Отражение

————————-

⋆｡‧₊°

Ту Тайм стояли перед зеркалом уже слишком долго. Настолько долго, что свет в ванной успел моргнуть дважды — старая проводка напоминала о себе, когда кто-то задерживался в помещении дольше десяти минут. Ту Тайм не обратили внимания. Они вообще перестали замечать что-либо, кроме собственного отражения и того предательского, мягкого, округлого, что появилось там, где раньше была только ровная линия. Они повернулись боком. Втянули живот. Выдохнули. Выпятили -нет, само выпятилось, дурацкое, ненужное, лишнее. -Идиот, — прошипели они своему отражению. — Бестолочь. Не мог вовремя остановиться? Отражение передразнило их обвиняющим взглядом. Та же взъерошенная чёлка, те же острые скулы — но под футболкой, в районе солнечного сплетения, сейчас наметилась выпуклость, которую нельзя было списать на неудачную складку ткани. Ту Тайм прижали ладони к животу. Тёплый. Мягкий. Чужой. Совсем не такой, каким он был ещё пару месяцев назад. — Это всё он, — пробормотали Ту Тайм, и в их голосе прорезалась злость, но злость эта была направлена внутрь, в ту самую сторону, которую они пытались сейчас спрятать. — Вечно суёт тарелку под нос, вечно «попробуй, это твоё любимое». А я... я как дурак... Они не договорили. Потому что это «как дурак» включало в себя слишком много признаний, которые они не были готовы произносить вслух даже перед пустой ванной. Да, они ели. Да, с аппетитом. Да, иногда просили добавку и ловили на себе тёплый взгляд Азура, от которого внутри разливалось что-то липкое и сладкое, совсем не сочетающееся с их колючей натурой. И вот результат. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ту Тайм снова повернулись к зеркалу в полный рост и медленно, словно пытаясь себя в чём-то уличить, провели пальцами по животу — от рёбер до пупка, где ткань футболки уже не прилегала плотно, а лежала свободно, даже чуть натягиваясь на округлости. «Ты таешь на глазах», — вспомнилось им недавнее Азурово бормотание, когда они отказались от ужина вчера вечером. «Съешь хоть кусочек, я старался». — Не таю я! — огрызнулись Ту Тайм пустой ванной. — Это ты меня раздуваешь, как... Они запнулись. Никакое сравнение не казалось достаточно унизительным. В дверь постучали. — Ту Тайм? — голос Азура звучал обеспокоенно, но тихо — он всегда говорил тихо, когда чувствовал, что они на взводе. — Ты там уже сорок минут. С тобой всё в порядке? — Да! — рявкнули они в ответ. — Отвали! Я моюсь! — Вода не течёт. Я слышу. Ту Тайм замерли. Проклятая чувствительность этого человека. Проклятая привычка обращать внимание на детали. Проклятое всё. — Я... — они лихорадочно искали оправдание. — Я читаю! Взяли с собой журнал. Оставь меня в покое! — Какой журнал? Из ванной ты вышел без рук. — Я... сунули за пояс! Пауза. Ту Тайм могли поклясться, что слышат, как Азур вздыхает — тот самый долгий, терпеливый вздох, который означал «я знаю, что ты врёшь, но пока не буду давить». — Ладно, — сказал он наконец. — Но кофе стынет. — Плевать! — И сырники. — Я сказал... Ту Тайм замолчали. Сырники. Творожные, с изюмом, которые Азур делал по рецепту их бабушки — или по крайней мере так он утверждал, когда впервые их подал. Они пахли детством и чем-то неуловимо домашним, от чего в горле вставал комок. Ту Тайм посмотрели на себя в зеркало. На живот, который предательски выделялся под тканью. На бока — тоже стали мягче, если честно. На лицо — щёки, кажется, тоже округлились. — Я не выйду, — сказали они себе твёрдо. — Пусть подавится своими сырниками. Я на диете. С сегодняшнего дня. На жёсткой. Шаги за дверью удалились. Ту Тайм выдохнули и снова уставились в зеркало, прокручивая в голове все те слова, которые они хотели бы сказать Азуру, но никогда не скажут. «Ты меня разбаловал. Ты меня расслабил. Я перестал следить за собой, потому что рядом с тобой чувствую себя...» Нет. Дальше они мысленно не продвигались. Слишком страшно. Слишком честно. Они поправили футболку, одёрнули её пониже, ещё раз проверили профиль — и в этот момент дверь ванной распахнулась. Без стука. Без предупреждения. — Азур, ты...! — начали Ту Тайм, разворачиваясь с готовой тирадой, но слова застряли в горле, потому что Азур не просто вошёл. Он подошёл вплотную. Встал за их спиной так, что они оказались зажаты между его грудью и раковиной, и их отражения в зеркале внезапно оказались слишком близко — щека к щеке, плечо к плечу. — Что ты делаешь? — прошипели Ту