syzygy

Борьба закончилась быстро. Сонхва не сопротивлялся, только дразнил, заставляя Хонджуна прилагать усилия, сбивать дыхание, покрываться испариной. А когда тот попытался перехватить инициативу и прижать его к кровати лицом вниз — Сонхва вдруг рассмеялся тихо, перекатился, и вот уже он сидит сверху, оседлав бёдра Хонджуна, тяжело дыша и глядя вниз с лёгкой, пьяной усмешкой. — Я так не договаривался, — выдохнул Ким, пытаясь приподняться на локтях. — А мы договаривались? — тот упёрся ладонями ему в грудь, толкая обратно на подушку. — Лежать. В полумраке чужой комнаты его глаза казались почти чёрными. С них ещё не сошла пелена алкоголя и возбуждения, но руки двигались уверенно, без дрожи. Сонхва сидел на бёдрах Хонджуна — тяжело, вжимаясь всем телом, чувствуя, как под ним напрягаются чужие мышцы. Чуть поёрзал, устраиваясь удобнее, и одна его рука скользнула на шею, чтобы чувствовать, как бьётся пульс под пальцами. Он наклонился и поцеловал — настойчиво, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось три года. Хонджун ответил — на секунду, не больше. Отстранился первым, упёрся ладонью в грудь Сонхва, заставляя замереть. — Подожди секунду, — выдохнул он в чужие губы. — Секунду, блять. Он резко развернулся к краю кровати, нагнулся к своему рюкзаку, который валялся на полу. Повозился, выудил из бокового кармана пару блестящих квадратиков и тюбик. — О, — тихо сказал Пак. — Готовился? — Всегда начеку, — хмыкнул Ким, бросая добычу на простыню. — Мало ли. Сонхва усмехнулся, но спорить не стал. Он слез с бёдер Хонджуна, улёгся на спину рядом, и Ким тут же навис сверху — опёрся на локти, заслоняя собой тусклый свет. Тот откинулся на подушку, разводя колени чуть шире, приглашая. — Тогда приступай, — кивнул он на тюбик. — Только аккуратно. И медленно. Хонджун сглотнул. Честно говоря, он не ожидал такого — чтобы этот вечно собранный, правильный Пак Сонхва вдруг взял на себя инициативу, да ещё и командовал, словно всю жизнь только этим и занимался. И это одновременно пугало и сводило с ума. Выдавил смазку на пальцы, стараясь не дрожать. Пак смотрел на него спокойно, почти отстранённо, но когда пальцы Кима коснулись входа — коротко выдохнул, расслабляясь. — Сначала один, — ровно скомандовал он. — Я скажу, когда добавлять. Джун послушно ввёл один палец. Медленно, благоговейно, словно боялся сломать. Пак прикрыл глаза, дыша размеренно. Алкоголь ещё шумел в голове, расслабляя мышцы, притупляя чувствительность. Но Ким всё равно переживал — вдруг сделает больно? Вдруг не так? Он так старался быть осторожным, что у самого вспотели ладони. — Смотри на меня, — приказал Сонхва, не открывая глаз. Он посмотрел. На разметавшиеся по подушке волосы, на прикушенную губу, на то, как двигается его собственный палец внутри чужого тела. Сердце колотилось где-то в горле. — Добавляй второй, — выдохнул Пак. Ким добавил. Сонхва поморщился и Хонджун тут же замер, готовый убрать руку, но его перебили: Пак потянул его за шею вниз, поцеловал — глубоко, медленно, отвлекая себя от тянущих ощущений. И Хонджун целовал в ответ, чувствуя, как под его пальцами тот постепенно расслабляется, как мышцы перестают сопротивляться. Он разводил пальцы внутри, растягивая бережно, почти нежно, и одновременно водил губами по щеке Пака, по скуле, по уголку губ. — Ещё, — шепнул Сонхва в его рот. — Третий? — уточнил Хонджун хрипло. — Не торопись. Просто… не торопись. И Ким не торопился. Он принялся целовать его тело — спустился к шее, вылизывал яремную ямку, покусывал ключицы. Пак выдохнул, выгнулся, запустил пальцы в его волосы, гладил, перебирал пряди, пока Хонджун оставлял влажные дорожки на его груди, на рёбрах, на животе. — Да… — выдохнул Сонхва, и в этом «да» не было команды — только просьба. — Ещё… пожалуйста… Хонджун улыбнулся в его кожу, в тепло под губами и послушно продолжил. Пальцы внутри двигались шире, растягивали, гладили. Сонхва под ним часто дышал, каждый толчок отзывался сбивчивым выдохом. Хонджун осторожно добавил третий. После каждого размеренного, глубокого движения с губ Сонхва срывался тихий стон. Брови сами сводились к переносице, ресницы подрагивали, губы были приоткрыты. В этом лице, в этой с трудом сдерживаемой чувственности было что-то до боли красивое, такое нуждающееся, что у Хонджуна предательски тянуло внизу живота. Он смотрел на него и не мог надышаться. Не понимал до конца, что им двигало. После трех лет взаимной неприязни. Нет, не неприязни, а ненависти. Полной, жгучей, когда каждый жест бесил, каждая улыбка казалась насмешкой, каждое присутствие в одной аудитории было пыткой. Они были полными противоположностями, как черное и белое, как крик и тишина, как рваные линии Хонджуна и идеальные выкройки Сонхва. Но как же их чертовски тянуло друг к другу. И сейчас, когда тот лежал под ним, мокрый, дрожащий, с расширенными зрачками и прикушенной губой, Хонджун наконец позволил себе не сопротивляться этому притяжению, не искать оправданий, не прятаться за злостью. Он наклонился, поцеловал уголок чужих губ, почти невесомо, и прошептал: — Сонхва, ты готов? — Готов, — сказал наконец парень, тяжело дыша. Кивнул, глядя на презерватив. — Надевай. Хонджун дрожащими пальцами натянул презерватив, нанёс ещё смазки. Сонхва толкнул его в грудь, и тот послушно откинулся на подушку. Он уселся сверху, оседлав чужие бёдра, провёл членом Хонджуна по себе, а затем взял его в руку и направил внутрь, медленно опускаясь. Посмотрел вниз с лёгкой пьяной усмешкой, от которой у Хонджуна внутри всё переворачивалось. Этот человек, который только что таял под его поцелуями, снова взял контроль. — Теперь я, — сказал Пак. — А ты лежи и не двигайся. — А если я… — начал было Ким. — Лежать, — повторил он приказным тоном, опускаясь медленно, не торопясь. Хонджун застонал сквозь зубы, вцепившись в простыни. — И смотри на меня. Он начал двигаться. Плавно, как учили танцевать — только теперь танец был другим. Бёдра ходили волной, мышцы пресса напрягались и расслаблялись в такт, и в этом движении было что-то гипнотическое. Хонджун смотрел снизу, затаив дыхание. Пак склонился вперёд, коснулся кончиками пальцев его груди — едва, почти невесомо. Провёл по соску, обводя круги, дразня. Ким выдохнул сквозь зубы, вцепившись в простыни, потому что касания эти сводили с ума — слишком мягко, слишком медленно. Голова Сонхва запрокинулась назад. Волосы скользнули по плечам, открывая шею — длинную, красивую, с тонкой жилкой, пульсирующей в такт сердцу. Он двигался ровно, не сбиваясь с ритма, прикусывал нижнюю губу каждый раз, когда особенно глубоко садился на член Хонджуна, пока из груди рвались отчаянные, высокие стоны. Хонджун заметил это не сразу — прозрачную каплю, повисшую на головке Пака. Она сорвалась, упала ему на живот — чуть выше пупка, на подтянутую, горячую кожу. Сонхва не обратил внимания, продолжая двигаться, но Хонджун почувствовал эту каплю как клеймо. — Сонхва… — выдохнул он хрипло. Тот открыл глаза. Посмотрел сверху вниз — томно, пьяно, но с искоркой контроля. А затем нащупал ладонь Хонджуна — ту, что впилась в простыню — и медленно, аккуратно переплёл их пальцы. Он поднял его руку, прижал к своей груди, а после скользнул чужой ладонью ниже — по животу, по напряжённым мышцам, остановил там, где тот хотел касаться, но боялся. — Хонджун-и, — шепнул Пак, и в голосе не было приказа. — Сделай мне приятно. Пожалуйста. Ким обхватил его член, провёл большим пальцем по влажной головке, собирая смазку. Пак выдохнул — громче, чем раньше — и чуть ускорился. Бёдра двигались быстрее, и Хонджун двигал рукой в такт, не сбиваясь, чувствуя, как пульсирует в ладони чужое возбуждение. Пак снова запрокинул голову. Губы приоткрылись, ресницы дрожали. Он гладил Хонджуна по запястью — мягко, поощряюще — и продолжал двигаться на нём, беря столько, сколько хотел, так глубоко, как решал сам. Они смотрели друг на друга. Не закрывали глаз. Сонхва — сверху, с этой своей пьяной, довольной полуулыбкой. Хонджун — снизу, с расширенными зрачками, сбитым дыханием, с рукой, которая делала ровные, ритмичные движения. — Не останавливайся, — шепнул Пак. — Продолжай. Хонджун продолжил. Вёл рукой в такт, сжимал, гладил большим пальцем влажную головку. Но смотрел не на свои пальцы — на лицо Сонхва. Завороженно, не отрываясь. А Сонхва вдруг упёрся ладонями ему в грудь, жёстко, вдавливая в матрас. Наклонился, заглянул в глаза. И начал передразнивать: свёл брови, прикусил нижнюю губу, точь-в-точь как Ким секунду назад, когда пытался сдержать стон. У Хонджуна щёки и уши залились краской, горели от смущения. Он никогда не видел, как это выглядит со стороны, но то, как Сонхва копировал его мимику, было одновременно очень сексуально и невыносимо стыдно. От этого сочетания кровь прилила к лицу ещё сильнее, но отвести взгляд он не мог. Сонхва сжал его внутри себя. Ким замер, когда член прошёл глубже и собственный стон вырвался раньше, чем он успел его проглотить. — Вот так, — тихо сказал Сонхва. — Не сдерживайся. Хонджун смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не от того, что он был снизу. От того, что он был в полной власти этого человека. Каждое движение задавал Пак. Каждый толчок, каждое сокращение мышц — он решал, когда ускориться, когда замереть, когда сжать член в себе так, что у Хонджуна темнело в глазах. И это чувство опьяняло сильнее любого алкоголя. Сильнее всего, что он пробовал в жизни. Он вдруг понял, что хочет раствориться в этом человеке. Исчезнуть, потеряться, стать частью его движений, его дыхания, его ровного, спокойного голоса, который сейчас шептал «не останавливайся» — и эти слова звучали как единственно возможный закон. Вот и раскрылся весь секрет Сонхва. В жизни он был абсолютно спокоен, сдержан, безупречен. На людях — ни лишнего жеста, ни тени эмоций. А на деле — тёмная лошадка. И все его черти плясали в тихом омуте, в закрытой комнате, в чужой постели. Пока черти Хонджуна всегда были на виду — в его кислотных волосах, рваных толстовках, дерзких эскизах. Сейчас же они оба смотрели друг на друга, и каждый видел