, где грудами навалены письма. Деймон берёт в руки одно из писем, вертит, не распечатывая. — Они будут перехватывать твои послания. Не пиши лишнего. Уже в собственных покоях, в полумраке, который рассеивают лишь несколько свечей, Висенья думает: она, должно быть, не первая, кого нарядили в белое и против воли повели под своды септы. До неё таких женщин были тысячи, и после неё будут тысячи. Этот унылый длинный ряд тянется сквозь века. Она приказывает слугам уйти. Те бесшумно скользят к двери, и когда последний шорох плащей затихает, Висенья сама снимает платье. Ткань медленно падает на тёмный пол, собираясь у ног тяжёлой лужей. Дрожащими пальцами она накидывает на голое тело ночную рубашку и подходит к зеркалу. Может быть, всё не так худо. Эйгон пьяница, это правда, но жестокости в нём нет. Возможно, он коснётся её лишь несколько раз после свадьбы — ровно столько, чтобы в её чреве зародилось дитя, желательно мальчик, — а потом и вовсе перестанет замечать. В таком браке равнодушие окажется спасением. Или же, напротив, между ними вспыхнет хоть что-то отдалённо похожее на нежность, и она начнёт медленно терпеть его присутствие как нечто обыденное. Сыграет свою роль, как играли женщины до неё. Сбоку появляется тень. Висенья даже не оборачивается, только переводит глаза. Джекейрис стоит на пороге в простой рубахе и штанах, тёмные кудри растрёпаны, глаза широко раскрыты. Он похож на призрака, на полуночное видение, которое вот-вот рассеется. Возможно, это их последняя ночь. Она выйдет за Эйгона, а он возьмёт в жёны Бейлу. Кровь их течёт порознь, как два ручья, которым никогда не слиться в одну реку. Кожа у него горячая. Стоит провести ладонью по его руке, как она покрывается мурашками. Висенья вдыхает родной запах — корицы и пряностей, въевшихся в одежду, в волосы, в самую плоть, — словно в последний раз. — Давай убежим, — шепчет он ей в ухо, и губы почти касаются мочки. — Соединим наши жизни, как когда-то король Джейхейрис соединил свою жизнь с сестрой Алисанной. Висенья качает головой. Не потому, что не хочет. Причин, почему это невозможно, целая тысяча. И главная из них — воля короля. Губа к губе, нос к носу. Мир вдруг теряет свои очертания, все запахи и звуки приглушаются, остаётся только тепло и прерывистое дыхание. Этот поцелуй не выходит невинным и скупым, как прежде. Он глубок, жаден, полон отчаяния и нежности сразу. Дрожащие руки поднимаются к завязкам рубахи, и белоснежная ткань опадает на каменный пол тихим шелестом.

***

Алисента Хайтауэр смотрит на неё с прищуром, рыжие волосы строго уложены в тяжёлый узел на затылке, зелёное платье закрывает тело настолько, насколько это вообще возможно. Висенья уже ненавидит этот цвет, каждое пятно зелёного в зале режет глаз, точно осколок стекла. — Где Эйгон? — Деймон даже не пытается придать голосу вежливость. Он стоит, чуть расставив ноги, руки скрещены на груди, и смотрит на королеву в упор, не мигая. Алисента растягивает губы в неестественной улыбке. Она сцепляет пальцы в замок перед животом, и лишь едва заметная дрожь в кончиках пальцев выдает её волнение. — Он готовится к встрече, — ложь слетает с её губ легко, непринуждённо, точно она репетировала эту фразу всё утро перед зеркалом. — Готовиться надо было заранее, — Рейнира роняет слова холодно. Красный Замок навевает ту тоску, что и всегда. Здесь ничего не изменилось, разве что между знакомыми с детства знамёнами дома теперь повсюду мерцают семиконечные звёзды. Их вплели в