Тайм, пытаясь вывернуться, но Азур мягко, но твёрдо положил руки им на талию — ту самую, где ткань футболки натягивалась на мягких боках. — Смотрю, — спокойно ответил Азур. Его голос был низким, ровным, без тени улыбки. — На то, что ты тут рассматриваешь уже почти час. — Я ничего не рассматриваю! Пусти! — Угу. — Азур не отпустил. Вместо этого он слегка наклонил голову, и его подбородок почти коснулся их плеча. — Ты смотрел на живот, да? Ту Тайм замерли. Сердце пропустило удар, потом второй, потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. — Нет, — сказали они, но это прозвучало жалко даже для их собственных ушей. — Врёшь, — ласково констатировал Азур. Он смотрел в зеркало прямо на них — на их покрасневшие щёки, на сжатые губы, на то, как они беспомощно мечутся взглядом между его отражением и своим собственным. — Ты так делаешь всегда, когда что-то не так. Уходишь в ванную и пялишься в зеркало, как будто оно может дать ответы. Раньше ты разглядывал шрамы. Потом — синяки после тренировок. Теперь... это. — Не твоё дело, — выдавили Ту Тайм, и голос их сел. — Отпусти. Я серьёзно. — Я знаю, что серьёзно. Поэтому и не отпускаю. Азур чуть сместил ладони — теперь они лежали чуть ниже, почти на животе. Не обнимая, не сжимая. Просто лежали, передавая тепло через тонкую ткань футболки. — Я не просил, чтобы ты меня... чтобы ты смотрел, — проговорили Ту Тайм, и в их голосе прорезалось что-то очень близкое к мольбе, хотя они ненавидели себя за это. — Просто... оставь меня одного. Ладно? Я справлюсь. — С чем? — С этим! — Ту Тайм дёрнулись, пытаясь указать на живот, но Азур не дал им отстраниться. — С тем, что я... что у меня теперь... — они сглотнули, — это. Тишина. Только капает кран, и где-то на кухне стынут сырники, и сердце Ту Тайм колотится так громко, что это, наверное, слышно на улице. — Ты думаешь, я не заметил? — тихо спросил Азур. — Ты думаешь, я не знаю, сколько ты съедаешь за ужином? Не знаю, что ты тайком доедаешь мои порции, когда думаешь, что я отвернулся? — Я не... — Ту Тайм покраснели до корней волос. — Это было один раз! — Пять раз. Я считал. — Ты... зачем ты считал?! — Затем, что мне интересно. Всё, что касается тебя, мне интересно. От этих слов стало некуда деваться. Зеркало отражало их двоих — Азура, спокойного и твёрдого, и Ту Тайм, растерянных, с мокрыми глазами и дрожащими губами. Обычно Ту Тайм ненавидели выглядеть слабыми. Но сейчас сил на сопротивление почти не осталось. — Я не хочу... быть таким, — наконец выдохнули они, и голос у них был чужой — тихий, сдавленный, без привычных колючек. — Раньше я мог есть что угодно и не набирать. А теперь... я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Это как будто... как будто я потерял контроль. — И поэтому ты злишься? — уточнил Азур. — Я не злюсь, я... — Злишься, — повторил он. — На себя. Потому что тебе кажется, что быть сытым и немного мягче — это стыдно. Что это делает тебя слабым. Уязвимым. Ту Тайм молчали. Потому что он попал в точку, и оба это знали. Азур медленно — очень медленно, давая время на реакцию, — убрал одну руку с их талии и поднёс к зеркалу. Его пальцы коснулись стекла как раз напротив их отражённого лица. — Посмотри, — сказал он. — Там, в зеркале, кто? — Ты что, издеваешься?Мое отражение, естественно. — А кто для меня этот человек? Ту Тайм нахмурились. Ловушка? Но Азур смотрел серьёзно, и в его глазах не было ни капли насмешки. — Не знаю, — буркнули они. — Помеха? — Самый важный человек на свете, — сказал Азур, и его голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Тот, ради кого я встаю по утрам и готовлю завтрак. Тот, ради кого я учусь готовить сырники, хотя у меня вечно всё пригорает. Тот, кто... кто делает меня счастливым, даже когда огрызается и называет идиотом. — Прекрати, — прошептали Ту Тайм. — Не прекращу. Ты смотрел на себя в зеркало и видел только недостатки. А я вижу тебя. Без всяких «но». — Но живот, — вырвалось у Ту Тайм, и в этом слове было столько горечи, что Азур на секунду зажмурился. — Что — живот? — переспросил он, открывая глаза. — Он есть. И что? Ты думаешь, если бы он у тебя был раньше — то есть всегда, это ведь не появилось за одну ночь, — ты был бы другим человеком? — Я был бы... я бы... — Ту Тайм запнулись. Потому что не могли сформулировать, что именно их так пугало. Не сам живот. То, что он значил. — Ты боишься, что это значит, что ты расслабился, — сказал Азур за них. — Что