ту сторону, которую прятал от мира. Сонхва двигался на нём уверенно, красиво, и в каждом его движении было столько скрытой страсти, что Хонджун окончательно перестал сопротивляться. Просто лежал, смотрел, дышал и водил ладонью вверх-вниз, чувствуя, как пульсирует в руке чужое возбуждение. Пак наращивал темп. Влажные шлепки тела о тело были слышны на всю комнату, как и его высокие, совершенно не сдержанные стоны. Он увеличивал амплитуду, садясь всё глубже, у него дрожали ноги. Он запрокидывал голову, запускал пальцы в волосы на макушке, слегка сжимал их, поправлял — и двигался изящно, напрягая пресс. Дышал часто, пот скатывался по вискам, и Хонджун сгорал от желания слизать каждую капельку с его тела. Но всё, что он мог делать, это лежать и принимать то, сколько Сонхва ему даёт. Сам он периодически срывался на тихие стоны, часто дышал от движений сверху и чувствовал, как теряет себя в этом человеке. Ноги у Сонхва задрожали ещё сильнее. Он наклонился к Хонджуну, коснулся губами уха — и выдохнул горячо, так, что по спине побежали мурашки: — Джуни, побудь хотя бы сегодня хорошим мальчиком для меня. Помоги мне, пожалуйста. И Хонджун не нашёл в себе сил отказать. Он перестал сдерживать стоны, ускорил руку, сжимал член Сонхва в такт его движениям и смотрел, не в силах отвести взгляд. Сонхва никогда не называл его так раньше. «Джуни». Да и вообще он давно не слышал такого обращения в свой адрес — мягкого, почти нежного, ещё и от человека, которого всего несколько часов назад ненавидел. Поэтому это прозвучало в несколько раз приятнее. Хонджун подхватил его под бёдра, помогая себе, и сам начал вколачиваться в его тело снизу вверх, резко, глубоко. Но Сонхва положил ладонь ему на грудь, останавливая. — Стой, — выдохнул он. — Стой, остановись. Он аккуратно, на ватных ногах, приподнялся, слез с Хонджуна, встал на колени на кровати. Прогнулся в пояснице, взялся руками за спинку кровати, подставляясь, и бросил через плечо: — Продолжай. Хонджун пристроился сзади, вошёл плавно и сразу до конца, на всю длину. Сонхва выгнулся, застонал протяжно, высоко, запрокидывая голову. Ким гладил его мокрую талию, сжимал её, собирал языком капельки со спины, с лопаток — будто эта влага была единственной, что могла утолить его жажду. Сонхва слегка приподнялся, одну руку завёл за голову Хонджуна, погладил по затылку, повернул лицо и сказал в уголок губ: — Я не думал, что заниматься сексом со своим врагом будет настолько приятно. — А мы разве враги? — выдохнул Хонджун, замирая на мгновение. Сонхва кокетливо улыбнулся, тихо ахнул, когда член внутри шевельнулся, и ответил: — Не знаю. Завтра решим. Он оставил лёгкое касание губ на губах Хонджуна, короткий поцелуй, затем вернул руку обратно на спинку кровати и прогнулся в пояснице ещё сильнее, открываясь больше, требуя глубже. Хонджун ускорился. Уткнулся лбом ему в спину, между лопаток, чувствуя солёный пот на губах. Дышал тяжело, тихо рычал, вжимаясь бёдрами, иногда слабо покусывал кожу на плече, когда Сонхва сжимал его в себе, пульсировал, приближаясь к краю. Сонхва выгибался, стонал громче, и сквозь стоны прошептал: — Ты был хорошим мальчиком. Можешь кончить. Этих слов оказалось достаточно. Хонджун вцепился в его бёдра, вошёл на последний раз так глубоко, как только мог, и кончил с глухим, сдавленным стоном, чувствуя, как Сонхва сжимается вокруг него, догоняя своё удовольствие. Сонхва излился на собственные бёдра и на простынь — горячо, обильно, безвольно вздрагивая. Несколько секунд они стояли так — Хонджун сзади, обнимая мокрую талию, уткнувшись лицом в чужую спину. Сонхва тяжело дышал, вздрагивал, ослабленно держась за спинку. Он аккуратно толкнул его от себя, заставляя лечь. Обтёрся уже мокрой простынёй. Будь он дома, уже пошёл бы в душ и тут же сменил постельное бельё, но сейчас было абсолютно не до этого. Состояние было ещё более опьянённым, чем до того, как они зашли в эту комнату. Он лёг рядом, закинул свою ногу на бедро парня и уткнулся носом в шею, проходясь губами по мокрой коже, оставляя влажные поцелуи, при этом часто и горячо дыша. Стало невыносимо жарко, оба тела казались липкими. Ким приобнял его, когда тот лёг рядом, погладил по талии, прижал к себе, стараясь выровнять дыхание. Спросил: — Поехали ко мне? У меня никого нет. Сонхва поднял на него глаза, не смог удержаться от колкости: — Ножниц тоже дома нет? Хонджун рассмеялся, приподнял его лицо за подбородок и заключил в трепетный, нежный поцелуй.

♡♡♡

Утро. У Хонджуна дома. Сонхва спал на его груди, уткнувшись носом в ключицу, в огромной чужой футболке, которая сползла с плеча. Дышал тихо, ровно, иногда чуть посапывал во сне — и это было до того мирно, до того не похоже на вчерашнего требовательного, властного Пака, что у Хонджуна сердце то сжималось, то ухало куда-то вниз. Он лежал рядом, боясь пошевелиться, и гладил Сонхва по волосам, по плечу, по открытой шее. В голове был хаос. Три года. Три года ненависти, открытой, ядовитой, которой они не стеснялись. А потом — эта ночь. Как вспышка. Как будто ничего не было. Как будто они всё это время только и ждали, чтобы сорваться. Что, блять, вчера произошло? В какой момент всё перевернулось? Может, они оба подсознательно этого хотели, но боялись? Вопросов было слишком много. Ответов — ноль. Ким выдохнул, запустил пальцы в чужие волосы глубже и замер. Сонхва заворочался, открыл глаза — сонные, ещё мутные, без обычной холодной ясности. Увидел Хонджуна. Улыбнулся — слегка, одними уголками губ, по-утреннему мягко, и прижался ближе, потираясь щекой о его грудь. Тот выдохнул с облегчением, поправил одеяло, заботливо укутывая. — Как спалось? — спросил он хрипло. — Отлично, — голос Сонхва был низким со сна. — А тебе? — Тоже. Пауза. Хонджун смотрел на макушку, на спутанные волосы, на край чужой скулы. Спросил, чтобы не молчать: — Голодный? — Пока не очень, — Сонхва поднял голову, посмотрел на него в упор. Теперь в глазах не было сна — только выжидание. Только тот самый спокойный, ровный взгляд, от которого Хонджуна всегда колотило. Сонхва приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но Хонджун его перебил — сам не зная зачем, может, от страха услышать что-то, к чему не готов: — О чём ты хотел поговорить? — О нас, — сказал Сонхва. — О том, что между нами. Хонджун сглотнул. Отвёл взгляд, посмотрел в потолок. Сказал медленно, подбирая слова: — Между нами была ненависть. Ты это знаешь. А сейчас… я не знаю, какое определение дать своим чувствам. Я запутался. Сонхва молчал несколько секунд, а потом спросил: — Помнишь, я спрашивал: ты хочешь знать, какого это — быть без меня? Ким кивнул, не понимая, к чему он ведёт. — Так ты хочешь знать? — Сонхва приподнялся на локте, заглядывая в глаза. — К чему ты ведёшь? — Я хочу быть с тобой. Хонджун моргнул. Раз. Второй. Уверенность в голосе Сонхва сбила с толку — как всегда, когда Пак говорил спокойно о том, что другие боялись даже прошептать. — Ты… — выдохнул он. — Ты ёбнулся? — Возможно, — Сонхва не дрогнул. — Мы же ненавидим друг друга! — Ненавидели, — поправил Сонхва. — Три года. А теперь? Что ты чувствуешь ко мне сейчас? Ким открыл рот, закрыл. Слова путались. Он правда не знал — или боялся себе признаться. — Это нечестно, — буркнул он наконец. — Что именно? — Что ты такой уверенный всегда. Даже сейчас. — Я не уверен, — тихо сказал Сонхва. — Я боюсь, но не показываю. Хонджун посмотрел на него долгим взглядом. Внутри что-то дрожало — от напряжения, от надежды, от страха. — И чего ты боишься? — Что ты откажешь. Хонджун выдохнул. Шумно. Всей грудью. Потом сказал — скорее себе, чем Сонхва: — Ладно. Давай встречаться? Сонхва поднял бровь — в первый раз за утро на его лице появилось что-то, кроме спокойствия. — Серьёзно? — Если ты передумал… — Нет, — перебил Сонхва. — Не передумал. Он придвинулся ближе, взял Хонджуна за подбородок, повернул к себе. Посмотрел в глаза — прямо, без тени вчерашней пьяной томности, просто и ясно. — Я сейчас поцелую тебя, — предупредил он. — А если я не хочу? — выдохнул Хонджун по привычке. — А ты хочешь. И поцеловал. Долго, медленно, мягко — совсем не так, как вчера. Будто пробовал на вкус утро. Будто запоминал этот миг. Хонджун выдохнул ему в губы, расслабился, позволил. Руки сами легли на талию, пальцы вцепились в чужую футболку — свою собственную, в которой спал Сонхва. — Дурацкая футболка, — пробормотал Хонджун. — Твоя же. — Заткнись. Сонхва улыбнулся в поцелуй — и не заткнулся. И Хонджун вдруг понял, что, кажется, это и есть счастье. Невыносимое, пугающее, но такое долгожданное. Сонхва тоже это чувствовал. Только не пытался поймать мысль, а просто позволял ей быть. Он смотрел на Хонджуна — растрёпанного, с опухшими после сна глазами, со следами от подушки на щеке, с этой его вечной привычкой огрызаться даже когда уже всё решено. Хонджун был громким. Невыносимым. Оголённым нервом, который вечно пульсировал под кожей. Именно таким, каким Сонхва никогда не позволял себе быть. И почему-то именно это успокаивало. Потому что Хонджун даст ему те эмоции, в которых Сонхва отчаянно нуждается, но никогда не сможет получить самостоятельно. Живые, настоящие, неотшлифованные. Ким не будет их прятать, не будет вытачивать до идеальной гладкости — просто предъявит миру, не стесняясь. Сонхва вдруг понял, что больше ему ничего и не надо. Не надо, чтобы Хонджун менялся, притихал, становился удобным. Пусть остаётся таким — дерзким, колючим, с вечными шрамами на костяшках и кислотными прядями в волосах. Он примет его целиком. Как есть. Уже принял. Он не знал, как долго это продлится. Не знал, получится ли у них удержать то, что вспыхнуло этой ночью. Но лежать вот так, в чужой футболке, уткнувшись носом в чужую шею, чувствуя, как пальцы гладят по спине — это было таким правильным. Крепким. Тем, из чего вырастают союзы, которые не разбиваются о быт и споры. Сонхва не стал говорить это вслух. Просто прижался крепче, на мгновение задержал дыхание, а потом выдохнул — ровно, спокойно. В конце концов, у них ещё будет время всё обсудить. Много времени. Он об этом позаботится.