гобелены, вырезали на дверных косяках, водрузили над каждым значимым проходом. Очередной приказ королевы, на который Визерис предпочитает закрывать глаза. Сам король поднимается с трона, шатаясь, и приближается к Висенье. Девушка замирает, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Старик целует её в щёку — влажно, тяжело, и она едва сдерживает себя, чтобы не зажмуриться от сладковатого, приторного запаха гниющей плоти. От него несёт смертью, несмотря на все благовония, которыми окуривают королевские покои. Визерис выглядит неважно — и это самое мягкое из всех возможных определений. Щёки впали, кожа землистая, на губах запеклась корка. Он обнимает внучку, прижимает к груди, и вдруг начинает гладить её по голове сухой, трясущейся ладонью. — Моя Эймма, — шепчет он, и слёзы наворачиваются на мутные глаза. — Моя дорогая Эймма. Висенья замирает, не смея дышать. Ей становится страшно не от того, что король путает имена, а от того, как уверенно звучит эта оговорка. За ужином Висенья сидит рядом с дедом. Эйгона всё нет. Из детей короля присутствуют только Хелейна и Эймонд. Последний вытянулся и возмужал, но в самом дурном смысле этого слова: плечи раздались, лицо заострилось, единственный глаз смотрит жёстко и не мигает. Всю трапезу он не притронулся к еде, даже не поднёс вилку ко рту. Только буравил взглядом сначала её, потом Люка, и в этом взгляде не было ничего, кроме злобы. Каким был гнилым поленом, таким и остался. — Я так рад, — начинает король, с трудом поднимая кубок. Рука его дрожит, вино плещет через край, падает тёмными каплями на скатерть. — Эйгон будет хорошим, добрым мужем, внучка. В этом нет сомнений. Речь его обрывается резким вздохом, потом приступом кашля. Висенья смотрит на деда и пытается понять: действительно ли он верит в собственные слова или лишь притворяется, чтобы не нарушить хрупкий мир. Кажется, он единственный в этом зале, кто искренне рад этому недоразумению. Остальные сидят с каменными лицами, и даже улыбки, если и появляются, не доходят до глаз. Десница короля поднимает кубок вслед за Визерисом. Движение получается медленным, почти неохотным. Это скорее дань обычаю, пустая демонстрация ложной лояльности, чем знак уважения или хотя бы приязни. — Да благословят Боги этот брак. Эйгона она встречает только на следующее утро, и совершенно случайно. Ранний час, коридоры замка ещё тонут в сером полумраке, факелы догорели, и только редкие свечи чадят в нишах. Принц еле держится на ногах, прислонившись плечом к холодному камню у входа в собственные покои. Одежда на нём разорвана в клочья, рубаха выбилась из-под пояса, один рукав висит лохмотьями. Лицо в грязи, под левым глазом багровеет кровоподтёк, губа рассечена. От него разит потом, уличной грязью и, разумеется, дешёвым вином. Стражник, на которого принц, видимо, случайно наткнулся в темноте, стоит бледнее мела. Парень молодой, ещё с юношеским пушком на щеках, и от страха у него прыгает кадык. Он бережно подхватывает Эйгона под локти, пытается поставить его прямо, но тот отбивается, ёрзает, мычит что-то нечленораздельное и вдруг взрывается громкой, пьяной бранью. — Эйгон, — собственный голос звучит чужим. Почему она тогда решила подойти, Висенья не может сказать и самой себе. Может быть, жалость. Может, чувство долга будущей жены. А может, просто усталость от этого бесконечного позора, который вот-вот станет её собственной жизнью. Но Эйгон, услышав своё имя, вдруг поворачивается к ней. Он силится сфокусировать