Кровь Красной Луны

Тэхён бежал к хижине, не чуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, лес мелькал размытыми тенями, и он боялся только одного — опоздать. Что Чонгук уйдёт, не дождавшись. Что ночь закончится слишком быстро. Что кто-то из стаи проснётся и хватится его. Но когда он добрался до двери и толкнул её, скрипнувшую старыми петлями, он не успел даже шагнуть внутрь. Сильные руки схватили его за плечи, прижали к стене, и чьи-то губы впились в его губы — жёстко, жадно, почти отчаянно. Чонгук. Он целовал Тэхёна так, будто боялся, что тот исчезнет. Будто каждая секунда разлуки была пыткой. Будто он ждал этого момента весь день, каждую минуту, каждое мгновение. Тэхён замер. Он никогда раньше не целовался по-настоящему. Тот первый поцелуй в пещере был быстрым, почти случайным, и Тэхён не успел ничего понять. А сейчас — сейчас он чувствовал всё. Губы Чонгука — холодные, но такие живые. Его пальцы, сжимающие плечи. Запах — металл, ледяная вода и что-то сладкое, отчего кружилась голова. — Ч-Чонгук! — выдохнул он в его губы, пытаясь отстраниться. Голос дрожал, в груди не хватало воздуха. — Стой! Подожди! Что на тебя нашло? Но Чонгук не отпускал. Его хватка была сильной, почти болезненной, и Тэхён почувствовал, как внутри просыпается страх — не перед Чонгуком, а перед неизвестностью. Перед тем, что он не знает, как быть. Как дышать. Как отвечать. — Чонгук, — повторил он, уже тише, положив ладони на грудь вампира. — Пожалуйста. Ты меня пугаешь. Эти слова подействовали. Чонгук замер. Его губы застыли в миллиметре от губ Тэхёна, дыхание было тяжёлым, рваным. Глаза — красные, яркие, почти светящиеся в темноте — смотрели на Тэхёна с такой смесью страсти и отчаяния, что у того сжалось сердце. — Прости, — прошептал Чонгук, убирая руки с плеч и отступая на шаг. — Прости, я… я не хотел тебя пугать. Просто… весь день я думал о тебе. Каждая секунда без тебя была пыткой. А когда ты вошёл… я потерял контроль. Он отвёл взгляд, вцепился пальцами в собственные предплечья, будто пытался удержать себя от нового порыва. — Я не умею этого, — тихо сказал Тэхён, всё ещё прижавшись к стене. — Целоваться. Ты первый, кто… я не знаю, как правильно. Чонгук поднял голову, и его лицо дрогнуло. Жесткость ушла, сменившись виной и нежностью. — Не существует «правильно», — сказал он мягко. — Есть только то, что мы чувствуем. Я не должен был набрасываться на тебя. Это неправильно. Прости. Он протянул руку, ладонью вверх — не хватая, не принуждая. Просто предлагая. — Давай начнём сначала? — спросил он. — Медленно. Так, как ты захочешь. Тэхён посмотрел на его руку. Потом в его глаза. Уши медленно перестали быть прижатыми, хвост больше не дрожал. — Ты дурак, — сказал он, вкладывая свою ладонь в холодную руку Чонгука. — Но я тоже скучала.Весь день. Каждую минуту. Чонгук сжал его пальцы, притянул ближе — но на этот раз мягко, почти невесомо. Свободной рукой он коснулся щеки Тэхёна, провёл большим пальцем по скуле. — Можно я поцелую тебя? — спросил он шёпотом. — По-настоящему. Медленно. И если тебе не понравится — мы остановимся. — А если понравится? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Тогда я буду целовать тебя до самого утра, — ответил Чонгук. Тэхён кивнул один раз. И Чонгук наклонился — медленно, осторожно, давая Тэхёну время отстраниться, если тот захочет. Его губы коснулись губ Тэхёна нежно, почти целомудренно. Просто прижались, замерли, спрашивая разрешения. Тэхён закрыл глаза и ответил. Неумело, робко, но искренне. Он не знал, куда деть руки, положил их на плечи Чонгука и просто чувствовал — холодные губы, тепло, которое разливалось от них по всему телу, и сердце, которое билось так громко, что, наверное, было слышно в лесу. Поцелуй длился вечность и одно мгновение одновременно. Когда Чонгук отстранился, Тэхён с трудом открыл глаза. — Ну как? — спросил Чонгук, и в его голосе была неуверенность, которой Тэхён никогда раньше не слышал. Тэхён поднял руку, коснулся своих губ. — Я хочу ещё, — сказал он. Чонгук улыбнулся — светло, счастливо, как маленький мальчик, которому подарили целый мир. Он поцеловал его снова. А потом ещё. И ещё. Свечи догорали на столе, в печи потрескивали дрова, и за окном спал лес. А они стояли у стены старой хижины и учились целоваться — не спеша, не боясь, словно у них впереди была вечность. Так оно и было.