♡♡♡

Слухи об их отношениях разлетелись быстро. Юнхо и Минги узнали буквально через три дня после того утра — случайно застали их в столовой. Хонджун сидел рядом с Сонхва и кормил его жареной курицей палочками. Юнхо выронил поднос, Минги присвистнул. «Вы же ненавидите друг друга!» — «Ненавидели, — спокойно ответил Сонхва. — Теперь встречаемся». Минги хлопнул друга по плечу и сказал только: «Держитесь там». Сан и Уён пробыли в неведении неделю. Они увидели их в кафе — сидели рядышком, Хонджун что-то рисовал на салфетке, Сонхва смотрел, поправлял, а потом незаметно погладил по колену. Сан толкнул Уёна локтем, и они переглянулись. «Ставки принимаются? — тихо спросил Сан. — Пятьдесят на пятьдесят. Либо Хонджун убьёт Сонхва за три месяца, либо наоборот». «Идёт». Через месяц они проиграли оба. Их взяли на равных с главными дизайнерами — не как стажёров, не как ассистентов. Это было безумием для третьекурсников, но их совместная победа на «Молодом силуэте» открыла все двери. Теперь они совмещали учёбу и работу: пары с утра до обеда, потом бегом в метро через весь город, вечерние и ночные смены в ателье, выходные без отдыха, красные глаза от недосыпа, кофе вёдрами. Но они горели. Оба. Каждый эскиз, каждая примерка, каждый удачный шов отзывались где-то глубоко внутри чем-то правильным. Работали они часто в офисе на двадцать первом этаже, где стеклянные стены тонули в огнях города. Иногда — у кого-то дома, если вечером родители были на работе. Кроили, рисовали выкройки, отшивали макеты, пили литрами кофе, спорили до хрипоты. Ссоры вспыхивали на пустом месте. Хонджун предлагал асимметричный крой, Сонхва настаивал на классической посадке. Хонджун хотел неоновый розовый, Сонхва предлагал пыльную розу. Хонджун требовал трёхслойную драпировку, Сонхва доказывал, что ткань не выдержит. — Да ёбаный в рот, Сонхва! — Хонджун вскипел за секунду, откинул стул, сгрёб в кучу выкройки и швырнул их в стену со всей дури. Бумаги разлетелись по офису, карандаши покатились под столы. — Ты вообще слышишь себя? Это не твоя коллекция, а моя! Я рисую, я придумываю, а ты приходишь и перекраиваешь всё под свои шаблоны! Хватит, блять! Он запустил в стену пустым стаканчиком из-под кофе, тот жалобно стукнул и откатился в угол. Схватил рулон бумаги, хотел швырнуть следом, но передумал — замер, тяжело дыша, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Сонхва сидел на месте. Смотрел на разгром. Не двигался. Ждал. Три вдоха. Пять. Десять. Потом медленно выдохнул — всем телом, будто выпускал из себя лишнее давление. Встал, подошёл к мечущемуся по комнате Хонджуну, взял его за плечи — мягко, но крепко, не давая отстраниться. Обнял. Поцеловал в висок, в уголок губ, в такой родной воспалённый лоб, покрытый испариной. — Никто ничего не перекраивает, — сказал тихо, гладя по волосам, по затылку, по напряжённой шее. — Я предлагаю. Ты решаешь. Это твоя коллекция, твоё имя на бирке. Но если ткань порвётся на примерке перед креативным директором, нам обоим будет пиздец. Я просто не хочу, чтобы ты облажался из-за моей невнимательности. Хонджун бурчал что-то про занудство, про то, что Сонхва ведёт себя как его мать, про то, что он заёб уже со своим контролем. Но плечи расслаблялись, дыхание выравнивалось, а через минуту он уже сидел на полу, собирая разбросанные выкройки, и бормотал: — Ладно. Давай попробуем твою пыльную розу. Но один акцент я оставлю неоновым. И не спорь. — Договорились. Они работали дальше — иногда до двух ночи, иногда до рассвета. Хонджун засыпал прямо на столе, уткнувшись в эскиз. Сонхва укрывал его своей курткой, садился рядом и доделывал чертежи в четыре руки — своими и спящего парня, аккуратно вынимая карандаш из чужих пальцев. Через три месяца работы в Minju Kim Хонджун сказал вечером, лёжа в постели Сонхва: — Слушай… Давай съедемся? Снимем квартиру. Надоело мотаться туда-сюда, вечно ждать, пока родителей не будет дома, или ночевать в офисе на диване. У нас будет свой угол. Твой и мой. Сонхва замер. Сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле. На седьмом небе от счастья — вот как он себя чувствовал. Не только потому, что они будут проводить вместе ещё больше времени, а потому, что у них появится общий дом. Место, где можно будет просыпаться и засыпать рядом. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай. Хонджун посмотрел на него подозрительно. — Ты чего так быстро согласился? Даже не спросил про бюджет, про район, про… — Потому что я хочу того же, — перебил Сонхва. — Вопросы решим по пути. Он поцеловал Хонджуна — нежно, благодарно, и тот расслабился, утыкаясь носом в его шею. Через неделю они нашли квартиру — маленькую, на двадцать пятом этаже, с панорамными окнами и видом на крыши Сеула. С разбросанными по всей квартире эскизами, с тремя швейными машинками на кухонном столе, с вечными следами кофе на диване. Их дом. Квартирка была маленькая, но Сонхва сделал её уютной. Он позаботился о дополнительном освещении — тёплые лампы по углам, настольная лампа с матовым абажуром, гирлянда над окном. Плед на диване, мягкие подушки, которые Хонджун сначала отшвыривал, а потом тайком прижимал к себе, когда думал, что Сонхва не видит. Готовкой занимался тоже Сонхва — ему нравилось, а Хонджуну нравилось, как это вкусно пахнет, когда он возвращался с пар. В доме царил идеальный порядок. Одежда была сложена по цветам, книги стояли ровно, ни пылинки на столе. По крайней мере, до тех пор, пока Хонджун не приходил со своим рюкзаком и не раскидывал всё на своём пути, как привык за годы жизни в хаосе. Эскизы на полу, кружка на ноутбуке, толстовка на спинке стула, пустые батарейки в ящике с вилками. Сонхва не ругался. Он вздыхал, аккуратно собирал, раскладывал по местам. А потом начал потихоньку приучать Хонджуна к порядку. Не нотациями — лаской. Когда Хонджун после ужина сам мыл посуду, Сонхва подходил сзади, обнимал за талию, целовал в плечо и говорил тихо: «Ты такой молодец». Когда Ким без напоминания складывал свои футболки стопкой, а не сваливал в кучу, Сонхва гладил его по голове, будто котёнка. Когда на кухонном столе не оставалось крошек после его ночных перекусов — он получал долгий, медленный поцелуй в награду. Хонджун таял. Сопротивлялся для виду, бурчал про «дрессировку» и «тоталитарный режим», но мыл посуду, складывал вещи и даже начал протирать стол без напоминаний. От похвалы Сонхва у него внутри всё переворачивалось — так никто никогда не делал. И это работало лучше любых выговоров. Сонхва только улыбался в его макушку и думал, что терпение и нежность побеждают даже самый яркий хаос. На четвёртый месяц их совместной жизни, когда они уже привыкли к новой квартире, Хонджун сказал: — Мой брат приезжает. Бомджун. Хочет с тобой познакомиться. Бомджун нагрянул в субботу утром — с коробкой печенья и любопытством во взгляде. Он был полной противоположностью младшего брата: спокойный, улыбчивый, в идеально отглаженной рубашке. Оглядел их маленькую квартиру, разбросанные эскизы, три швейные машинки на кухонном столе и хмыкнул. — У вас тут творческий хаос. — Хаос — заслуга твоего брата, — сухо заметил Сонхва, подавая чай. — Я просто с ним живу. Хонджун фыркнул, но не спорил. Они сидели на диване, пили зелёный чай, и Бомджун смотрел на Сонхва с удивлением и лёгкой завистью. — Как ты его терпишь? — спросил он наконец, кивнув на брата. — Я его всю жизнь знаю. Он же невыносимый. Взрывается из-за ерунды, может разнести полкомнаты, если что-то пошло не так. В школе вечно в драки лез, дома спорил до срыва голоса с отцом. И ты… спокойно это всё принимаешь? Сонхва поставил чашку, посмотрел на Бомджуна прямо, спокойно, без тени сомнения. — Я не терплю. Я люблю его. И принимаю таким, какой он есть. На кухне звякнула кружка — Хонджун делал вид, что не слушает, но замер с губкой в руке. Бомджун помолчал несколько секунд, потом улыбнулся — тепло, без насмешки. — Ты первый, кто это сказал. Даже родители всегда пытались его заставить быть тихим, удобным. — Он не нуждается в переделке, — сказал Сонхва. — Ему нужен кто-то, кто не будет бояться его штормов. И кто сможет стоять рядом, пока они бушуют. Тот хмыкнул, обдумывая услышанное. Помолчал, потом покачал головой. — Звучит мудро. И искренне. — он отставил чашку и посмотрел на Сонхва с новым, более внимательным интересом. — Даже не верится, что ты на третьем курсе. Некоторые люди в возрасте до таких мыслей не доходят. А ты… мудрый, что ли. Не по годам. Сонхва чуть заметно пожал плечами. — Просто я знаю, чего хочу. И что для меня важно. Бомджун кивнул, принимая это как должное. — Кажется, я начинаю понимать, почему мой брат тебя выбрал. Вечером, когда брат ушёл, Хонджун долго молчал. Сидел на диване, уставившись в окно. Потом спросил: — Ты правда так думаешь? Про штормы? Сонхва подошёл, сел рядом, взял его за руку. — Я бы не стал этого говорить, если бы не думал. Хонджун выдохнул и уткнулся ему в плечо. — Ты невыносимый, — пробормотал он. — Знаю. — Но я, кажется, тоже тебя люблю. Сонхва улыбнулся — мягко, благодарно, и наклонился, заключая Хонджуна в поцелуй. Тот ответил сразу, будто только этого и ждал. Ладонь скользнула по талии, пальцы забрались под свитер, касаясь нагретой кожи. Хонджун выдохнул в губы: — Я соскучился. Сонхва приоткрыл глаза, хитро ухмыльнулся сквозь поцелуй. — А ты точно заслужил? Хонджун отстранился на миллиметр, глядя снизу вверх с такой серьёзностью, будто речь шла о чём-то жизненно важном. — Да. Я сегодня старался. Порядок наводил. Посуду помыл. Даже твои рубашки погладил. Это прозвучало так по-детски, так искренне — как маленький ребёнок, который перечисляет свои заслуги перед тем, как попросить конфету. Сонхва с трудом сдержал улыбку. — Погладил? Осторожно, я ведь проверю. — Проверяй, — Хонджун уже тянул его на диван, прижимая к себе. — Но сначала… я же был хорошим мальчиком? — Был, — шепнул Сонхва, сдаваясь. — Иди сюда. Каждая их близость была лучше предыдущей. Так казалось обоим. Никто не экономил силы, не ждал, когда «всё само собой кончится». Они выкладывались на полную, и страсть не утихала — наоборот, могла нагрянуть в самый неожиданный момент. Особенно сильно это накрывало Сонхва. Когда Хонджун злился — по-настоящему, со всей своей яростной хаотичностью, — у него на шее вздувалась вена, синяя нить под тонкой кожей, такая хрупкая и такая опасная. От криков голос садился, дыхание сбивалось, хмурые брови делали его лицо почти хищным. А родинка на шее, обычно незаметная, выпирала из-за напряжённой вены, становясь ярче, притягательнее, невозможнее. Сонхва смотрел на это и понимал: он пропал. Даже спустя годы, даже когда они состарятся, покроются морщинами, перестанут носиться с дедлайнами, — он не сможет это контролировать. Эту тягу. Это желание. Эту странную, выворачивающую наизнанку любовь к человеку, который бесил его три года, а теперь стал самым родным. И он не хотел с этим ничего делать, просто принимал. Как и Хонджуна целиком.