ты позволяешь себе лишнее. Что ты потерял контроль над собой, потому что... потому что рядом со мной тебе безопасно. Ту Тайм дёрнулись, будто их ударили. — Нет, — выдохнули они. — Да. — нет,я сказали! — Тогда почему ты плачешь? Ту Тайм поднесли руку к лицу и с удивлением обнаружили, что щёки мокрые. Когда это случилось? Они не заметили. Обычно они плакали только в полном одиночестве, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Но сейчас — сейчас слёзы текли сами, и остановить их было невозможно. — Чёрт, — сказали они, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я не... я не должен... — Должен. Ты имеешь право, — Азур наконец развернул их к себе лицом, и теперь они стояли грудью к груди, и его руки сомкнулись у них на спине, бережно, удерживая, но не сжимая. — Ты имеешь право злиться. Имеешь право бояться. Имеешь право плакать, даже если ты считаешь это слабостью. Потому что это не слабость. Это... это просто ты. Ту Тайм уткнулись лицом ему в плечо — скорее чтобы скрыть слёзы, чем в поисках утешения. Но утешение пришло само: тепло его тела, запах мыла и кофе, медленные круговые движения ладоней по их спине. — Я не хочу быть обузой, — глухо сказали они в ткань его рубашки. — Ты никогда не был и не будешь, — ответил Азур. — Я выгляжу по-другому. — Ты выглядишь как человек, которого я люблю. — Он замолчал, потом добавил: — Не в смысле живота. В смысле... просто. Ты. Твои глаза. Твой смех, который ты прячешь. То, как ты морщишь нос, когда злишься. Живот здесь вообще ни при чём. Он просто... — Азур замялся, подбирая слова. — Он просто напоминание. Что ты ешь. Что ты не голодаешь. Что тебе хорошо. — Глупо, — буркнули Ту Тайм, но уже без прежней злости. Голос звучал устало, покладисто. — Глупо, — согласился Азур. — Поэтому давай договоримся. Ты перестаёшь прятаться в ванной и рассматривать себя под лупой. А я... я постараюсь не пихать в тебя еду через силу. Но если ты голоден — ты говоришь. И не стесняешься. Хорошо? Ту Тайм подняли голову. Глаза у них покраснели, нос распух, щёки блестели, и в целом они выглядели ужасно — но Азур смотрел на них так, будто видел что-то прекрасное. — Сырники стынут, — наконец сказали Ту Тайм, и в их голосе прорезался слабый намёк на привычную колючесть. — Стынут, — кивнул Азур. — Я всё равно их съем. — Я знаю. — И не потому что ты меня заставляешь, а потому что я... — они отвели взгляд, — потому что я хочу. И это моё решение. Азур мягко улыбнулся. — Конечно, твоё. — И не смотри на меня так, будто я котёнок, который съел сметану! — А как на тебя смотреть? — Как на грозного и опасного! Азур сделал серьёзное лицо. Очень серьёзное. Настолько, что Ту Тайм не выдержали и фыркнули — сначала недовольно, а потом всё-таки улыбнулись. Кривовато, пряча улыбку за напускным ворчанием, но настоящей. — Идиот, — сказали они. — Твой идиот, — парировал Азур, беря их за руку. — Пойдём. Я разогрею сырники. — Не надо разогревать, я и холодные съем. — Тогда пойдём. Они вышли из ванной. Ту Тайм бросили последний взгляд на зеркало — мельком, но Азур заметил и легонько сжал их пальцы. — Не смотри туда, — сказал он. — Смотри на меня. Ту Тайм послушались. И почему-то, глядя на него — на взлохмаченные волосы, на усталые, но тёплые глаза, на то, как он держит их за руку так осторожно, будто они из стекла, — живот перестал казаться проблемой. Он просто был. Часть их тела. Не хорошая и не плохая. Просто часть. А всё остальное — сырники, кофе, утро, и этот невозможный, невыносимый, заботливый идиот рядом — было гораздо важнее. — На завтрак хочешь омлет? — спросил Азур, когда они уселись на кухне. — Я сказал, я на диете. — Ага. — Азур уже доставал яйца из холодильника. — То есть нет, не хочу. — С помидорами или с сыром? — С помидорами, — сдались Ту Тайм, натягивая футболку пониже из привычки, но тут же одёрнули себя. Не надо. Просто сидеть и ждать завтрак, который кто-то готовит специально для них. Может быть, в этом не было ничего страшного. Может быть, расслабляться иногда — не преступление. Может быть, небольшой живот — это просто небольшой живот. И ничего больше. Ту Тайм вздохнули и потянулись за чашкой с остывшим кофе. — Сделай новый, — приказали они. — Этот уже холодный. — Слушаюсь, — улыбнулся Азур, поворачиваясь к плите. И в этой улыбке, в привычном жесте, в запахе яиц и масла было что-то такое, от чего Ту Тайм почувствовали себя почти спокойно. Почти как дома. Или-точно дома.