Тэхён опустил взгляд, уставившись на свои пальцы, которые теребили край шкуры на лежанке. Уши его прижались к голове, хвост замер — он чувствовал себя маленьким и уязвимым, хотя внутри всё кипело от желания и смущения. Слова давались с трудом, каждое приходилось выдавливать из себя. — Чонгук, у меня завтра закончится течка. Может быть, мы… ну, ты понял, о чём я имею в виду. — Он замолчал, сглотнул. — Только я должен подготовиться. Морально и физически. Для этого. Чонгук смотрел на него долгим, тёплым взглядом. Он видел, как напряжены плечи Тэхёна, как дрожат кончики пальцев, как стыдливо опущены глаза. И внутри у него всё сжалось — от нежности, от желания, от страха сделать что-то не так. — Не думаю, что это хорошая идея, Тэхён, — мягко сказал он, поглаживая его по спине. — Да, я тоже тебя очень сильно хочу. Когда я рядом с тобой, то держусь из последних сил, чтобы не взять тебя прямо здесь и сейчас. Тэхён поднял голову, в глазах его мелькнула надежда и разочарование одновременно. — Но нам с тобой не надо торопиться в этом деле, — продолжил Чонгук, не давая ему возразить. — И к тому же… у меня завтра начинается гон. — Гон? — Тэхён нахмурился, не понимая. — У вампиров тоже есть свои циклы, — тихо объяснил Чонгук, отводя взгляд. — Не так, как у ликанов, но похоже. Жажда становится сильнее, тело требует… крови. И всего, что с ней связано. Это будет мой первый гон. Я не знаю, как поведу себя. И я не хочу делать тебе больно. Как в первый раз, когда укусил тебя. Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи. — Я не смогу видеть тебя, — добавил он глухо. — Неделю, может, больше. Потому что если ты будешь рядом, я не смогу себя контролировать. А я не хочу, чтобы наш первый раз случился в таком состоянии. Не хочу, чтобы ты запомнил это как боль. Тэхён слушал, и в его груди разрасталась тяжёлая, колючая пустота. Неделя. Целая неделя без Чонгука. Без его холодных рук, без шёпота в темноте, без уютной тяжести его тела рядом. — Неделя — это долго, — прошептал он. — Для меня — вечность, — ответил Чонгук. Он притянул Тэхёна к себе, обнял крепко, почти отчаянно, и поцеловал в лоб — долгим, тёплым поцелуем, в который вложил всё, что не мог сказать словами. — Ты подождёшь меня? — спросил он в густые волосы Тэхёна. — Глупый вопрос, — буркнул Тэхён, утыкаясь ему в плечо, чтобы не показывать слёз. — Ты же знаешь. — Знаю, — Чонгук погладил его по затылку. — Но я хочу услышать. — Подожду, — выдохнул Тэхён. — Сколько нужно. Только вернись. Пожалуйста. — Вернусь, — пообещал Чонгук. — Клянусь тебе. Вернусь и больше никогда не оставлю одного. Они сидели у печки, обнявшись, и время текло слишком быстро. Где-то за окном ухал филин, луна переползала по небу, и рассвет был уже не за горами. — Ты должен идти, — первым сказал Тэхён, хотя ему хотелось кричать и цепляться за Чонгука, не отпускать. — Должен, — согласился Чонгук. — Но я приду. Как только гон закончится. Первым делом. — Я буду ждать в хижине, — сказал Тэхён. — Каждую ночь. — Не каждую. Спи иногда, — Чонгук попытался улыбнуться, но улыбка вышла грустной. Он встал, подошёл к двери, обернулся. Тэхён сидел на лежанке, прижимая к груди шкуру, уши печально свисали, хвост обвил талию. Красные глаза встретились с золотыми. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я тебя тоже, — ответил Тэхён. Дверь закрылась. Тэхён остался один в тёплой, пахнущей Чонгуком хижине. Он не плакал. Только свернулся калачиком на шкурах, втянул носом воздух, хранивший запах вампира, и прошептал в темноту: — Возвращайся. Я буду ждать. Сколько нужно. За окном серело небо. Начинался новый день. И новая неделя ожидания.