♡♡♡

Полгода спустя. Та же квартира, та же мастерская Minju Kim. Сонхва изменился. Не сразу — постепенно, как распускается цветок, которому наконец дали достаточно света. Сначала это были мелочи: тонкая цепочка на лодыжке под джинсами, полупрозрачная рубашка поверх майки, чуть более свободный крой. Потом он купил туфли на устойчивом каблуке — не шпильки, нет, что-то среднее, узкий носок, три сантиметра, просто чтобы чувствовать, какого это. Хонджун заметил сразу: у Сонхва изменилась походка, стала плавнее, увереннее, почти летящей. — Тебе идёт, — сказал он тогда, не поднимая головы от эскиза. — Ноги длиннее кажутся. Сонхва улыбнулся в отражении зеркала и ничего не ответил. Через месяц он перестал обращать внимание на гендерные стереотипы напрочь. Носил украшения — серьги, браслеты, кольца практически на каждом пальце. Волосы отросли на пару сантиметров выше плеч, он собирал их в низкий хвост или оставлял распущенными, и тогда они обрамляли лицо мягкими волнами. Хонджун смотрел на него и не мог надышаться. Сонхва стал похож на то, чем всегда был внутри — утончённым, текучим, не вписывающимся в рамки. Но особенно Хонджуна сводила с ума домашняя одежда Пака. Он ходил по квартире в укороченных топах — таких, что полностью обтягивали грудь и открывали подтянутый живот. Тонкая талия, узкая, изящная, с едва намеченными мышцами, выглядывала из-под края ткани при каждом движении. Не было ни одного дня, чтобы Хонджун не коснулся её. Проходя мимо, он проводил ладонью по чужому боку, пальцы сами находили нагретую кожу, задерживались на пару секунд. Сонхва иногда отмахивался, но чаще просто улыбался и позволял. — Ты как кот, — говорил он. — Всё трогаешь. — А ты как конфета, — отвечал Хонджун. — Нельзя просто смотреть. Он делал комплименты постоянно. Отмечал, как Сонхва идут длинные волосы — говорил, что они делают его похожим на статую, на ожившее произведение искусства. Отмечал, как туфли на каблуке меняют осанку, как серьги подчеркивают шею, как ремень на талии сжимает её ровно настолько, чтобы свести Хонджуна с ума. Сонхва смущался — самую малость, неуловимо — но не отрицал, не просил остановиться. Потому что ему нравилось. Потому что впервые в жизни он чувствовал себя собой. Сонхва начал носить приталенные рубашки, которые подчёркивали линию плеч и узкую талию. Кофты в облипку, обтягивающие грудь и руки, оставляя пространство для воображения. А однажды он надел корсет — кожаный, с металлическими вставками, поверх простой белой рубашки. Хонджун увидел это утром, когда Сонхва собирался на работу, и замер с открытым ртом. Талия стала тоньше, осанка — ещё прямее, а силуэт — почти нереальным, как с глянцевой обложки. — Ты… это… — выдавил он. — Примерка новых образов, — спокойно ответил Сонхва, поправляя пряжку. — Креативный директор попросил примерить. — Ты в этом поедешь в офис? — Да. Ким хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только сглотнул и молча надел куртку. В офисе Сонхва выглядел так утончённо, что на него оборачивались. И не только девушки — парни тоже. Взгляды скользили по его талии, задерживались на шее, на ключицах, на запястьях в браслетах. Кто-то из коллег-дизайнеров сделал комплимент в лоб — «Пак-сси, вы великолепны сегодня». Сонхва вежливо улыбнулся, поблагодарил. Хонджун сидел за своим столом и мрачно сверлил говорившего взглядом. Внутри закипало то знакомое, липкое чувство, которое он пытался заглушить кофе и работой. Он не ревновал — нет, он был уверен в Сонхва. Но эти взгляды со стороны бесили. Каждый, кто смотрел на Сонхва чуть дольше положенного, становился его личным врагом. Коллеги в шутку называли его «злым чёрным котёнком». Внешне Хонджун и правда напоминал взъерошенного котёнка, который на всех шипит и боится каждого, кто приближается к его миске с едой. На деле же — он был готов выколоть глаза любому, кто посмотрит на Сонхва так, как смотрел он сам. Вечером, когда они вернулись домой, Хонджун набросился на него ещё в коридоре. Прижал к стене, впился поцелуем, не давая сказать ни слова. Сонхва ахнул, но не сопротивлялся — позволил, откинул голову, открывая шею. И Хонджун воспользовался: оставил отметины там, где воротник рубашки уже не скроет. На груди, на ключицах, на спине — собственнические следы, доказывающие себе и ему, что Пак Сонхва принадлежит только ему. Сонхва терпел. Иногда шипел от боли, но не просил остановиться. Потому что понимал: Хонджуну нужно это чувство — быть единственным, кто может так прикасаться. И он давал ему это право. Снова и снова. На следующий день он выходил из дома в водолазке с высоким горлом или шарфе, даже если на улице было тепло. Коллеги удивлялись, спрашивали, не заболел ли. Сонхва мягко улыбался, отвечал, что просто замёрз. А вечером Хонджун срывал с него эти слои, смотрел на свои следы, тускнеющие на коже, и оставлял новые — свежие, яркие. Замкнутый круг. И ни один из них не хотел его разрывать. Было в их отношениях ещё одно правило, которое Сонхва установил молча, без лишних слов, — он никогда не называл Хонджуна полным именем. Ни «Ким Хонджун», ни «Хонджун-а». Только «Джуни» или просто «милый». Даже когда они спорили до хрипоты, даже когда Хонджун разносил половину мастерской в клочья, Сонхва поворачивался к нему и ровным голосом говорил: «Джуни, успокойся». Это обезоруживало. Сбивало всю злость, потому что злиться на того, кто называет тебя так мягко, было невозможно. Хонджун долго привыкал. Первые недели он смущался, отводил глаза, огрызался: «Не называй меня так». Но Сонхва не переставал, будто не слышал. А потом настал момент, когда Ким поймал себя на том, что ждёт этого обращения. Когда после ссоры, уткнувшись носом в чужое плечо, он ловил тихое «Джуни, всё хорошо» — и внутри разливалось тепло, сильнее любого успокоительного. Особенно сильно это действовало в моменты близости. Когда Сонхва шептал ему на ухо это «Джуни» вперемешку с дыханием и стонами, у Хонджуна перехватывало дыхание. Сердце пропускало удар, а потом билось где-то в горле, потому что его имя, сказанное так, звучало как единственно правильное слово на свете. Он никогда не признавался в этом вслух, но Сонхва всё видел — по расширенным зрачкам, по дрожи, по тому, как Хонджун вцеплялся в простыни. И продолжал называть. Всегда. Впрочем, дома было одно, а в офисе — совсем другое. Их успехи в работе росли вместе с конфликтами. Конфликты были, есть и, кажется, будут всегда. Потому что они абсолютно разные. Потому что их подходы к дизайну не совпадали никогда и вряд ли когда-нибудь совпадут. Потому что Хонджун кипел, а Сонхва остывал. Потому что они не могли друг без друга. Хонджун бесился регулярно. Особенно когда креативный директор давал правки, которые тот считал идиотскими, или когда сроки поджимали, а модель опаздывала на примерку. Он ненавидел, когда им командуют. Он срывался, кидал эскизы, кричал, что работает на каких-то дядек, которые ничего не понимают в настоящей моде, и что он не для этого поступал на дизайн. — Да пошли они все нахуй, — рычал он, натягивая куртку. — Я в курилку. И уходил. Хлопал дверью так, что дрожало стекло в переговорной. Сонхва выдыхал. Ждал минуту. Потом брал свой стаканчик с кофе и шёл следом — как хвостик. На лестнице курилки Хонджун стоял, прислонившись к стене, сжимая в зубах сигарету. Руки дрожали. Дым вылетал неровными клубами. — Не лезь, — говорил он, не глядя. — Не лезу, — отвечал Сонхва, вставая рядом. — Просто стою рядом. Он не уговаривал. Не убеждал. Не говорил, что они правы, а Хонджун неправ. Он просто стоял рядом, пил свой кофе, иногда молча касался плечом чужого плеча. Ждал, пока дыхание выровняется, пока пальцы перестанут трястись, пока Хонджун сам не заговорит. — Они идиоты, — выдавал наконец Ким. — Идиоты, — соглашался Сонхва. — Они не понимают, что ткань будет по-другому лежать после стирки. — Абсолютно не понимают. — Я не буду переделывать крой в четвёртый раз. — И не надо. Хонджун выпускал последнюю струю дыма, тушил сигарету о стену, Сонхва морщился, но молчал и поворачивался к нему. — Ты просто соглашаешься. — Потому что ты прав, — говорил Сонхва. — Но если ты немного переделаешь крой, ткань действительно будет сидеть лучше, они это увидят на примерке и отстанут. Хонджун смотрел на него. Долго. Потом фыркал, прятал улыбку и говорил: — Ладно. Пошли, переделаем. И они возвращались в мастерскую — рука об руку, плечо к плечу. Коллеги помладше, стажёры и ассистенты, смотрели на них с восхищением и лёгким ужасом. Однажды в столовой девушка-стажёр, заворожённая тем, как Сонхва успокоил разбушевавшегося Хонджуна одним только присутствием, спросила с придыханием: — Пак-сси, а какой магний вы пьёте? У меня парень тоже. буйный, я не справляюсь, мне нервов не хватает. Сонхва поднял на неё глаза — спокойные, чуть насмешливые. Улыбнулся краем губ. — Любовь, — сказал он. — Очень много любви. Девушка не поняла, серьёзно он или шутит. Хонджун за соседним столом поперхнулся кофе, покраснел до ушей и уткнулся в эскиз, делая вид, что ничего не слышал. Когда они вышли из столовой, Хонджун всё ещё был красный и злой на самого себя за то, что так отреагировал. Сонхва шёл рядом, пряча улыбку. У выхода из офиса Ким вдруг остановился, выдернул из подставки бумажную салфетку, быстро свернул её во что-то похожее на розу — кривую, неаккуратную, с торчащими углами — и сунул Сонхва в руку. — Вот, — буркнул он, не глядя. — Чтобы ты знал… что я тоже… ну, в общем. Сонхва развернул салфетку, посмотрел на самодельный цветок. Умилённо улыбнулся, взял Хонджуна за подбородок, повернул к себе и нежно поцеловал в щеку. — Спасибо, Джуни, — сказал он. — Самая красивая роза, что я когда-либо видел. Хонджун шмыгнул носом, отвернулся и зашагал быстрее, но уши у него горели ещё час. Он не был мастером дарить подарки по праздникам. Он забывал про дни рождения, про праздники и прочие красные даты календаря. Но он дарил подарки просто так — когда думал о Сонхва. А думал он о нём постоянно. Однажды он заметил, что гель для душа, которым Пак пользовался каждое утро, почти закончился. В тот же вечер Хонджун вернулся домой с тремя бутылочками — с запасом. Сонхва поднял бровь: «Мы собираемся мыться целый год?» — «Не умрёшь, — буркнул Ким, пряча глаза. — Будешь пахнуть вкусно, как я люблю». Сонхва улыбнулся и ничего не ответил. Просто в следующий раз купил Хонджуну его любимую пенку для бритья — тоже с запасом. Цветы. Сонхва обожал лилии. Белые, длинные, с тяжёлым сладковатым ароматом. Хонджун проходил мимо цветочного, увидел их в витрине и вспомнил, как Пак однажды сказал, что ему нравятся эти цветы. Он купил огромный букет, принёс домой, сунул в вазу. «Это ещё зачем?» — спросил Сонхва. «Просто», — ответил Хонджун. Лилии стояли на столе неделю, и каждый раз, проходя мимо, Сонхва невольно касался лепестков пальцами. А однажды Ким зашёл в торговый центр за новыми кроссовками и наткнулся на магазин Лего. Вспомнил, как Сонхва рассказывал, что в детстве обожал собирать конструкторы, но потом времени не хватало. Хонджун купил небольшой набор — пиратов с кораблём. Дома протянул коробку: «Вот… тут мелочь всякая. Пособираешь?» Сонхва удивился, но обрадовался по-настоящему, с детским блеском в глазах. Они сели на полу, разложили детали, и Хонджун, который терпеть не мог возиться с мелкими элементами, собирал вместе с ним. Иногда ошибался, матерился, но не уходил. Потому что видел, как Сонхва расслабляется, как на его лице пропадает напряжение, как он становится почти мальчишкой. А Сонхва заботился по-своему — каждый день, без выходных. Он готовил, чтобы Хонджун не питался лапшой быстрого приготовления в офисе. Стирал и гладил его вещи, потому что Ким мог неделю носить одну и ту же толстовку и даже не заметить. Раскладывал по полкам, поправлял, ворчал — но делал это с такой мягкостью, что Хонджун не мог обидеться. А если выдавалось утро без ранних пар и дедлайнов, Сонхва забирался на него сверху, в позе наездницы, и медленно, лениво, смакуя каждое движение, доводил их обоих до исступления. Он наклонялся к самому уху, касался губами мочки, шептал почти неслышно: «Ты такой хороший мальчик, Джуни… Мой любимый». И Хонджун сдавался окончательно, забывая, где чьи руки, а где чьи губы — только чувствовал обжигающую нежность и благодарность за то, что этот невыносимо спокойный человек стал его домом.