мутный взгляд, шевелит разбитыми губами, пытаясь связать хоть какие-то слова, но из горла вырывается только хриплый выдох. Стражник тут же опускает глаза, кланяется. Висенья машет рукой, веля ему оставаться на месте, но отойти на несколько шагов. Лишние глаза им не нужны. В покоях принца спертый воздух. Висенья приказывает слугам приготовить ванну, а сама опускается на пол у изголовья кровати, помогая Эйгону сесть. Принц усмехается, глядя на неё мутными глазами, и в этой усмешке нет ни тени стыда. Словно его позорное состояние — всего лишь забавная шалость. — Какая встреча, — голос его хриплый, точно он всю ночь кричал в таверне. — Надеюсь, мы обойдёмся без громких речей о морали, жена. — Едва ли речи помогут тебе прийти в чувства. — Хорошо, что мы пришли к единому мнению. Она помогает ему стянуть разорванную рубаху. Ткань липнет к телу, кое-где присохла к свежим ссадинам, и приходится тянуть осторожно, чтобы не причинить лишней боли. И когда мокрая, грязная тряпка наконец падает на пол, Висенья в ужасе распахивает глаза. На бледной, почти прозрачной коже принца — синяки. Глубокие, багровые, свежие. Кто-то бил его, и бил жестоко, и он каким-то чудом остался жив. — Эйгон, — она прикрывает рот рукой. — Откуда это? Кто с тобой это сделал? Боги, какая вообще канава тебя выплюнула? Висенья откидывается назад, прислоняясь спиной к ножке кровати, и переводит дух. Эйгон молчит. Не спешит отвечать. — Всё готово, моя принцесса, — раздаётся голос за спиной. Висенья оборачивается, кивает, а потом жестом велит женщине оставить их наедине. Дверь тихо закрывается. Он поднимается, слегка покачиваясь, дважды прикрывает глаза, будто мир перед ним плывёт. Дрожащей рукой принимается снимать штаны. Висенья стоит не шевелясь, не смея отвести взгляд. Грязная ткань медленно опадает на пол, обнажая наготу. Эйгон даже не пытается прикрыться. Напротив, он смотрит на неё с ленивой, пьяной улыбкой и облизывает разбитые, окровавленные губы. Тело у него юное, бледное, красивое, несмотря на синяки, ссадины и этот запах вина и пота. Валирийская кровь с лихвой прикрывает любые недостатки. Самое время уйти, но через несколько дней ей придётся делить с этим человеком всё — от собственного ложа до каждого рассвета. Висенья наблюдает, как тёплая вода переливается через край ванны и тяжёлыми каплями падает на каменный пол, когда Эйгон погружается в неё с глухим вздохом облегчения. Она медленно считает до десяти — как делает всегда, когда нужно в кратчайший срок решить, как поступить дальше. Раз, два, три. Пар поднимается над водой. Четыре, пять, шесть. Может быть, это шанс. Остаться здесь. Приласкать его своими руками. Смыть с него грязь и хмельной дурман. И тогда жизнь, возможно, вдруг не покажется такой невыносимой. — Чего ты там стоишь? — голос Эйгона звучит дерзко, но в нём проскальзывает что-то похожее на неуверенность. Нацепить на лицо улыбку не составляет никакого труда. Висенья заламывает руки за спину и медленно приближается, стараясь ступать бесшумно. Она садится на холодный пол, боком прижимаясь к мраморной стене ванны. Фиолетовые глаза принца следуют за каждым её движением, в них смешиваются любопытство и опаска, будто он ждёт подвоха. — Если король и королева узнают об этом... — Всем тут всё равно, — перебивает он. — Не играй в сострадание и милость, племянница. — Я пытаюсь тебе помочь, Эйгон. Она берёт мочалку в руки и, преодолевая дрожь в кончиках пальцев, осторожно проводит по его лицу, смывая въевшуюся