После того как дверь за Чонгуком закрылась, в хижине стало тихо — только дрова в печке потрескивали, догорая последними красными углями. Тэхён стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрел на огонь. В груди ныло — не тело, не течка, а что-то другое. Тоска. Пустота, которую оставил после себя ушедший вампир. — Несколько дней, — прошептал он. — Всего несколько дней. Я справлюсь. Но голос дрожал. Он постоял ещё немного, прислушиваясь к тишине. За окном уже серело — скоро наступит утро, и ему нужно будет вернуться в стаю, делать вид, что всё нормально. Но сейчас, прямо сейчас, он не мог. Не мог лежать на шкурах, вдыхать запах Чонгука и ничего не делать. Тэхён вышел на крыльцо, глубоко вдохнул холодный предрассветный воздух и обратился в волка. Шерсть вздыбилась от лёгкого ветра, мышцы напряглись — тело просило движения, скорости, свободы. Он бежал не к стае а просто вперёд. Лес мелькал зелёно-чёрными полосами, лапы стучали по мху, уши ловили каждый шорох. Тэхён перепрыгивал через поваленные стволы, продирался сквозь кусты, перелетал через широкие ручьи. Ветер бил в морду, сбивал дыхание, но он не останавливался. Мысли в голове были как рой пчёл — Чонгук, гон, неделя, одиночество, хижина, его холодные губы, его шёпот: «Я люблю тебя». Тэхён бежал быстрее, пытаясь обогнать их, оставить позади, но они не отставали. Он прыгнул через скалу — приземлился на лапы, оттолкнулся снова. Переплыл узкую, но быструю реку — вода обожгла холодом, но он не почувствовал. Тело работало на автомате, разум был где-то далеко. И только когда лес вокруг изменился, стал темнее и гуще, а воздух — тяжелее, Тэхён сбавил скорость. Он не сразу понял, где находится. Запахи были чужими — острыми, едкими, предупреждающими. Шерсть на загривке встала дыбом, уши напряглись. — Чёрт, — прошептал он мысленно, оглядываясь. Территория гризли. Те самые медведи, которых даже волки старались обходить стороной. А сейчас у них был брачный период — самый опасный момент в году. Звери становились агрессивными, бешеными, готовыми рвать любого, кто посмеет приблизиться. Тэхён замер, медленно повёл головой по сторонам. Нужно было уходить — тихо, бесшумно, не привлекая внимания. Он сделал шаг назад, потом другой. И вдруг — резкая, пронзительная боль, от которой потемнело в глазах. Железные зубы капкана сомкнулись на передней лапе, прокусив шерсть, кожу, мясо. Тэхён взвыл — громко, отчаянно, и рухнул на землю, дёргаясь в попытке освободиться. Но капкан держал крепко — стальной, ржавый, но всё ещё смертоносный. Ловушка для кабанов, которых люди ставили на краю леса. — А-а-а! — закричал Тэхён, переходя на человеческий облик — так ему казалось легче, хотя боль не стала меньше. Он вцепился пальцами в железные дуги, пытаясь разжать их, но сил не хватало. Кровь текла по лапе, по камням, впитывалась в мох. И где-то в глубине леса послышался тяжёлый, угрожающий рык. Медведь. Он учуял кровь. И он приближался. Тэхён замер, забыв о боли. Сердце колотилось где-то в горле, уши прижались к голове, хвост вздыбился. Он был в ловушке. Один. Без оружия. Без помощи. — Нет, нет, нет, — прошептал он, дёргая лапу снова и снова. Но капкан не поддавался а рык становилися всё ближе. Тэхён не думал. Не мог думать — боль затопила всё тело, кровь заливала переднюю лапу, и где-то в глубине леса рычал медведь. Но волчий инстинкт оказался сильнее страха. Он сжался, перекатился на бок, и в одно мгновение принял волчий облик — огромный, рыжевато-серый, с горящими золотыми глазами и синей меткой на шее. Шерсть встала дыбом. Он зарычал. Не жалобно, не просяще — а низко, гортанно, предупреждающие. Так рычат волки, когда готовы умереть, но не сдаться. Кровь капала с искалеченной лапы на мох, но Тэхён стоял, расставив задние лапы для устойчивости, и ждал. Медведь показался из-за деревьев. Огромный, бурый, с маленькими злыми глазами и пеной у пасти. Брачный период превратил его в машину для убийства — он не боялся никого. Даже волка, который был в два раза меньше. — Р-р-р-р! — Тэхён оскалил клыки, показывая, что он опасен. Медведь рявкнул в ответ и бросился. Первый удар Тэхён принял на себя — он рванул вперёд, несмотря