♡♡♡

Год спустя. Последний курс выдался не легче предыдущих. Дипломные работы требовали времени, сил и нервов. Сонхва шил свою коллекцию «Отражение», построенную на игре света и теней, а Хонджун — «Бунт», полную острых линий, асимметрии и вызовов. Они помогали друг другу так, как умели. Когда у Хонджуна кончались силы посреди ночи, он начинал тупить над выкройкой, не мог понять, почему ткань не ложится, и готов был разнести мастерскую. Сонхва выдыхал, забирал у него карандаш, отводил к дивану, укрывал пледом и говорил: «Спи. Я сам доделаю». И садился за его эскизы — пересчитывал лекала, уточнял линии, аккуратно вписывал правки, сохраняя почерк Хонджуна. Писал за него пояснительную записку, потому что у Кима почерк был как курица лапой, а комиссия придиралась к оформлению. Хонджун в свою очередь заставлял Сонхва отдыхать, когда тот слишком долго сидел за манекеном. Тоже оттаскивал, заваривал чай, иногда просто обнимал и не отпускал, пока чужие плечи не расслаблялись. А однажды, когда Сонхва мучился с расчётами расхода ткани, Ким сел рядом и молча пересчитал всё заново — быстрее и без ошибок. «Ты же ненавидишь цифры», — удивился Сонхва. «А тебя люблю больше, чем ненавижу цифры», — буркнул Хонджун и уткнулся носом в чужое плечо. Скандалов было много. Хонджун взрывался из-за любой мелочи: не тот оттенок ниток, кривой шов, чужой голос в мастерской, когда он пытался сосредоточиться. Он орал, кидался ножницами, пару раз даже выбегал на улицу и не возвращался по часу. Сонхва терпел. Не потому что слабый, а потому что был мудрее. Он знал, что за криками стоит страх провалить диплом, страх оказаться недостаточно хорошим, страх потерять то, что они построили. Он молча выслушивал, потом подходил, обнимал — иногда сразу, иногда через минуту, когда злость схлынет. Гладил по голове, шептал: «Джуни, всё пройдёт. Мы справимся». И Хонджун утыкался лицом ему в шею, дрожал от напряжения, но через несколько минут успокаивался и возвращался к работе. Друзья, видя их вместе на парах, в столовой или в коридорах универа, каждый раз поражались. Юнхо как-то сказал Минги: «Они уже почти два года вместе, а выглядят так, будто только вчера помирились. Я не понимаю, как это возможно». Минги пожал плечами: «Они оба упёртые. И, кажется, реально друг без друга не могут». Сан и Уён, проигравшие ставку, только разводили руками. «Честно, я думал, они разбегутся через три месяца», — признался Сан. Уён кивнул: «Мы оба думали. Но они… какие-то другие». К концу второго года работы в Minju Kim Хонджуна начало колотить от одного вида офиса. Всё началось с мелочей. Его идеи, которые он приносил на планерках, исчезали, а через месяц появлялись в чужих коллекциях с другими инициалами на бирках. Он подходил к креативному директору, спрашивал, почему его эскиз использовали без согласования. Ему отвечали: «Это рабочий процесс, Ким-сси. Ваша идея была хороша, но мы её доработали под бренд». Он бесился. Кричал. Срывал голос. Но ничего не менялось. Потом начали обесценивать его труд. Что-то, над чем он корпел неделями, отметали как «неформатное», не брали в производство, но детали всплывали в бюджетных линиях через полгода. Хонджун чувствовал, что его высасывают, используют, а взамен дают зарплату, которая не компенсирует выгорание. Но больше всего его бесило командование. Когда кто-то сверху говорил ему, что делать, как кроить, какие цвета использовать, какой должна быть линия плеча. Он ненавидел, когда им командуют. Терпеть это он мог только от одного человека на свете — от Сонхва. Потому что Сонхва не приказывал, а предлагал. Потому что Сонхва уважал его границы и никогда не переступал их без спроса. А здесь — каждый день, каждый час, каждый звонок креативного директора. Финальной каплей стала коллекция «Восход». Хонджун придумал её сам, выстрадал, отрисовал сорок вариантов, а на показе увидел своё имя только в благодарностях в конце каталога — мелким шрифтом. Главным дизайнером значилась другая фамилия. Он пришёл домой, молча прошёл на кухню, открыл вино и выпил полбутылки, даже не наливая в бокал. Сонхва сидел на диване, ждал. — Я увольняюсь, — сказал Хонджун. Голос был ровный, без привычной истерики. — Завтра. Прямо с утра. Сонхва молчал. Потом кивнул. — Хорошо. — Ты не спросишь, почему? — Я и так знаю, — ответил Сонхва. — Они тебя выбесили до предела. И давно пора. Хонджун поставил бутылку, плюхнулся рядом и уткнулся лбом в чужое плечо. Сонхва погладил его по волосам. — Я больше не могу, — выдохнул Ким. — Я не для того учился, чтобы мои идеи воровали. Я хочу своё. Своё дело. Свой бренд. Я уже полгода об этом думаю. — Я знаю, — снова сказал Сонхва. — Ты просыпался по ночам, рисовал в скетчбуке. Я видел. — И ты… ты не против? — Против чего? Что ты хочешь растить свою империю? Хонджун промолчал, только сильнее вжался в чужое плечо. — Я уволюсь вместе с тобой, — сказал Сонхва. Ни секунды сомнения. — Ты… серьёзно? — Абсолютно. — Но тебя там… тебя ценят. У тебя не воруют идеи. Ты можешь остаться и строить карьеру. — Без тебя? — Сонхва усмехнулся. — Джуни, я не собираюсь строить карьеру без тебя. Мы команда. Или вместе, или никак. Хонджун поднял голову, посмотрел на него. В глазах стояли слёзы — от усталости, от облегчения, от этой безумной, неожиданной поддержки. — Ты идиот, — выдохнул он. — Возможно. — Я тебя, кажется, обожаю. — Кажется? — Не придирайся к словам, пожалуйста. И тут Хонджуна прорвало. Слёзы хлынули неожиданно, неконтролируемо от того, что кто-то наконец сказал «мы вместе» без всяких «но». Он не всхлипывал, нет, просто из глаз текло, и он не мог это остановить. Уткнулся лицом в плечо Сонхва, чтобы тот не видел, но плечи дрожали. Сонхва не отстранился, не спросил «ты чего». Он просто обнял крепче, прижал к себе, одной рукой гладил по затылку, по волосам. Потом взял лицо Хонджуна в ладони, поднял — мокрое, красное, с дрожащими губами. И начал целовать. Щёки, скулы, нос, лоб — ловил слёзы губами, смахивал большими пальцами, шептал между поцелуями: — Всё будет хорошо, Джуни. Я с тобой. Мы справимся. Ты не один. Голос был ровный, спокойный, как всегда. Но сердце у самого Сонхва кровью обливалось. Видеть Хонджуна — всегда громкого, яростного, неуязвимого — таким, тихо плачущим в его руках, было тяжелее любого скандала. Он продолжал целовать, гладить, шептать. Хонджун выдохнул, шмыгнул носом, вытерся рукавом. Посмотрел на Сонхва — и слабо улыбнулся сквозь слёзы. — Ладно, — сказал он. — Я уволюсь завтра, а ты как хочешь. — Я с тобой, — ответил Сонхва без тени сомнения. И прижал его к себе крепче, уткнувшись носом в макушку. Хонджун обнял в ответ — молча, благодарно. На следующий день они оба подали заявления об уходе. Креативный директор удивилась, попыталась удержать Сонхва, предложила повышение, но он отказался. «Мы работаем в паре. Если уходит один, уходит второй», — сказал он. Директор пожала плечами, подписала бумаги. Через неделю они сидели на кухне своей маленькой квартиры, тасовали отпечатанные эскизы, пили кофе и придумывали название для собственного бренда. Впереди было ещё два месяца до диплома, а потом — вся жизнь. Своя, свободная, без дядек сверху. Хонджун писал названия на бумажках, Сонхва зачёркивал неподходящие. Ким злился, Пак спокойно объяснял, почему «Хонджун. Сонхва. Ким и Пак.» не звучит. К утру они придумали название, от которого у обоих внутри всё переворачивалось. SYZYGY. Астрономический термин. Расположение трёх небесных тел в одну линию. Солнце, луна, земля. Соединение, слияние, партнёрство. Оно звучало необычно, интеллектуально. Идеально для бренда, который собирался говорить со своим зрителем на равных. — Никто не выговорит, — сказал Хонджун, глядя на написанное. — Выучат, — ответил Сонхва. — Если мы дадим им повод. Они сидели на кухне до утра, но теперь не спорили — обсуждали. Как позиционировать бренд? Для кого? В каком ценовом сегменте стартовать? Хонджун хотел сразу премиум, Сонхва предлагал начать с капсульной коллекции в среднем сегменте — чтобы прощупать рынок, не распугать первых покупателей. Сошлись на том, что первые два сезона будут ограниченные тиражи, прямые продажи через сайт и коллаборации с мультибрендовыми шоурумами — договориться, чтобы несколько позиций из первой капсулы взяли к себе в продажу. Без своего отдельного шоурума — на первых порах дорого и неоправданно. — Нам нужно разработать визуальный код, — сказал Сонхва. — Не просто логотип, а атмосфера. Кто мы? Что мы хотим сказать? — Что мы — это мы, — Хонджун провёл пальцем по названию. — Два человека, которые не должны были быть вместе, но оказались. И теперь создают вещи для таких же. Странных, неудобных, тех, кто не вписывается в современные стандарты и рамки. Сонхва кивнул. Записал. Потом перешли к стратегии продвижения. И тут оказалось, что у них уже есть ресурс. Соцсети — не только личные аккаунты, но и профессиональные, которые они вели ещё с первого курса. У Хонджуна был инстаграм, где он выкладывал эскизы, процесс, мысли о моде. У Сонхва — более сдержанный, с готовыми работами, деталями кроя, атмосферными видео. Аудитория небольшая, но лояльная, активная. — У нас около пятидесяти тысяч на двоих, — прикинул Хонджун. — Не миллион, но это реальные люди, которые нас уже знают и ждут. — Им можно объявить о запуске напрямую, — добавил Сонхва. — Не вкладываясь в рекламу, хотя бы на старте. Они вспомнили про работу, которая вымотала до предела. Да, там воровали идеи, обесценивали труд, командовали. Но именно там они научились работать с поставщиками тканей, поняли логистику, обзавелись первыми контактами в шоу-румах. Три швеи, с которыми Сонхва подружился на примерках, согласились работать с ними на фрилансе. Пара фотографов из инстаграма бренда откликнулись на предложение снять первую капсулу. — Хочешь сказать, что этот ад был не зря? — Хонджун усмехнулся, но без горечи. — Именно, — Сонхва закрыл ноутбук. — Они дали нам толчок, сами того не зная, а теперь мы идём дальше. Без них. К утру у них был план: капсула из восьми образов, съёмка на нейтральном фоне, запуск через месяц после защиты диплома. Название — SYZYGY. Логотип ещё предстояло придумать, но это уже было делом техники. Хонджун откинулся на спинку стула, потянулся и вдруг рассмеялся — устало, но счастливо. — Мы реально это делаем, да? — Реально, — сказал Сонхва. — Вместе. Они смотрели друг на друга через кухонный стол, заваленный бумажками, пустыми чашками, огрызками карандашей. И оба думали об одном: это только начало. Ещё не знали, что через несколько месяцев откроют первый небольшой офис, наберут стажёров и начнут захватывать рынок. Но это будет потом. А пока