грязь. Эйгон вздрагивает — так, будто она ударила его, а не коснулась. Вздрагивает так, словно никогда в жизни не знал ласки и нежности. Может быть, так оно и есть. Она ведёт рукой по его закрытым векам, по грязным щекам, по острым скулам, и принц жмурится, когда вода касается разбитой губы и свежих ран на лице. — Ты ненавидишь меня, племянница? Висенья не может понять: вопрос это или утверждение. Но ненависть — слишком тяжёлое, слишком острое чувство, чтобы испытывать его к такому жалкому, разбитому существу, как Эйгон. Какая разница, что она чувствует? Какая разница, что чувствует он? Их жизни никогда не принадлежали им самим — не принадлежат и сейчас. Знатность, древняя кровь, драконы с их крыльями и пламенем — всё это прах, если ты не волен сделать хотя бы один вдох по своей воле. — Нет, — говорит она, и голос её звучит твёрже, чем она ожидала. Эйгон смеётся. Он берёт её за подбородок холодными, мокрыми пальцами и наклоняет девичье лицо к своему. Широкие красные рукава платья тотчас намокают, опускаясь в воду, но Висенья не сопротивляется ни этому движению, ни этому взгляду. Она делает то, что всегда: позволяет течению решать её судьбу. Губы Эйгона оказываются совсем иными. Мягкими, с горьковато-солёным привкусом — кровь, вино и что-то ещё, неуловимое, от чего вдруг кружится голова. Она отрывается первой, но не потому, что хочет, — просто воздух кончается, и в груди разрастается странная, незнакомая тяжесть. Эйгон смотрит на неё в упор, и в его ещё мутном, ещё пьяном взгляде проскальзывает что-то живое. Не насмешка, не злость. Удивление? Благодарность? Висенья не умеет читать чужие души, особенно такие запутанные, как у этого мальчишки, которого через день назовут её мужем. — Я позову мейстера. Это последнее, что она произносит, прежде чем подняться с холодного пола и выйти из покоев. Мысли путаются в голове, кружат, словно встревоженные птицы перед грозой, и никак не могут найти покоя. В конце галереи, у окна, залитого утренним светом, стоит Кристон Коль. Присяжный щит Её Величества застыл так прямо и гордо, будто весь мир существует лишь для того, чтобы служить ему опорой. Ни тени сомнения, ни капли смущения — только холодное, выверенное достоинство. Карие глаза Кристона, похожие на кору старых деревьев, смотрят на Висенью не мигая. Даже в золотистых лучах рассвета они кажутся почти чёрными. — Принцесса, — голос его звучит почти равнодушно. Сам рыцарь даже не меняет позы, только слегка склоняет голову. — Сир Кристон. Висенья помнит этот взгляд. На её братьев он смотрит с ненавистью и презрением — открыто, не прячась. Но её удостаивает иного: холодного равнодушия, в котором изредка вспыхивает странный блеск. Короткая искра, что загорается в глубине карих глаз и тотчас гаснет, стоит ей только поднять взгляд. Словно он сам гасит её усилием воли. — Принцу Эйгону дурно, — говорит Висенья, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Надо позвать мейстера. Мужчина молчит. Рот его слегка приоткрывается, будто он собрался ответить, но передумал в последнее мгновение. Взгляд скользит по её платью — влажному, с тёмными пятнами на груди и рукавах, — и на лице Кристона проступает хмурая складка между бровей. Висенья проходит мимо, не оборачиваясь. Пальцы сами собой сжимают подол, чтобы не дать волю дрожи. Спина её пряма, шаги мерны, но сердце колотится где-то у самого горла. Она чувствует, как взгляд дорнийца провожает её — тяжёлый, прожигающий, но она не позволяет себе оглянуться.