на боль, и вцепился зубами в мохнатую морду. Клыки вошли глубоко, в пасть попала горячая, солёная кровь. Медведь взревел, мотнул головой и отшвырнул Тэхёна в сторону. Тэхён приземлился на бок, взвыл от боли — лапа прострелила огнём, но он тут же вскочил. И снова бросился. Удар передней лапой пришёлся медведю прямо по носу. Тот отшатнулся, замотал головой — на секунду, только на секунду. Этого хватило, чтобы Тэхён дёрнул своей зажатой лапой из последних сил. Капкан поддался. Железные челюсти разжались, и окровавленная, истерзанная лапа выскользнула наружу. Тэхён отполз назад, тяжело дыша, и попытался встать на все четыре лапы — но не смог. Передняя лапа не держала, подламывалась, и он припадал на неё, оставляя кровавый след. — Уходи, — прохрипел он, не зная, кому говорит — медведю или себе. Но медведь не уходил. Он почуял слабость, кровь, запах поражения и медленно, уверенно двинулся вперёд. Тэхён зарычал снова, но теперь в рычании слышалось отчаяние. Он не мог бежать. Он едва стоял. Но он мог драться. Он прыгнул навстречу, целясь в горло. Клыки встретили густую шерсть и толстую кожу — не прокусили, только скользнули. Медведь взревел, поднялся на задние лапы, и его передняя лапа с пяти сантиметровыми когтями обрушилась на Тэхёна. Удар пришёлся в живот. Тэхён не закричал — из груди вырвался только короткий, сдавленный выдох. Когти вспороли шкуру, оставляя четыре глубокие борозды, из которых тут же хлынула кровь. Он рухнул на землю, поджав лапы, и попытался подняться — но не смог. Медведь стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на поверженного волка. Ещё один удар — и всё кончится. Тэхён закрыл глаза. «Чонгук», — прошептал он мысленно, вкладывая в это имя всё, что осталось. Не надежду — прощание. Он ждал смерти. Но она не пришла. Вместо этого он услышал рык — другой, более страшный, более низкий, чем медвежий. И чей-то голос, человеческий, но полный ярости: — Прочь от него! Тэхён открыл глаза и сквозь кровавую пелену увидел, как на медведя бросился огромный серый волк Джин. Джин не думал. Не размышлял, не оценивал шансы. Он просто прыгнул. Огромный серый волк — старше, тяжелее, опытнее, чем Тэхён — обрушился на медведя сбоку, вцепившись клыками в загривок, туда, где шея переходит в широкую спину. Медведь взревел от неожиданности — такого удара он не ждал. Он был уверен, что справится с одним раненым волком, но второй появился из ниоткуда. — Держись, малыш! — крикнул Джин человеческим голосом, вонзая когти в шкуру медведя. Тэхён лежал на земле, прижимая к животу свою истерзанную лапу. Кровь текла в трёх местах — из раны на передней лапе, из глубоких царапин на животе и из бедра, где коготь медведя задел ещё раз. Он пытался подняться, но тело не слушалось. Только глаза — золотые, полные ужаса и надежды — следили за схваткой. Джин дрался как бешеный. Он не был альфой, не был самым сильным в стае, но сейчас в нём говорило то, что древнее любой иерархии — любовь. К Тэхёну, который стал ему младшим братом. К тому, кто доверял ему свои тайны и своё сердце. Он вцепился в шею медведя и повис, не разжимая челюстей, хотя огромные когти раздирали его бока. Медведь вертелся, пытался сбросить волка, бил лапами по воздуху, рычал так, что дрожали деревья. — Отпусти его, тварь! — прорычал Джин, перехватывая челюсти глубже. Кровь медведя потекла по его шерсти, горячая, густая. Медведь взревел и опрокинулся на спину, пытаясь раздавить Джина своей тушей. Джин едва успел отскочить — тяжелое тело рухнуло на землю, подняв облако пыли и мха. Но медведь был быстрее, чем казался. Он перекатился и снова встал на лапы, направив горящие яростью глаза на нового врага. Теперь они стояли друг напротив друга — огромный бурый медведь и крупный, но всё же уступающий ему в размерах волк. Джин тяжело дышал. Его бока были расцарапаны, из плеча сочилась кровь, но он не отступал. Встал между медведем и Тэхёнам, оскалил пасть и зарычал — низко, протяжно, так, как рычат перед смертельной схваткой. — Иди ко мне, — прорычал он медведю. — Иди, я покажу