Небольшой секрет

Как это вообще произошло? — крутилось в голове Готье, пока Люмьер разглядывал его с непроницаемым лицом. А случилось вот что. На тренировке по фехтованию Люмьер случайно задел клинком грудь Готье — и тот застонал. Не от боли. От стыда и внезапной остроты, которую невозможно было спрятать. Люмьер тогда не подал виду, но взгляд его стал цепким. А вечером Готье уже стоял, прижатый к стене, с туго связанными за спиной руками. Тёмная материя послушно обвивала его запястья — живая, тягучая, она держала крепко, но не больно. Просто невыносимо надёжно. Люмьер стоял напротив, сложив руки на груди, и смотрел — долго, изучающе, так, что у Готье пересохло в горле. — Готье, Готье… — наконец протянул он с лёгкой, почти ласковой улыбкой. Но глаза оставались серьёзными. — Разве можно делать такое без разрешения старших? Он шагнул вперёд и, не спрашивая, взялся за край футболки Готье. Тот дёрнулся, но материя на запястьях не позволила двинуться с места. — Стой смирно, — велел Люмьер и медленно, почти лениво, стянул ткань вверх. Футболка соскользнула, замерла на локтях, а потом Люмьер просто разорвал её одним движением — материал жалобно затрещал и упал на пол. Готье зажмурился. Тишина длилась несколько секунд. Потом Люмьер выдохнул — долго, сквозь зубы. — Ну надо же, — произнёс он тихо, и в голосе не было насмешки. Только холодное, тяжёлое удивление. — А ты, оказывается, умеешь удивлять. И не один… а два? Готье открыл глаза. Люмьер смотрел на его грудь. На оба соска — в каждом маленькая блестящая штанга. Кожа вокруг покраснела, слегка опухла. Проколам было не больше трёх дней. Люмьер протянул руку и кончиками пальцев — едва-едва — коснулся сначала одного металла, потом второго. Готье дёрнулся, закусил губу, но не застонал — только выдохнул резко, сквозь зубы. — Терпишь, — заметил Люмьер, приподняв бровь. — Молодец. Но я вижу, что больно. Он надавил чуть сильнее на правый — ровно настолько, чтобы Готье прогнулся в спине и тихо, беспомощно охнул. — Больно, — вырвалось у Готье почти беззвучно. И в этот миг что-то переменилось. Люмьер вдруг убрал руку — совсем. Отступил на шаг, и насмешка сползла с его лица, как маска. — Дурак, — сказал он тихо, без злости. Готье замер. В голове пронеслось растерянное, почти обиженное: «И всё? Ты даже мучить меня не будешь?» Он ожидал продолжения. Боли. Унижения. Чего угодно, но не этого — не усталого, тёплого «дурак», от которого почему-то защипало в носу. Люмьер словно прочитал его мысли. Он шагнул ближе, взял Готье за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Думаешь, мне доставляет удовольствие смотреть, как ты мучаешься? — спросил он уже серьёзно, без капли прежней насмешки. — Ты хоть обработал это? Нет, конечно. Сидишь тут, терпишь, а я должен догадываться. Он щёлкнул пальцами, и тёмная материя послушно стекла с запястий Готье, свернулась у ног тонкой змеёй и замерла. Готье по инерции шагнул вперёд, но Люмьер уже взял его за плечи, разворачивая к свету. — Садись, — велел он и жестом указал на край кровати. — И не дёргайся. Готье сел. Руки безвольно упали на колени. Он не понимал, что происходит — почему допрос превратился в это. Почему Люмьер, который минуту назад давил на его боль, теперь склонился над аптечкой с сосредоточенным, почти тревожным лицом. — Я не злюсь, — сказал Люмьер, возвращаясь с перекисью водорода и ватой. — Я переживаю. Это хуже. Он устроился рядом, пододвинулся так близко, что колено коснулось бедра Готье. Открыл пузырёк, смочил вату. Жидкость зашипела, вступая в контакт с воздухом. — Сейчас будет щипать, — предупредил Люмьер. — Терпи. Он аккуратно приложил вату к левому соску. Перекись тут же зашипела — громко, зло, на влажной коже. Готье вздрогнул всем телом, выдохнул сквозь зубы, вцепившись в простынь. — Молодец, — тихо сказал Люмьер, наблюдая за его лицом. — Ещё немного. Он обработал правый. Перекись снова зашипела — Готье всхлипнул, но не дёрнулся. Только зажмурился крепче, и по щеке скатилась слеза. Люмьер вытер остатки жидкости сухой ватой, подул на воспалённую кожу — тёплым, мягким воздухом. — Почти всё. Умница. Он отложил вату. Вытер пальцы. А потом наклонился ближе — не спрашивая разрешения — и тихо, почти в губы сказал: — И всё же… ты правда думал, что я могу оставить тебя без наказания за этот поступок? Готье сглотнул. Сердце пропустило удар. Люмьер не стал ждать ответа. Он прильнул к левому пирсингу — мягко, едва касаясь губами, — и одновременно с этим спросил, почти не отрываясь: — Как ты это сделал? — Ч-что? — выдохнул Готье, чувствуя, как тёплый язык проводит по металлу. — Проколы. Оба. Где. Когда. — Губы Люмьера скользнули по соску, не торопясь. — Отвечай. — В… в городе, — выдавил Готье, пытаясь не застонать. — Три дня назад. — Кто делал? Готье замялся. Плечи напряглись. Он опустил глаза и пробормотал: — Да так… один знакомый. Люмьер мгновенно зажал левый сосок между пальцами — мягко, но настойчиво. Готье дёрнулся, и из горла вырвался сдавленный, мокрый стон. — Не ври, — сказал Люмьер ровно. — Кто? — Я… я сам, — выдохнул Готье, чувствуя, как щёки заливаются краской. Люмьер отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное — не злость, скорее усталое недовольство. — Сам, — повторил он ледяным тоном. — Оба? Грязной иглой? В подсобке? — Я обработал! — выпалил Готье, и голос его сорвался на полуслове, потому что Люмьер снова опустил голову к груди и начал покусывать кожу рядом с правым проколом — очень слабо, почти невесомо, но Готье и от этого выгнулся дугой. — Зачем? — спросил Люмьер в самое ухо, дыша горячо и ровно. Готье молчал, сжимая простыню. Плечи его тряслись. Он пытался придумать ответ, который бы не выдал всего — стыда, одиночества, желания быть замеченным. — Я жду, — напомнил Люмьер и слегка сжал правый сосок пальцами. Готье всхлипнул. — Чтобы… — он зажмурился, пытаясь не проговориться, но получалось плохо. Каждое слово давалось с трудом, тонуло в стонах. — Чтобы чувствовать… что-то… своё… Люмьер замер. Потом выдохнул — долго, сквозь зубы — и вдруг провёл языком по левому пирсингу, зализывая, успокаивая. Готье выгнулся, издав сдавленный, мокрый звук. — Дурак, — снова сказал Люмьер, но на этот раз мягко, почти с нежностью. — Ты и так моё. Зачем тебе своё? Он продолжил. Вопрос за вопросом. Где ещё? А если инфекция? А если бы Гедеон заметил? Зачем два? Готье отвечал сбивчиво, сквозь стоны. Каждый раз, когда он замолкал или пытался уйти от ответа, Люмьер мягко, но настойчиво сжимал один из сосков пальцами — и Готье выгибался, вскрикивая, и тут же, захлёбываясь словами, выдавал правду. А когда отвечал правильно — Люмьер в награду слабо покусывал второй сосок, едва касаясь зубами, и Готье стонал уже от этого — от смеси страха, облегчения и жара, разливающегося по животу. — Ты дрожишь, — заметил Люмьер, не поднимая головы. — Я… — Готье не мог закончить. Губы тряслись. — Отвечай на вопрос. Ты думал, что я сделаю? — Думал… вы будете… — Готье сглотнул, и слова вырвались сами собой, влажные и сбивчивые: — Думал, будете мучить… бить… или… Люмьер поднял голову, и Готье замолчал, встретившись с ним взглядом. В глазах Люмьера не было насмешки. Было что-то тяжёлое, горячее, едва сдерживаемое. — Чтобы я тебя мучил, — повторил он медленно, — ты должен был сделать что-то действительно плохое. А ты просто сделал глупость. Глупость, из-за которой мне сейчас больно смотреть. Он снова прильнул к груди — и больше не задавал вопросов. Он зализывал каждое покраснение вокруг обоих пирсингов. Язык его двигался медленно, терпеливо, влажно — от левого к правому, от правого к левому, ни на секунду не касаясь зубов. Готье плакал уже в голос — не от боли, от того, как его держали. Как будто он был ценностью. Люмьер чувствовал, как под языком бьётся чужое сердце. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он безумно хотел взять и воткнуть оба украшения глубже, потянуть, надавить — оставить свой след навсегда. Пальцы сами тянулись к металлу. Но он оставил себя. Сказал себе «стоп». — Опасно, — прошептал он, скорее себе, чем Готье. — Проколы недавние. Нельзя. Он в последний раз провёл языком по правому соску — аккуратно, бережно, как по ране — и отстранился. Губы его блестели. Глаза потемнели. — Спасибо, — выдохнул Готье, сам не зная за что. Голос его сел от стонов и слёз. Люмьер вытер губы тыльной стороной ладони, поправил рубашку и криво усмехнулся — той самой, шутливой улыбкой, которая так не вязалась с его горящими, серьёзными глазами. — Не за что. В следующий раз накажу серьёзно. Он встал, прошёл к шкафу и достал свою футболку — мягкую, тёмную, пахнущую им. Вернулся к Готье, который всё ещё сидел на кровати, обхватив себя руками. — Подними руки, — велел Люмьер тихо. Готье послушно поднял. Люмьер натянул футболку через голову, аккуратно расправил на плечах, заправил ткань так, чтобы она не терлась о грудь. Футболка оказалась великовата — сползла с плеча.  А после , он встал, сделал вид, что не замечает, как дрожат руки. Тёмная материя в виде змейки у его ног довольно свернулась кольцом и замерла, испарилась, стоило Люмьеру взмахнуть рукой.  А в голове пронеслось с облегчением и новой, острой паникой: «Хорошо, что он не знает про прокол языка…» Он поднял глаза на Люмьера — тот стоял у окна, спиной к нему, но напряжение в плечах выдавало: он тоже не остыл. Тоже держал себя в руках. — Ложись, — повторил Люмьер, не оборачиваясь. — Я сказал — на всю ночь. И не смей больше ничего прятать. Я всё равно узнаю. Готье лёг, накрылся краем одеяла и долго смотрел в спину Люмьера, пока не провалился в сон. А Люмьер так и стоял у окна, сжав кулаки, и думал о том, как близко был к тому, чтобы сорваться. И о том, что завтра придётся быть ещё строже. Потому что Готье явно что-то не договаривал

Читатель, выжил? Я - да. Дарси DoLI была рада вас помучить.