***

Их венчают в жаркий, безоблачный день, когда солнце только-только выглядывает из-за горизонта, окрашивая небо в бледное золото. В септе душно. Септон широко раскидывает руки, читает клятвы мерным, тягучим голосом, улыбается — дежурно, привычно, будто за много лет эти слова утратили для него всякий смысл. А потом с церемонной торжественностью обматывает их запястья алой лентой. Ткань ложится плотно, не больно, но Висенье кажется, что она горит и холодит одновременно. Она поднимает глаза к лицу мужа, и её пронзает тихая боль. В этих глазах, кажется, никогда не повеет летом. Там не распустится ни единый цветок, не зазвенит птичья трель, не зажжётся свет новой звезды. Эйгон смотрит куда-то сквозь неё, задумчиво и отстранённо, точно случившееся вовсе его не касается — точно она не стоит перед ним трепещущая в тяжёлом шитье свадебного платья. В его глазах вечная зима — тот самый смертельный холод, о котором перешёптываются в легендах, передавая из уст в уста, которым пугают детей у очага, прежде чем те уснут. Надежда пробиться сквозь этот холод угасает с каждой минутой. За это следовало браться давно, когда он был еще мальчишкой и глядел на мир большими наивными глазами, когда, гонимый отчаянием, он хватался за материнскую юбку и требовал хоть капли внимания. Тогда, покуда десятилетний ребёнок не попробовал на язык сладковатый вкус вина и не нашел в нём полного забвения. Теперь его уже не переделать. В лучшем случае можно лишь бережно сглаживать острые грани. — Да будет проклят всякий, кто встанет между ними. Поцелуй выходит сухим и коротким — простая дань обряду. Ни тепла, ни обещания. Эйгон берёт её за руку, разворачивает и ведёт вниз по крутым каменным ступеням. Пальцы его холодны, хватка тверда, но без усилия. Краем глаза она ловит в толпе очерченный солнцем силуэт Джекейриса. Он стоит неестественно прямо, ладони плотно сжаты в кулаки, взгляд не мигая устремлён в одну точку где-то далеко за пределами этого зала. Ни движения, ни вздоха. С того самого часа, как они переступили порог Красного Замка, он не заговорил с ней. Ни разу не посмотрел в лицо. Даже сидеть за одним столом для него сделалось мукой — он отводил глаза, поджимал губы и молчал, словно она в самом деле была в чём-то повинна. Словно не их семья обрезала ей ещё не окрепшие крылья. Словно человек выбирает судьбу, а не судьба выбирает человека. Пир в Красном Замке шумит, но Висенья его почти не слышит. Она сидит за столом, плечи сведены, руки опущены на колени. Дрожь пробегает по пальцам, заставляет их коченеть, словно в них вместо крови залили холодную воду. Эйгон не притрагивается к еде — лишь подносит к губам чашу за чашей, глотает вино, и бледные его щёки медленно наливаются нездоровым румянцем. — В пекло всё, жена, — бормочет он, не глядя на неё. Висенья понимает: он пытается забыться. Утонуть в дурмане, стереть из памяти этот день, этот брак, эти лица гостей, что следят за ними с притворным участием. Но волнение, которое комом стоит в горле, мешает. Эйгон пьёт и пьёт, а опьянение не приходит — только тяжесть в голове да тошнота, подкатывающая к горлу. Он злобно скребёт ногтем край стола, и его пальцы дрожат так же, как у неё. Карие глаза устремлены на неё. Джейс смотрит — впервые за эти мучительные, долгие дни. Взгляд его нечитаем, в нём смешались и горечь, и злость, и что-то ещё, чему Висенья не решается дать имя. Люцерис, сидящий рядом, теребит брата за рукав, пытается привести в чувства, но тот лишь кривит лицо сильнее, сжимает челюсти и цедит что-то сквозь зубы. Она перехватывает руку Эйгона. Ту самую, где во время церемонии горела алая лента. Схватывает резко, не давая принцу опомниться, и тянет вниз, под стол, подальше от чужих глаз. Эйгон не сопротивляется. Лишь едва заметная дрожь пробегает по его телу, и правая ладонь, сжимавшая бокал, разжимается. Наконец он нашёл то, что может заинтересовать его сильнее вина. Их руки сплетаются в тугой замок. Эйгон