тебе, где раки зимуют. Медведь бросился. Джин пропустил его первый удар — ушёл в сторону, скользнул под лапу, и вонзил клыки в переднюю ногу зверя, туда, где сухожилие. Медведь взвыл, захромал, но не упал. Его вторая лапа накрыла Джина сбоку, отбросив его на несколько метров. Джин ударился о дерево, хрустнули рёбра, из пасти брызнула кровь. Он упал на землю, но сразу же вскочил — несмотря на боль, несмотря на то, что каждый вдох резал изнутри. — Я сказал, — прохрипел он, — не тронь его! Он прыгнул в третий раз. И в этот момент из леса раздался вой. Не одного волка — многих. Стая. Отец Тэхёна шёл впереди — огромный, чёрный, с глазами, горящими жёлтым огнём. За ним — десяток волков, лучшие охотники стаи. Они почуяли запах крови своих и пришли. Медведь замер. Он был бешеным, но не глупым — против целой стаи у него не было шансов. Он рявкнул, топнул лапой, сделал ложный выпад в сторону Джина, а потом развернулся и бросился в чащу. — Не уходи далеко! — крикнул отец Тэхёна вслед убегающему медведю. — Мы ещё вернёмся за твоей шкурой! Он подбежал к месту схватки, и его гнев сменился ужасом. Тэхён лежал в луже крови — бледный, окровавленный, с рваными ранами на лапе и животе. Джин сидел рядом, прижимая лапу к своей груди, и тяжело дышал. — Что здесь произошло? — голос отца был ледяным. — Почему ты один, Тэхён? Почему ты так далеко от лагеря? Отвечай! Тэхён открыл глаза — мутные, почти невидящие. Он не мог говорить. Только прошептал одними губами: — Чонгук… Отец не расслышал. Но Джин расслышал. И его сердце сжалось от страха. — Он упал в капкан, — быстро сказал Джин, перехватывая инициативу. — Мы бежали вместе, он отстал. Я услышал его крик и вернулся. Медведь уже был здесь. Я отвлёк его, но Тэхён уже был ранен до этого. — Капкан? — отец нахмурился, оглядываясь. — Людской? — Да, — соврал Джин, глядя прямо в глаза альфе. — Людской. Мы должны увести его отсюда, пока он не истёк кровью. Отец колебался секунду. Потом принял решение. — Забирайте его, — приказал он волкам, стоящим позади. — Несите к знахарю. Осторожно, не трясите. Джин, ты пойдёшь с нами и расскажешь всё старейшинам. — Хорошо, — кивнул Джин, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он знал, что ложь может раскрыться. Но сейчас важно было только одно — спасти Тэхёна. Остальное потом. Два огромных волка подхватили бесчувственное тело Тэхёна и понесли его к лагерю. Джин шёл рядом, поддерживая его голову, и шептал: — Держись, малыш. Ты сильный. Ты выживешь. Ты должен, слышишь? Ради него. Тэхён не отвечал. Где-то далеко, в замке вампиров, Чонгук вдруг подскочил на своей койке, схватившись за грудь. Ему показалось, что кто-то кричит. Но вокруг была только тишина. — Тэхён? — прошептал он в темноту. Ответа не было.Тэхёна внесли в землянку Минхо на руках, бережно, как самое хрупкое сокровище. Джин шёл следом, не чувствуя собственных ран — только тупую, давящую тяжесть в груди. Шкура Тэхёна была влажной от крови, глаза закрыты, дыхание — поверхностное, редкое, словно он уже был наполовину в мире мёртвых. — Кладите его сюда, — старый знахарь указал на чистую лежанку у дальней стены. Его голос звучал ровно, но руки — эти старые, узловатые руки — слегка дрожали, когда он разворачивал бинты и доставал склянки с травами. Волки, принёсшие Тэхёна, вышли по знаку Минхо. Остались только двое — Джин и отец Тэхёна. Старый альфа стоял у входа, скрестив мощные руки на груди, и смотрел на сына с выражением, которое Джин не мог прочитать. Гнев? Страх? Боль? — Уходи, — бросил ему Минхо, не оборачиваясь. — Ты будешь мешать. — Я останусь, — отрезал отец. — Ты останешься снаружи, — так же спокойно ответил знахарь. — Или я не возьмусь за лечение. Выбирай. Старый альфа колебался, но знахаря в стае уважали даже больше, чем вожака. Он глухо рыкнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Джин остался. — Ты тоже ранен, — заметил Минхо, мельком взглянув на расцарапанные бока Джина. — Ерунда, — отмахнулся тот. — Делайте что нужно, я помогу. Минхо не стал спорить. Тэхёна осторожно перевернули на бок, и старый знахарь начал осмотр. Раны были страшными — глубокая рваная рана на передней лапе, оставленная капканом, кровоточила даже спустя время, а живот был исполосован четырьмя глубокими бороздами — следы медвежьих когтей. — Могло быть хуже, — пробормотал Минхо, промывая раны отваром, от которого Тэхён застонал даже в беспамятстве. — Когти не задели внутренности. Повезло. — Он потерял много крови, — глухо сказал Джин, вглядываясь в бледное лицо Тэхёна. — Потерял, — кивнул знахарь. — Будем отпаивать. Твоя задача — держать его, когда я буду зашивать. Он будет дёргаться. Джин перебрался на другой бок лежанки, придержал Тэхёна за плечи, прижимая к себе. Минхо достал иглу — не простую, серебряную, с вдетой тонкой жилой, и начал накладывать швы. Джин смотрел, как игла входит в плоть, как стежок ложится за стежком, и чувствовал тошноту. Не от вида крови — от того, что это всё происходило с его младшим братом. — Как он попал в капкан? — спросил Минхо, не прерывая работы. — Ты сказал отцу, что бежали вместе. Но я слышал, что ты был в лагере, когда он ушёл. Я видел. Джин замер. Врать знахарю было бесполезно. Минхо видел больше, чем говорил, и помнил всё. — Он уходил один, — признался Джин. — Я заметил, побежал следом. Когда догнал — он уже попал в капкан, и на него шёл медведь. Я успел вовремя. — Но не успел, чтобы он не покалечился, — заметил Минхо, делая новый стежок. — Не успел, — прошептал Джин. — Прости. — Не мне проси. Ему скажешь, когда очнётся. Они работали в тишине. Минхо наложил швы на лапу, обработал живот, потом перевязал всё чистыми бинтами, пропитанными пахучей мазью. Тэхён дышал тяжело, но ровнее, чем вначале. — Потеря сознания — к лучшему, — сказал знахарь, вытирая руки. — Боль бы убила его. Так он хотя бы отдохнёт. Сутки, может, двое. Потом начнёт просыпаться. — Он выживет? — голос Джина дрогнул. — Молодой, сильный, — ответил Минхо, глядя на бледное лицо Тэхёна. — И есть ради кого жить. Выживет. Но лапа… пользоваться ею он сможет не сразу. И шрамы останутся. Большие. — Шрамы не страшны, — тихо сказал Джин. — Главное, чтобы жил. Минхо кивнул, укутал Тэхёна в чистую шкуру, поправил подушку. — Ступай. Передай отцу, что он вне опасности. И сам ложись — за твоими ранами тоже нужно следить. — Я останусь, — упрямо сказал Джин. — Оставайся, — разрешил знахарь. — Но не мешай. Он ушёл в другой угол землянки, готовить новые отвары, а Джин остался сидеть рядом с Тэхёнам, держать его холодную ладонь в своей и слушать его прерывистое дыхание. Иногда сквозь сон Тэхён шептал что-то — одно слово, одно имя. И Джин не мог его не узнать. — Чонгук, — шептал Тэхён в забытьи. — Чонгук… — Он придёт, — отвечал Джин тихо, поглаживая его руку. — Он не оставит тебя. Ты только выживи. Пожалуйста. За тонкой стеной землянки стоял отец Тэхёна и слушал. Может, он слышал только тяжёлое дыхание сына. А может, и то имя, которое не должен был слышать никто. Прошло два дня. Два долгих, тягучих дня, за которые мир вокруг будто остановился. Тэхён всё ещё лежал без сознания в землянке старого знахаря Минхо. Его тело боролось — с болью, с потерей крови, с воспалением, которое никак не хотело отступать. Температура то поднималась, то падала, и Джин, не спавший уже вторые сутки, менял повязки, смачивал лоб Тэхёна холодной водой и вливал ему в рот горькие отвары, которые готовил Минхо. — Держись, малыш, — шептал Джин, вытирая пот с бледного лица Тэхёна. — Ты сильный. Ты справишься. Но внутри у него самого всё сжималось от страха. А в это время, далеко от леса, за толстыми каменными стенами вампирского замка, Чонгук мучился. Гон пришёл раньше, чем он ожидал — резко, неумолимо, как лесной пожар. Тело горело изнутри, кожа стала горячей — для вампира это было почти смертельным состоянием. Он метался по своей комнате, сбрасывая одеяла, ломая ногти о стены. Жажда — не простая, не та, что утоляется кровью — раздирала его изнутри. Он хотел не пить. Он хотел Тэхёна. Его запах. Его тепло. Его тело рядом. — Не могу, — хрипел он, стискивая зубы. — Я не могу без