горько усмехается, вытирает свободной рукой капли вина с нижней губы и устремляет на неё мутноватый взгляд. — Рука не отсохнет, племянница-жена. Висенья хмурит брови, не понимая. — О чём ты, дядя? — Не стоит утруждать себя нежностями. Я уже привык. Ты не первая, кто воротит от меня нос. В ушах у неё вдруг появляется шум. Эйгон пытается вырвать руку, но слабо, словно в глубине души надеется, что она не отпустит. Оттолкнёт — так легче будет снова ненавидеть. Неужели он всё это время думал, что она к нему чувствует лишь отвращение? — Ты не противен мне, дядя, — говорит Висенья уверенно, сжимая его ладонь между своими. — Не равняй меня с остальными. Отныне я твоя жена и буду делить с тобой всё. Она не уверена, коснулись ли эти слова его израненного сердца, но в прежде неприступных глазах, что-то неуловимо меняется. Снег, казавшийся вечным, начинает медленно таять. Висенья не помнит, как вдруг оказывается в отведённых им покоях. Огромная опочивальня тонет в мягком полумраке; от камина струится живой янтарный свет, выхватывая из темноты резные столбы балдахина и тяжёлые складки алого бархата. С этого часа эти стены станут её обителью — здесь она будет встречать рассветы и прижимать к груди ещё не рождённых детей. Она не помнит, как служанки медленно и осторожно снимают с неё свадебное платье.  Застёжка за застёжкой, шнуровка поддаётся, тяжёлая ткань с тихим шелестом оседает к ногам. Чьи-то руки подают ночную рубашку, и нежный шёлк скользит по плечам, приятно холодит кожу. В отдалении, у самого изножья кровати, стоят мать и королева. Они говорят о чём-то приглушенно, и Висенья впервые на своей памяти слышит в их голосах не грубость и не затаённую злобу. Рейнира переводит взгляд на дочь, и глаза её наполняются той печалью, с которой обычно провожают людей в последний путь. Так смотрят на закрытый гроб или на укрытое саваном тело. Но Висенья жива. Она стоит тут из плоти и крови. Так отчего же ей кажется, что мать хоронит её заживо? Алисента Хайтауэр смотрит на неё задумчиво и отстраненно. Её руки, вечно беспокойные, снова дрожат, пальцы принимаются за своё привычное, жуткое дело — ноготь медленно, упрямо сдирает кожу с большого пальца, оставляя розовую воспаленную отметину. — Она знает, что надо делать? — спрашивает королева, переведя взгляд на Рейниру. — Знает, — холодно отвечает принцесса. Королева чуть выпрямляет плечи, с видимым усилием сцепляет дрожащие руки в тугой замок. И обыденно произносит слова, от которых стынет кровь в жилах: — Всё закончится быстро. Можно закрыть глаза и медленно сосчитать до ста. Так время летит гораздо быстрее. Висенья стоит неподвижно, и холод, пробежавший по спине, растекается куда-то в живот. Она вспоминает, как Визерис, уже прощаясь, вдруг задерживает её ладони в своих, заглядывает в лицо чуть затуманенными от вина и усталости глазами. Потом склоняется и целует в лоб.

«Я желаю тебе такого же счастья, какое когда-то досталось мне с Эйммой».

По залу пробегает шёпот, и сотни глаз разом устремляются на них. «Мерзкое унижение», — проносится в голове у Висеньи теперь, когда она прокручивает это воспоминание. Король, сам того не желая или, быть может, как раз желая, одним движением губ выставил королеву на посмешище, напомнил всем собравшимся, кто была его первой женой и какая любовь согревала его когда-то. Даже мёртвая Эймма Аррен никуда не исчезла из этого замка. Незримая и неистребимая. И нынешней, живой, никогда не сравниться с ней в сердце короля. Ей не по душе такие пожелания. Нет уж, лучше броситься со скалы в кипящие внизу чёрные воды, лучше разбиться о прибрежные камни, чем смириться с такой участью. Рейнира берёт лицо дочери в ладони, наклоняется и шепчет что-то на ухо, но Висенья не слышит ни слова. Взгляд её прикован к королеве, не мигает, не отступает. Алисента выдерживает эту немую битву лишь мгновение, потом опускает глаза первой. — Мне жаль, — произносит королева. А потом обе женщины