него. Юнги и Чимин пытались удержать его. Они заперли дверь, сами стояли на страже, но разве можно удержать того, кто теряет себя от зова истинной пары? Вечером, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, Чонгук выбил дверь с корнем — старые дубовые доски разлетелись в щепки. Юнги попытался схватить его за руку, но Чонгук отшвырнул друга в сторону, даже не заметив. — Прости, — выдохнул он на бегу. — Я должен. Он бежал через лес, не разбирая дороги. Тело само вело его — по запаху. По следу крови, который оставил Тэхён два дня назад. Чонгук нёсся сквозь кусты, перепрыгивал ручьи, и в глазах его горел тот самый красный свет, который видел когда-то маленький волчонок в пещере. Луна скрылась за тучами, но он видел всё — острым, хищным зрением. И наконец, за старыми соснами, показалась землянка. Та самая, где жил знахарь. Оттуда пахло травами, кровью и Тэхёнам. Чонгук подошёл к двери, но не успел постучать — она открылась сама. На пороге стоял старый волк. Минхо. Его глаза — выцветшие, но острые — смотрели на Чонгука без страха. Без ненависти. Только с пониманием и чем-то похожим на усталую мудрость. — Тише, Чонгук, — сказал он, жестом останавливая вампира, который уже готов был ворваться внутрь. — Я знаю, кто ты. И знаю, зачем ты пришёл сюда. Чонгук замер. Глаза его горели кровавым светом, тело дрожало от напряжения, но голос старого волка действовал как холодная вода. — Он… — начал Чонгук, и голос его сорвался. — Он жив? — Жив, — ответил Минхо. — Но без сознания. Раны тяжёлые. Лапа, живот… медведь, капкан. Он потерял много крови. — Я должен увидеть его, — Чонгук шагнул вперёд, и в его голосе была мольба. Минхо не отступил. Он поднял руку, коснулся груди Чонгука — и тот не отшатнулся, хотя обычно ненавидел прикосновения чужих. — Ты в гоне, — сказал знахарь. — Твоё тело кричит о нём. Если ты войдёшь сейчас — ты можешь сделать ему больно. Даже не желая. Ты понимаешь? — Я не причиню ему боль, — прошептал Чонгук. — Я лучше умру, чем ещё раз… — Знаю, — перебил Минхо. — Поэтому я тебя пущу. Но ты будешь слушаться меня. Садись у его постели, но не прикасайся. Дыши ровно. Если почувствуешь, что теряешь контроль — выйдешь на улицу, пока не успокоишься. Договорились? Чонгук кивнул. Минхо отступил в сторону, пропуская его. — Джин, — позвал он через плечо. — Отойди. И не приближайся, что бы ни случилось. Джин, сидевший у лежанки Тэхёна, вскочил, готовый броситься на вампира, но Минхо остановил его взглядом. — Я сказал — отойди. Джин стиснул зубы, отошёл в угол, но глаз не спускал с Чонгука. Чонгук вошёл в землянку. Сердце его — мёртвое, холодное сердце вампира — забилось так сильно, что застучало в ушах. Тэхён лежал на лежанке, укрытый шкурами, бледный, как полотно. Его тело было забинтовано — лапа, живот, грудь. Повязки белели в полумраке, и кое-где сквозь них проступала розоватая кровь. Глаза Чонгука стали ещё краснее — не от жажды, от боли. Он опустился на колени рядом с лежанкой, протянул руку, но не коснулся. Замер в сантиметре от щеки Тэхёна. — Что они с тобой сделали, — прошептал он. — Что я позволил с тобой сделать. Прости меня. Прости. Я должен был быть рядом. Я должен был защитить тебя. Джин сжимал кулаки в углу. Минхо стоял у двери, наблюдая. В землянке было тихо — только потрескивали дрова в печи и слышалось тяжелое дыхание Тэхёна. — Он звал тебя, — не выдержал Джин. — В бреду. Всё время, пока был без сознания. Он звал только тебя. Чонгук закрыл глаза. По его бледной щеке скатилась слеза — чёрная, как сама ночь. — Я здесь, — сказал он, обращаясь к Тэхёну. — Я пришёл. Я больше никуда не уйду. Ты только очнись. Пожалуйста. Очнись. И в тишине землянки, среди запаха крови и трав, пальцы Тэхёна — забинтованные, слабые — чуть дрогнули. И легонько коснулись ладони Чонгука. Чонгук сидел на коленях у лежанки Тэхёна, не в силах оторвать взгляд от его бледного лица. Каждое слабое дыхание волка отдавалось в груди вампира острой болью. Он смотрел на забинтованные раны, на повязки, пропитанные кровью и мазями, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и