покидают покои. За ними, неслышно ступая, тянутся служанки. Дверь закрывается с глухим, неумолимым стуком. Висенья медленно садится на край постели. Тяжёлое покрывало с вышитыми драконами мнётся под её ладонями. От волнения руки потеют, она лихорадочно трёт их о ткань ночной рубашки, оставляя на шёлке влажные разводы. Что вообще ей делать в такой ситуации? Что делают женщины перед первой брачной ночью? Может, королева права, и остаётся лишь молча лечь на спину, раскинуть руки на белых простынях, закрыть глаза и ждать, пока муж изольёт в неё семя. Дверь отворяется со скрипом. Висенья вздрагивает, пальцы впиваются в подол. Эйгон входит, слегка пошатываясь. Лицо его раскраснелось, однако сохраняет серьёзность, немыслимую для человека, выпившего столько вина. Серебряные волосы неопрятными прядями ниспадают на лоб, прикрывают глаза, грудь тяжело вздымается, словно он бежал к ней через весь замок и никак не может отдышаться. Зелёная рубашка с вышитыми золотыми драконами распахнута настежь, обнажая бледную грудь и следы вчерашних синяков. Он останавливается на пороге, но лишь на пару мгновений. Откидывает с лица мешающие пряди и, не отводя от неё мутного, но пристального взгляда, направляется к деревянному столу у стены. Наливает себе вина из кувшина. Глотки выходят жадными, Висенья видит, как медленно ходит вверх и вниз его кадык. Чутьё подсказывает ей: надо начинать первой. Иначе они так и простоят до рассвета — он у стола, она на краю кровати. Висенья медленно поднимается, делает два шага ему навстречу. Дрожащие пальцы тянутся к завязкам у ворота рубашки, к тонкой шёлковой шнуровке. Пальцы путаются, не слушаются, в горле вдруг становится невыносимо сухо. Эйгон не отрывает от неё взгляда. Ни на миг. Тонкая ткань, соскользнув с плеч, медленно падает на каменный пол у её ног. Висенья остаётся перед ним нагая, и всё её естество кричит: прикройся, спрячься, сбеги. Но она не может. Этот брак должен состояться — по её воле или против неё. Дрожь пробегает по телу, но она выпрямляет спину и поднимает подбородок. Это должно сработать. По крайней мере, всегда срабатывало на Джекейрисе. Правая рука принца ставит бокал на стол, но пальцы не слушаются: хрусталь шатается, проливает вино на резные доски, а затем с глухим звоном падает на каменный пол. Никто не обращает внимания на этот звон — ни он, ни она. Между ними не больше пяти шагов. Висенья делает первый, второй, третий. Ступни жжёт, будто она ступает босиком по раскалённым углям, но назад дороги нет. Каждый шаг даётся ей с мучительным усилием, словно в гору, под дождём и против ветра. Пятый шаг — и она уже на расстоянии вытянутой руки. Лицо Эйгона красивое, аристократичное, с той самой лепкой, что бывает только у потомков драконьей крови. Он смотрит на неё сверху вниз, и в фиолетовых глазах его вновь плещется что-то нечитаемое: то ли опьянение, то ли удивление. Висенья медленно тянется к его губам. Она целует его не спеша, почти невесомо, точно проверяя, устоит ли он на ногах. Эйгон прикрывает глаза. Не отстраняется. Не делает резких движений. Только веки его вздрагивают, и ресницы бросают тени на бледные скулы. Её рука скользит вниз, нащупывает завязки на его штанах, проникает под ткань. Пальцы касаются горячего, набухшего естества, и Висенья с тихим, почти беззвучным вздохом понимает: получилось. Он хочет её. Это сработало. Один. Два. Три. Мужская рука с силой дёргает её за серебряные волосы, запрокидывает голову назад. Боли нет — только недоумение и короткий испуг, мгновенно сменяющийся любопытством. — Играешь с огнём, племянница, — выдыхает он ей прямо в губы. Висенья кожей пальцев чувствует тонкие волоски, слегка сжимает ладонь — и слышит громкий, сорвавшийся с губ стон. Теперь она улыбается, чувствуя, как возвращается контроль. — Мне остановиться? В пекло всех. В пекло короля, этот замок, их ненормальную семейку и всю эту зловонную свиту, что смотрела на неё сегодня с жалостью или злорадством. Она устала быть жертвой. Эйгон рычит и наваливается на неё всем телом. На этот раз он целует первым. Неистово, жадно, будто дикий зверь, вцепившийся в кусок дичи. Ни нежности, ни просьбы. Только голод. Висенья торопливо стягивает с него рубаху, путаясь в рукавах, пока зелёная ткань с золотыми драконами не падает комком в угол комнаты. Эйгон не спрашивает её ни о чём. Не обещает быть осторожным или медленным. Затуманенный похотью, он не замечает ничего вокруг. Спина её касается прохладного шёлка постели, и в тот же миг Эйгон накрывает её своим телом, заслоняя весь свет в опочивальне. Он отрывается от её губ, чтобы спуститься к шее, провести по ключице, а потом сжать ладонью округлую грудь. Внизу живота разгорается нестерпимый огонь, и Висенья вдруг понимает, что больше не хочет останавливаться. Его ладонь скользит по её бедру, пальцы уверенно находят сгиб колена, приподнимают, чтобы устроиться удобнее. И снова губы припадают к её губам. Что есть прелюдия в эту ночь? Висенья знала: её почти не будет. Эйгон не из тех, кто ходит вокруг да около, не станет рассыпаться в ласковых речах или долгих касаниях. Он берёт то, что принадлежит ему по праву, и она смирилась с этим ещё до того, как скрипнула дверь. Резкий толчок — и женский стан выгибается дугой, спина отрывается от прохладного шёлка, пальцы впиваются в плечи мужа, оставляя на бледной коже полумесяцы ногтей. Эйгон замирает на мгновение, затем делает несколько медленных, пробующих толчков. Он наблюдает за её лицом, за тем, как дрожат ресницы, как приоткрываются губы. Он пробует новые ощущения — ведь она не похожа на безымянных девок из вонючих борделей, к которым он привык. С ней всё иначе. Иначе пахнет, иначе дышит, иначе подаётся навстречу. В этой ночи есть необъяснимая интимность. Каменные стены опочивальни, свечи, догорающие в медных подсвечниках, и тишина, которую нарушает только сбивчивое дыхание. Эта ночь принадлежит только им двоим. Толчки становятся быстрее, увереннее. Из них уходит робость первых мгновений и появляется глубина. Висенья поднимает взгляд на гобелен, что висит у стены, — Джейхейрис и его сестра-жена Алисанна смотрят с выцветшей ткани, сплетённые воедино короной и кровью. Интересно, они тоже делили эти покои? Тоже лежали в этой постели, глядя на те же каменные своды? Эйгон снова делает резкий толчок. Висенья, не готовая к этому, глушит очередной стон о кожу его плеча. — Боги, — шепчет он ей на ухо, прикрыв глаза. Он на исходе, это становится ясно по тому, как вдруг начинают дрожать его пальцы, запутанные в её волосах, как слова путаются, превращаясь в бессвязный шёпот, как дыхание делается шумным и частым. Висенья чувствует, как судорога проходит по его телу, как мужская тяжесть наваливается на неё и тут же расслабляется, как что-то вязкое и тёплое медленно вытекает из неё, оставляя липкий след на бёдрах. И как нестерпимый жар между ног начинает медленно отступать. Всё закончилось. Эйгон перекатывается с неё, тяжело дыша, и некоторое время лежит неподвижно, глядя в потолок. Потом, спустя несколько минут, уверенно тянется к небольшому столику у кровати, берёт нож с костяной рукоятью. Подносит лезвие к собственной коже, проводит — и несколько капель алой крови падают на белоснежную постель, расплываясь алыми пятнами. — Эйгон? — язык не слушается, голос хриплый. Висенья приподнимается на локтях, заглядывает ему в лицо. — Тебе повезло, племянница, — говорит он сухо, даже не глядя на неё, — что я склонен к милости. Надеюсь, моё семя окажется сильным, и мне не придётся растить бастардов. Висенья откидывается на подушки, вновь переводя взгляд на выцветший лик короля Джейхейриса. В ту ночь она ничего не отвечает. Не оправдывается. Не спорит. Только молча принимает слова мужа, чувствуя, как его рука медленно ложится на тонкую талию, как горячее дыхание опаляет шею. Эйгон придвигается ближе, и она не отодвигается. А тем временем до войны остаётся четыре года.