отчаянное. — Он не просыпается уже два дня, — тихо сказал Джин из угла, нарушая тишину. — Температура не спадает. Минхо сказал, что если так пойдёт дальше… — Не надо, — оборвал его Чонгук. — Не надо говорить, что будет дальше. Этого не случится. Он поднёс свою ладонь к лицу, посмотрел на бледную кожу, на голубоватые вены, которые просвечивали сквозь неё. Вампирская кровь. Та самая, что чуть не убила Тэхёна несколько дней назад. Но сейчас — сейчас она могла его спасти. Чонгук читал об этом в старых свитках. Кровь вампира, добровольно отданная, могла исцелять. Особенно кровь Высшего. Особенно — истинной паре. — Что ты задумал? — насторожился Джин, делая шаг вперёд. Чонгук не ответил. Он вонзил клыки в своё запястье — глубоко, до хруста. Тёмная, почти чёрная кровь потекла по бледной руке, капая на пол, на шкуры, на бинты Тэхёна. — Ты с ума сошёл! — Джин бросился к нему, но Минхо, стоявший у двери, вдруг заговорил: — Стой. Джин замер, не понимая. — Кровь Высшего вампира, — медленно проговорил старый знахарь, — отданная добровольно, может вылечить даже смертельные раны. Я читал об этом в древних текстах. Но если в крови будет злость или желание обладать — она убьёт. Чонгук поднял глаза на Минхо. Его красные зрачки горели, но в них не было жажды. Только любовь. — В моей крови нет зла, — сказал он твёрдо. — Только он. Всегда только он. Он поднёс своё окровавленное запястье к губам Тэхёна и осторожно, чтобы не захлебнулся, начал вливать кровь ему в рот. Тёмные капли стекали по подбородку, но Тэхён глотал — рефлекторно, неосознанно, будто его тело знало, что это спасение. — Пей, — прошептал Чонгук. — Пей, малыш. Моя кровь — твоя. Вся, сколько нужно. Джин смотрел, затаив дыхание. Минхо стоял неподвижно, как изваяние, и наблюдал за происходящим с выражением, которое трудно было прочитать. Прошла минута. Другая. Раны на теле Тэхёна вдруг начали меняться. Джин не поверил своим глазам — края самых глубоких порезов стали розоветь, затягиваться, будто кто-то невидимой нитью сшивал их изнутри. Бинты намокали свежей кровью, но это была уже не тёмная, застоявшаяся, а алая — чистая. Температура, мучившая Тэхёна два дня, начала спадать. Джин чувствовал это даже на расстоянии — жар, который шёл от тела волка, становился слабее. И вдруг Тэхён вздохнул — глубоко, по-настоящему, впервые за долгое время. Его глаза дрогнули под веками. — Чонгук… — прошептал он, не открывая глаз. Губы его шевелились, с них срывалось имя. — Чонгук… — Я здесь, — ответил вампир, прижимаясь лбом к его лбу. — Я рядом. Я больше никогда тебя не оставлю. Он отнял запястье от губ Тэхёна — рана уже начала затягиваться, но Чонгук не обратил на это внимания. Он просто сидел, держа Тэхёна за руку, и смотрел на него, боясь моргнуть. — Он придёт в себя через несколько часов, — тихо сказал Минхо, подходя ближе. — Ты спас его. Добровольная кровь Высшего… я думал, это легенда. Но нет. — Он мой истинный, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от лица Тэхёна. — Я не мог позволить ему умереть. Даже если бы это стоило мне жизни. Джин молчал. Он всё ещё не доверял вампиру, но то, что он увидел сейчас… это нельзя было подделать. Нельзя сыграть. Только настоящая любовь заставляет клыками рвать собственное тело, чтобы спасти другого. — Ты останешься? — спросил Джин, и в его голосе не было прежней враждебности. — До рассвета, — ответил Чонгук. — А потом я спрячусь здесь, в землянке. Минхо, вы позволите? — Позволю, — кивнул старый знахарь. — Но если стая узнает… — Не узнает, — сказал Джин. — Я позабочусь. Чонгук посмотрел на него — и впервые за всё время кивнул с благодарностью. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — ответил Джин. — Просто не делай ему больше больно. — Никогда, — пообещал Чонгук. И они замерли в тишине — вампир, два волка и спящий, исцеляющий Тэхён. Луна заглядывала в маленькое окошко, и её свет казался теплее обычного. Через несколько часов Тэхён откроет глаза. И первое, что он увидит, — будут красные, полные любви глаза Чонгука.