они просто сидели на кухне, обнявшись, и чувствовали, что всё правильно. Что этот шаг — единственно верный. Сонхва смотрел на Хонджуна — взъерошенного, уставшего, с синяками под глазами, но живого, горящего — и понимал, что не ошибся. Этот человек даст ему то, чего он никогда бы не достиг в одиночку. Свободу. Империю. Имя. А Хонджун смотрел на Сонхва — спокойного, уверенного, с идеально сложенными бумажками на столе — и знал, что не пропадёт. Потому что рядом есть тот, кто вытащит из любой ямы, успокоит, обнимет и скажет: «Мы справимся». После бессонной ночи с названием и стратегией они не остановились. До диплома оставалось два месяца, а впереди был не только выпуск, но и запуск собственного бренда. Теперь каждый вечер превращался в битву: учёба, дипломные коллекции, а в перерывах — расчёты, звонки поставщикам, обсуждение первых эскизов для SYZYGY. Они жили скромно. Ещё во время работы в Minju Kim Хонджун откладывал большую часть зарплаты — неосознанно, просто потому что внутри росло понимание: когда-нибудь это пригодится. Сонхва тоже копил, но меньше, потому что вкладывался в их дом: покупал посуду, постельное, технику, ту самую гирлянду над окном. При этом Ким платил за квартиру, коммуналку и продукты. Никто это специально не распределял, не садился за стол с калькулятором — просто само собой сложилось, что Хонджун отвечает за обязательные платежи, а Пак делает дом уютным и следит, чтобы холодильник не пустовал. Сонхва готовил почти всегда — походы в кафе били по бюджету. Хонджун отказался от доставки кофе, купил турку и варил сам. Иногда напиток получался такой горький, что Сонхва морщился, но пил молча — потому что Джуни старался. Подработок у Кима было много: от эскизов для массмаркета до росписи джинсовок на заказ. Всё, что не уходило на жизнь, летело в коробку из-под кроссовок, где аккуратно лежали конверты с наличными. Хонджун пересчитывал их каждую неделю, чуть шевеля губами, а Сонхва украдкой улыбался, глядя на него из-за ноутбука. — Ты как белка, — заметил как-то Сонхва. — Делаешь запасы на зиму. — Зима будет суровой, — серьёзно ответил Хонджун. — И я хочу, чтобы у нас было тепло. Ссоры, конечно, никуда не делись. Даже наоборот — под давлением дедлайнов они вспыхивали чаще. За неделю до защиты Хонджун зациклился на центральном образе дипломной коллекции. Ему казалось, что всё не то: неправильная длина рукава, слишком смелый вырез, не та фактура. Он переделал его семь раз. На восьмой раз, когда уже второй час ночи, а он всё ещё сидел над лекалами, Сонхва осторожно заметил: — Может, оставишь как есть? Седьмой вариант был хорош. — Отъебись, — рявкнул Хонджун, отшвырнув ножницы. — Ты вообще не шаришь, это моя дипломная работа, моё ебаное имя на ней! Я не хочу сдавать говно, которое сами члены комиссии не поймут! Он вскочил, опрокинул стул, сгрёб со стола лекала и швырнул их в стену. Бумаги разлетелись веером. — Два года я это рисовал! Два года, блять! А теперь всё летит в пизду, потому что я не могу решить, какой рукав лучше! Сонхва не двинулся с места. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно. Ждал, пока первый шквал схлынет. Хонджун метался по комнате, дышал тяжело, сжав кулаки. — И ты со своим долбаным спокойствием меня бесишь! Сидишь тут, как истукан. Сказал бы уже что-нибудь! — Что ты хочешь услышать? — тихо спросил Сонхва. — Не знаю! — Ким развернулся к нему, в глазах — отчаяние. — Что я не неумеха, что я могу, что… что у меня получится… Последние слова прозвучали уже не зло, а сорванно, почти по-детски. Сонхва поднялся, подошёл, взял его за плечи. Хонджун дёрнулся, но не отстранился. Позволил себя обнять. Уткнулся лбом в чужое плечо, выдохнул, зажмурился. — У тебя получится, — сказал Сонхва. — Седьмой вариант был сильным. Восьмой ты перемудрил, но это не конец света. Просто вернись к седьмому и укороти рукав до четвёртого варианта. — Ты запомнил? — Я всё запоминаю, когда речь идёт о тебе. Хонджун всхлипнул — тихо, один раз. Затем отстранился, вытер нос рукавом. — Ладно. Давай переделаем. Они работали до утра, но уже без криков. Сонхва кроил, Хонджун шил. К шести утра центральный образ был готов. И рукав действительно сидел идеально. Защита дипломов прошла лучше, чем они ожидали. Комиссия хвалила обоих: Сонхва за филигранную технику и глубину концепции, Хонджуна за смелость и аутентичность. Оба получили «отлично». Когда объявили оценки, Хонджун на секунду замер, а потом повернулся к Сонхва и сжал его руку под столом так сильно, что побелели костяшки. — Мы сделали это, — прошептал он. — Мы сделали это, — повторил Сонхва, и в его спокойных глазах плескалась гордость. Церемония вручения дипломов проходила в большом актовом зале. Родители, друзья, преподаватели, цветы, вспышки камер. Сонхва продумал образ до мелочей. Приталенная рубашка цвета глубокого индиго — почти ночного синего. Широкие рукава из полупрозрачной ткани колыхались при каждом движении, делая его похожим на персонажа из готической сказки. Но главное скрывалось сзади: от воротника до талии тянулась аккуратная шнуровка — тесёмки, продетые в металлические люверсы, плотно стягивающие ткань вдоль всего позвоночника. Корсетный принцип, но изящнее, деликатнее. Вместо привычных туфель — кожаные оксфорды на устойчивом каблуке высотой пять сантиметров. Брюки-клёш мягко облегали обувь, добавляя силуэту текучести. Волосы чуть выше плеч — он собрал в низкий хвост, оставив несколько прядей обрамлять лицо. На шее — тонкое золотое ожерелье, почти невидимое, как чокер. Хонджун тоже не отставал. Свободный чёрный пиджак с мягкой линией плеч и цепочками с якорями — он надел его специально, чтобы потом укутать Сонхва, если тот замёрзнет в своей лёгкой рубашке. Под пиджаком — тёмная рубашка в тонкую вертикальную полоску, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы. На шее — массивный крест на цепочке. Брюки с высокой посадкой, подтяжки и ремень, создающие ретро-силуэт. На ногах — чёрные криперсы на средней платформе, грубые, почти брутальные, которые добавляют роста и тяжести образу. Волосы чуть ниже челюсти, сзади спускаются к воротнику, пряди мягко обрамляют лицо, виски выбриты — никакой укладки, просто живые, подвижные, как будто он только что взъерошил их рукой. Они стояли в фойе, ожидая очереди к фотографу. Мимо проходили сокурсники. Кто-то с восхищением, кто-то с недоумением косился на Сонхва — мужчина на каблуках, со шнуровкой на спине, с этой андрогинной красотой. Хонджун поймал завистливый взгляд одного из их потока — того, кто однажды сказал, что «Пак сдал назад со своим стремлением к классике». Ким оскалился, но промолчал. Не сегодня. Он приобнял Сонхва за талию, притянул к себе. Посмотрел снизу вверх — теперь разница в росте была не привычные шесть сантиметров, а все одиннадцать. Пришлось чуть запрокинуть голову. — Выглядишь отлично, — тихо сказал он. — Как ожившая картина. — Ты тоже, — улыбнулся Сонхва. — Идём, сфоткаемся. Их позвали. Они встали рядом — плечом к плечу. Хонджун чуть сзади, рука на талии Сонхва. Камера щёлкнула, и на их лицах не было дежурных улыбок выпускников — только настоящее, почти интимное счастье. Когда они отошли от фотографа, Сонхва чуть повёл плечом. Кондиционеры в зале работали на полную, а тонкая ткань рубашки не спасала от холода. — Замёрз? — спросил Хонджун. — Немного, — признался Сонхва. Ким снял свой чёрный пиджак и бережно, почти торжественно, накинул ему на плечи. Поправил воротник. Сонхва утонул в нём — пиджак был огромным, пах кофе, домом и Хонджуном. — Держи. Сонхва улыбнулся, укутался, втянул носом знакомый запах. — Спасибо, Джуни. — Иди ты. Но его уши покраснели ровно настолько, что Сонхва заметил. Он не удержался, взял Хонджуна за подбородок и поцеловал — коротко, мягко, в уголок губ, прямо посреди фойе, под недоумёнными взглядами родителей и бывших однокурсников. — Теперь можно, — сказал он. Хонджун только выдохнул и уткнулся носом в его плечо, поверх своего же пиджака. Юнхо, наблюдавший со стороны, покачал головой. — У них даже на выпускном любовь как в дораме. Это ненормально. — Это они, — ответил Минги. — Привыкай. Вечер удался. В актовом зале гремела музыка, кто-то уже успел разлить шампанское на скатерть, кто-то танцевал в центре зала, кто-то плакал в углу, обнимаясь с преподавателями. Сонхва держался рядом с Хонджуном, иногда отлучался поздравить знакомых, но быстро возвращался — будто боялся потерять его в толпе. Родители приехали к самому торжеству. Мама Хонджуна, маленькая, быстрая, с вечными причитаниями «Опять ты в чёрном, как на похоронах», обняла сноху — так она называла Сонхва с самой первой их встречи — и тут же принялась поправлять ему воротник. Отец Сонхва, сухой, интеллигентный мужчина в очках, жал руку Хонджуну и говорил что-то про ответственность и бизнес. Они были знакомы давно. Сонхва впервые пришёл в дом к Хонджуну на шестой месяц отношений — тогда ещё трясся, выбирал подарок, переживал. А через пару недель Хонджун в ответ поехал к Пакам на семейный ужин. Сонхва всю дорогу молчал, напряжённо глядя на дорогу, и только у самого подъезда выдохнул: «Они тебе понравятся». И не ошибся. Всё прошло лучше некуда. Родители приняли их союз без лишних вопросов. Мама Хонджуна сказала: «Главное, чтобы вы были счастливы». Отец Хонджуна, обычно молчаливый и суровый, просто кивнул и пожал руку Сонхва крепче обычного. Отец Сонхва пожал плечами: «Вы взрослые люди». А мама Сонхва всплакнула и тут же потащила всех за стол. Потом, через пару месяцев, мамы обменялись номерами, и началось. Совместные выходные на природе — самгёпсаль на гриле, палатки, разговоры у костра. Рестораны в дни рождения. Один раз даже съездили все вместе в Пусан на три дня — гуляли по пляжу, ели морепродукты, и Хонджун тогда впервые назвал маму Сонхва «мама», случайно и тут же покраснел до ушей. Сейчас, на выпускном, они снова были все вместе. Отец Хонджуна хлопал сына по плечу и говорил что-то про «продолжай в том же духе». Мама Сонхва висла на плече у своего мужа и вытирала слёзы. А Сонхва стоял рядом, прижимая к себе локоть Хонджуна, и светился. Не ярко, не показушно — тихо, внутренне, как светится лампа под матовым абажуром. Хонджун заметил. — Ты чего? — спросил он тихо. — Так, — ответил Сонхва. — Просто счастлив. Они стояли рука об руку, смотрели на танцующих и чувствовали, что это не финал, а только начало. Взрослая жизнь уже наступила, она была прямо здесь, в этой музыке, в этом шампанском, в этих дипломах, спрятанных в тубусах. Но вместе идти по ней было не страшно. К ночи праздник переместился на улицу. Кто-то курил у входа, кто-то пил прямо на ступенях, кто-то уже ловил такси. Сонхва выпил больше обычного — несколько бокалов шампанского, что для него было много. Когда они оказались в курилке, Хонджун курил, а Сонхва стоял рядом, морщась от дыма, но не уходя. Пак вдруг повис на нём, обхватил руками за шею, упёрся губами в щеку и замер. Дышал тёплым, чуть сладковатым дыханием. — Джуни, — прошептал он. — М? — Хонджун выпустил дым в сторону. — Я тебя очень сильно люблю. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь, — Сонхва говорил тихо, но настойчиво, как будто открывал секрет, который хранил слишком долго. — Я так тебя люблю, что иногда самому страшно. Ты мой свет, мой дом, мой… ты моё всё. Хонджун замер. Сигарета повисла в пальцах. — Сонхва, ты пьяный, — сказал он, но голос дрогнул. — Какая разница? — Пак прижался крепче. — Я правду говорю. Я счастлив, что ты у меня есть. Я хочу… — он запнулся, облизал губы, — я хочу провести с тобой остаток жизни. Всю жизнь, каждый день хочу проживать с тобой. Хонджун сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он никогда не слышал от Сонхва столько слов. Тот был скуп на откровения, предпочитал короткие «люблю» и действия. А сейчас — этот поток, эта нежность, это «всю жизнь» — разбивали что-то внутри. Но он уже давно для себя всё решил. Ещё несколько месяцев назад, засыпая рядом с Сонхва, Хонджун вдруг поймал себя на мысли, что не хочет просыпаться без него. Ни завтра, ни через год, ни через десять лет. И с тех пор это чувство только крепло. Он уже знал, какое кольцо подарит. Закажет в маленькой ювелирной мастерской в районе Хонгдэ — специально для него, как и обручальные. Он был уверен — Сонхва понравится. Потому что Пак носил украшения так, будто они всегда были частью него, и эти кольца лягут на его пальцы правильно. И предложение он уже придумывал. Не сейчас, не вот прямо завтра, но в голове уже выстраивалась картинка: крыша их квартиры, вечер, звёзды, какой-нибудь дурацкий повод, чтобы заманить его туда без подозрений. Или, может, мастерская, где всё начиналось. Или показ их первой коллекции, когда успех ударит в голову и можно будет опуститься на одно колено прямо за кулисами. Хонджун перебирал варианты, отбрасывал, придумывал новые. Ни один не казался идеальным, но он знал: когда момент настанет, он поймёт. Сонхва станет его мужем. Его супругом, его любимым человеком, его бизнес-партнёром — тем, с кем он разделит всё: и успех, и провалы, и тихие вечера на диване, и бессонные ночи перед дедлайнами. А если они когда-нибудь решатся, то и отцом их общих детей. Хонджун не представлял жизни без него. И это не была больная зависимость, не страх одиночества. Он мог быть самостоятельным, знал это по себе. Просто вместе им было лучше. Их тандем — это лучшее, что случалось в его жизни. Он потушил сигарету, обнял Сонхва в ответ, прижал к себе. Уткнулся носом в его волосы — пахли ягодным шампунем, лаком для волос и чуть-чуть дымом от сигарет. — Я тоже тебя люблю, — сказал он глухо. — И я уже давно решил. — Что решил? — выдохнул Сонхва в его шею. — Что ты станешь моим мужем. Сонхва отстранился. Посмотрел на него — глаза блестели, не то от слёз, не то от алкоголя. На губах застыла полуулыбка. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Хонджун. — Я не представляю жизни без тебя. Это не зависимость, не больная привязанность. Я могу существовать отдельно от тебя, но не хочу. Вместе мы… вместе мы — лучшее, что случалось в моей жизни. И я хочу, чтобы так было всегда. Сонхва молчал секунду, потом улыбнулся и заплакал. Негромко, без всхлипов, слёзы хлынули сами, застилая глаза, и он даже не пытался их вытереть. Обхватил лицо Хонджуна обеими ладонями, притянул к себе, замер на мгновение, глядя в эти напуганные, счастливые, влажные глаза. А потом поцеловал. Медленно, так медленно, будто хотел запомнить каждое прикосновение. Провёл губами по чужим губам — сначала верхней, потом нижней, едва касаясь, дразня. Хонджун выдохнул в этот поцелуй, и Сонхва углубил его, скользнул языком внутрь, настойчиво, но мягко. Вкус сигарет мешался с шампанским, и это было странно, но так правильно. Пальцы Хонджуна вцепились в его талию поверх пиджака, потом скользнули под ткань, на голую кожу. Сонхва всхлипнул в поцелуй — от счастья, от облегчения, от этой безумной уверенности, что всё будет. — Я согласен, — сказал он, отрываясь от губ. Слёзы всё ещё катились по щекам. — Даже если ты спросишь потом официально, с кольцом, стоя на одном колене. Ответ будет «да». Хонджун рассмеялся — устало, счастливо, и прижал его к себе крепче. — Только попробуй сказать «нет», — прошептал он в макушку. — Я приду к тебе ночью с ножницами. — Твои ножницы уже давно мои, — пробормотал Сонхва. — Тем более. Они стояли обнявшись в дыму, под крики пьяных выпускников, под свет фонарей, и оба думали об одном: это только начало. Самое интересное впереди. Потом были ещё фото, ещё бокалы, ещё чьи-то слёзы. Родители разъехались первыми — мама Хонджуна чмокнула обоих в щёки, велела не болеть и звонить чаще. Отец Сонхва молча пожал им руки, а мама обняла так крепко, что хрустнули кости. «Горжусь вами», — сказала она, и у обоих защипало в глазах. К такси они шли медленно — Сонхва слегка пошатывался на каблуках, держась за локоть Хонджуна. В машине откинулся на сиденье, прикрыл глаза и простонал: — Ноги… Джуни, мои ноги… Я не думал, что каблуки — это так больно. — А ты думал, балерины просто так плачут? — усмехнулся Хонджун, поглаживая его по колену поверх брюк. — Дома сделаю массаж. Потерпи немного. Сонхва промычал что-то благодарное и уткнулся носом в чужое плечо. Хонджун всю дорогу гладил его по ноге, иногда сжимал пальцами, и это было так привычно, так правильно, что Пак почти уснул. Квартира встретила их тишиной и приглушённым светом гирлянды над окном. Хонджун помог Сонхва разуться, усадил на пуфик в прихожей, опустился перед ним на корточки. Снял туфли — аккуратно, медленно, словно боялся повредить. Поцеловал торчащую косточку на ноге, потом подъём стопы, чувствуя под губами тонкую, уставшую кожу. Сонхва выдохнул — длинно, расслабленно. — Какая же у тебя гладкая кожа, — пробормотал Хонджун, беря его стопу в ладони. Разминал аккуратно, большими пальцами, нажимая в нужных местах. Сонхва откинул голову назад, на стену, прикрыв глаза. Хонджун поднял ткань брюк выше, поцеловал голень, коленку, чуть задержался на внутреннем сгибе — там, где кожа самая тонкая. — Джуни, — прошептал Сонхва, запуская пальцы в его волосы. — Я тебя очень люблю. Ты так обо мне заботишься. Хонджун поднял голову, улыбнулся — мягко, почти по-детски. — А кто ещё о тебе позаботится, если не я? Он проделал то же самое со второй ногой — туфля снята, стопа в ладонях, поцелуи по косточке, по щиколотке, по гладкой коже голени. Сонхва гладил его по затылку, иногда сжимал пальцы, перебирал пряди. Когда массаж закончился, Ким поднялся, подхватил Сонхва на руки — легко, будто ничего не весил, хотя весил он немало. Пак ойкнул, вцепился ему в плечи, но не возражал. Только уткнулся носом в его шею и замер. Хонджун аккуратно, стараясь не задеть косяки, пронёс его в спальню. Поставил на пол, придерживая за талию, чтобы не шатался. Сонхва стоял, чуть покачиваясь, с закрытыми глазами, и тяжело дышал. — Повернись, — тихо сказал Ким. Сонхва послушно развернулся спиной. Хонджун взялся за тесёмки шнуровки, потянул — сначала одну, потом вторую, третью. Ткань рубашки разошлась, открывая спину. Пак выдохнул с явным облегчением — корсет мешал полноценно дышать, и освобождение от него было почти физическим наслаждением. — Спасибо, — прошептал Сонхва. Хонджун не ответил. Он аккуратно сдвинул в сторону волосы, наклонился и поцеловал — в шею, в плечи, спускаясь к лопаткам. Сонхва вздрагивал, по коже пробежался табун мурашек. Хонджун целовал дальше. Медленно, благоговейно, смакуя каждое прикосновение. Из-под губ вырывалось горячее дыхание, и Сонхва иногда тихо вздыхал на грани со стонами, запрокидывая голову. — Джуни, — выдохнул он, не открывая глаз. — Ты можешь сделать со мной всё, что захочешь. Хонджун замер на секунду. И когда Сонхва сказал это — просто, доверчиво, без тени сомнения, — у Кима внутри что-то вспыхнуло. Потому что последние две недели они почти не прикасались друг к другу. Только на бегу, мимолётом — поцелуй в лоб перед сном, рука на талии за завтраком. Диплом, бесконечные правки, недосып, проверки — всё это вымотало до предела. И вот сейчас, дома, в тишине, когда наконец некуда спешить, Сонхва отдаёт ему контроль. Полностью. Хонджун медленно развернул его к себе лицом. В глазах горел такой пожар, что Сонхва инстинктивно облизал губы. — Всё, что захочу? — переспросил Ким. Голос сел, стал низким, почти хриплым. — Всё, — кивнул Сонхва. И Хонджун сделал шаг вперёд, убирая последний сантиметр между ними. Уложил ладонь на затылок Пака, притянул и поцеловал — грубо, напористо, без той мягкости, что была в курилке. Они целовались так, будто впервые. Языки встретились, сплелись, и Хонджун вёл — настойчиво, жадно, вылизывая чужой рот так, словно ещё не выучил его наизусть, хотя выучил уже давно, до каждой складочки, до каждого миллиметра. Но каждый раз было как в первый. Сонхва застонал ему в губы — тихо, протяжно, и этот звук отдался где-то внизу живота. Его пальцы дрожали, когда он принялся расстёгивать пуговицы на рубашке Хонджуна. Одну за другой, быстро, наощупь, не глядя — потому что глаза были закрыты, потому что отказывались фокусироваться на чём-то, кроме губ напротив. Игристое давно выветрилось, но он всё равно казался пьяным — пьяным от поцелуев, от долгожданной близости, от того, что последние недели они почти не прикасались друг к другу. Хонджун подхватил его под бёдра, усадил к себе на колени, садясь на кровать и прижимая вплотную. Ладони скользнули по ягодицам, сжали сквозь ткань брюк, и Сонхва выгнулся в пояснице, выдыхая ему в рот что-то неразборчивое. Ким отстранился первым — медленно, с явной неохотой. Оттянул нижнюю губу Сонхва, провёл по ней языком, разрывая прозрачную ниточку слюны. Затем наклонился к шее и впился поцелуем — жадным, мокрым, собственническим, заставляя Пака запрокинуть голову. И именно туда, на то самое место, где когда-то лежали холодные лезвия ножниц. Как будто Хонджун помнил. Как будто хотел загладить, зацеловать, стереть даже память о той ночи. — Ах… Джуни… — Сонхва запустил пальцы в его волосы, перебирал пряди, иногда сжимал, когда особенно сильно прикусывали кожу. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Голос — хриплый, сбитый, с лёгкой мольбой. Такая редкость от Сонхва, такого он не позволял себе никогда. Только наедине, только ему. — Даже не думал, — сказал Хонджун. Он снова припал к его шее — жадно, голодно, вылизывал солоноватую кожу, слабо прикусывал, чуть оттягивал, тут же засасывал, оставляя красноватые следы на смуглой шее. Одной рукой он расстегнул брюки Сонхва, проскользнул ладонями под ткань штанов и белья, сжал ягодицы. Пальцы раздвинули их, и Сонхва тихонько поскулил — от желания, от нетерпения, от того, как давно они не были так близко. — Джуни… — выдохнул он, и в голосе была такая смесь мольбы и доверия, что у Хонджуна внутри всё перевернулось. Ким аккуратно уложил его на спину, быстро, но осторожно стянул брюки вместе с бельём, откинул в сторону. А затем принялся целовать — всё тело, каждую складочку, каждую родинку. Спустился к груди, задержался на сосках, обводил их языком, покусывал, дул, снова ласкал. Сонхва плавился под ним как пломбир в жаркий день — тихо постанывал, выгибался, вцеплялся пальцами в простыни. Хонджун на секунду оторвался, стянул с себя подтяжки для брюк — широкие, прочные, эластичные. Схватил запястья Сонхва, поднял над головой и аккуратно, но плотно обмотал подтяжками, связывая руки. Потом нащупал на тумбочке маску для сна — мягкую, шёлковую, которой они никогда не пользовались для таких случаев. Надел на глаза Пака, поправил, чтобы не давила. Сонхва напрягся. Видно было — от неожиданности. Хонджун навис над ним, положил ладонь на его щеку, провёл большим пальцем по скуле. — Расслабься, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Доверься мне. Он целовал его щёки, нос, уголки губ. Ждал, пока дыхание выровняется, пока побелевшие пальцы разожмутся. Сонхва выдохнул глубоко, расслабляя плечи, и чуть заметно кивнул. — Доверяю, — прошептал он. Он не видел ничего, только темноту за шёлком. И от этого каждое прикосновение ощущалось острее — будто кожа стала в десять раз чувствительнее, будто каждый миллиметр тела ждал. Хонджун целовал его живот — медленно, вжимаясь губами в каждый напряжённый кубик пресса. Гладил бёдра, голени — его ладони скользили по внутренней стороне ног, слегка сжимали, и Сонхва чувствовал, как по коже бегут мурашки. Хонджун видел их — как волоски встают дыбом, как кожа покрывается мелкой дрожью. Это заводило, кружило голову. Языком провёл от пупка вверх, к рёбрам, неторопливо, а затем слабо прикусил кожу на боку, почти не больно, но достаточно, чтобы Сонхва выгнулся и тихонько ахнул. Руки были связаны над головой, а всё остальное тело жило своей жизнью — выгибалось, тянулось. Сонхва хотел поторопить. Слова уже вертелись на языке — «быстрее», «пожалуйста», «ещё». Но он сам отдал контроль. Сам сказал: «всё, что захочешь». И теперь не смел подгонять. Только гладил подушечками пальцев связанных рук простыню, тяжело дышал и ждал. Хонджун долго мучал его. Ласкал, обводил языком, дул на влажную кожу. Останавливался на секунду — и снова касался, ровно там, где Сонхва уже потерял терпение. Спустился к паху, провёл кончиком носа по внутренней стороне бедра, рядом с членом — просто дыханием, едва касаясь. Сонхва застонал, дёрнулся, но ладони не разжались. — Джуни… — прошептал он хрипло. — Пожалуйста… Хонджун положил ладонь на его бедро, слегка сжал. — Терпи, — сказал он мягко, но строго. — Ты сам захотел. Сонхва прикусил губу и кивнул — в темноте, не видя, но Хонджун почувствовал это движение. Он наклонился ниже. Поцеловал влажную головку — широко, будто пробуя на вкус, провёл по ней языком, собирая прозрачную влагу. Сонхва дёрнул связанными руками, тихо застонал, развёл бёдра шире и вжался ими в матрас, не в силах сдержать движение. Ким плавно вобрал его в рот и принялся посасывать, лаская языком уздечку. Сам он редко делал минет, больше любил работать ртом в другом месте — особенно когда просил прощения за свои крики или неподобающее поведение. Но сейчас ему хотелось именно этого. Хотелось чувствовать, как Сонхва дрожит, как его спокойствие рассыпается вдребезги. Он опустился ниже, принимая в рот до середины. Поморщился от непривычного напряжения в челюсти, но постарался расслабить горло. И медленно, очень медленно опустился до самого основания, обхватив член всем горлом. Пак задыхался. От ощущений, от этой невыносимой влажной тесноты и жара. Его бёдра дрожали всё сильнее, сбитое дыхание вырывалось с тихими, отчаянными стонами. Хонджун начал набирать темп, ритмично двигая головой, иногда помогая себе рукой. Чувствовал, как член Сонхва становится твёрже с каждым движением, как пульсирует на языке. Сонхва не просил быстрее. Только стонал, выгибался, сжимал и разжимал пальцы связанных рук. И мир для него сузился до одного единственного ощущения — тепла, влаги, присутствия любимого человека где-то там, внизу. Он чувствовал, как всё внутри скручивается в тугой узел. Мышцы живота напряглись, член стал твёрже, пульсируя на языке Хонджуна. Ещё немного — и он бы излился, прямо так, в это горячее влажное нёбо. Но Хонджун отстранился. Плавно, медленно, поднимая голову, и от его губ до влажной головки тянулись плотные, прозрачные ниточки слюны. Если бы Сонхва мог это видеть — он бы кончил от одного только зрелища. Но единственное, что он видел — темноту, поэтому только тихо, жалобно заскулил, как щенок, у которого отобрали любимую игрушку. — Тш-ш-ш, — прошептал Хонджун, опускаясь коленями на пол. Брюки вытянутся, и плевать. — Не всё сразу. Он подтянул Сонхва за щиколотки к себе, развернул на живот. Погладил ягодицы, раздвинул их. — Встань в коленно-локтевую, — сказал он негромко. — И ноги пошире раздвинь. Сонхва послушно поднялся, выгнулся в пояснице, шире развёл ноги. Голова была опущена, завязанные руки лежали на подушке, вся спина — плавная линия от затылка до копчика — дрожала в предвкушении. Хонджун наклонился, поцеловал ягодицу — сначала одну, потом другую. Слегка прикусил кожу, тут же зализал. Затем широко мазнул языком по сжатому колечку мышц, чувствуя, как Сонхва вздрагивает всем телом. Проник кончиком языка внутрь — совсем чуть-чуть, на миллиметр — и Сонхва удивлённо, но довольно застонал, расслабляясь. Ким углубился, вылизывая, подготавливая. Сонхва обожал это. Особенно когда Хонджун делал это, пока Пак сидел на его лице — тогда он мог контролировать глубину и угол, дразнил, заставляя Хонджуна задыхаться. Сейчас контроль был не у него, но ощущения — влажные, обволакивающие — заставляли тело каменеть и таять одновременно. — Джуни… — выдохнул он в подушку. — Ещё. Хонджун не заставил себя просить. Он работал языком настойчиво, расслабляя мышцы, подготавливая к дальнейшему. Сонхва сам насаживался на язык, подмахивал бёдрами навстречу, стонал, вжимаясь лицом в простынь. Влажные звуки разносились по комнате, и он не стеснялся их — только глубже прогибался в пояснице, шире разводил ноги. И вдруг — пустота. Хонджун резко отстранился, и Сонхва снова тихонько заскулил от потери того горячего, влажного натиска. Пульсировал, сжимался вокруг ничего, и это было почти невыносимо. — Тихо, — прошептал Ким, вставая. — Я сейчас. Он открыл первый ящик тумбочки — там всегда лежала смазка, потому что они оба знали: лучше, когда она под рукой. Хонджун взял тюбик, вернулся, навис над Сонхва. Ладонью надавил между лопаток, мягко, но настойчиво, заставляя лечь грудью на кровать. — Так лежи, — сказал он. — Не двигайся. Сонхва послушно опустился, щекой в простыню, завязанные руки вытянул вперёд. Тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Хонджун выдавил смазку на пальцы, растёр. Сначала один палец — аккуратно приставил к расслабленному входу, ввёл целиком, медленно. Сонхва выдохнул, привыкая. Ким поласкал его изнутри, сгибая палец, находя то самое место, от которого у Пака подкашивались колени. Через минуту добавил второй. Развёл их в стороны, растягивая, затем начал двигать — сначала медленно, размеренно, чувствуя, как податливые мышцы обхватывают пальцы. Сонхва застонал, глубже утыкаясь лицом в простыню. — Да… Джуни… ещё… Хонджун наращивал темп. Пальцы входили и выходили, толкали, разводились, и оттуда, снизу, доносилось влажное хлюпанье — всё смешалось в один неприличный, пьянящий звук. Сонхва стонал в голос, не сдерживаясь, подавался назад, насаживаясь на пальцы, жаждал большего. У Хонджуна давно стоял — ещё с того момента, как он снимал рубашку с Сонхва. Член давил на ширинку, но Ким не обращал внимания. Он хотел довести Сонхва до той черты, где тот переставал мыслить, где его спокойствие рассыпалось в пыль, где он скулил и умолял, забывая о всякой гордости. Потому что Хонджун мечтал увидеть его таким. Отчаянным. Жаждущим. — Пожалуйста, — прошептал Сонхва дрожащим голосом. — Джуни, прошу тебя… Ким улыбнулся ему в спину, ускорил пальцы ещё сильнее, почти грубо, чувствуя, как Сонхва сжимается вокруг них, как дрожат его бёдра, как короткие всхлипы переходят в протяжные стоны. — Чего ты хочешь? — спросил Хонджун, хотя знал ответ. — Тебя, — выдохнул Пак. — Хочу тебя внутри. Пожалуйста. И это «пожалуйста» прозвучало так, будто от него зависела жизнь. Хонджун замедлился, вытащил пальцы, на мгновение замер, глядя на растянутое, влажное отверстие, на дрожащие ягодицы, на изогнутую спину Сонхва. Потом стянул с себя рубашку окончательно, отбросил в сторону. Расстегнул брюки, приспустил их вместе с бельём, освобождая член, уже твёрдый, пульсирующий от долгого ожидания. На ладонь выдавил смазку, провёл по всей длине, шипя от собственного прикосновения. Приставил головку к расслабленному входу, нажал и медленно вошёл до конца. Пак туго принимал, сжимался, податливый от долгой подготовки, но всё равно тесный. Зашипел, вцепившись связанными руками в простыню, от распирающего ощущения. Хонджун замер на секунду, позволяя привыкнуть. Сонхва протяжно застонал, чувствуя, как член перполняет его изнутри, как заполняет всё пространство. — Двигайся, — прошептал Сонхва в подушку. — Пожалуйста. Ким начал медленно, но быстро сорвался на жёсткий ритм. Наклонился, впился зубами в спину Сонхва — в лопатку, в плечо, вдоль позвонков, оставляя красные засосы. Кусал, тут же зализывал, снова кусал, отмечая каждую родинку. Одна рука сжимала ягодицу Сонхва, короткие ногти впивались в кожу, вторая упиралась в матрас рядом с его головой. Он втрахивал его в постель — грубо, глубоко, смакуя каждый толчок. Тела сталкивались со шлепками, влажными от пота и смазки. Сонхва стонал высоко, почти девчачьи — раскованно, бесстыдно, громко. В какой-то момент он повернул голову набок и выдохнул: — Да, Джуни, милый… будь со мной грубее, пожалуйста. Это прозвучало так естественно, так умоляюще, и в то же время так непривычно. Сонхва обычно никогда не просил о таком — но внутренне понимал, что Хонджун жаждет выплеснуть всё, что накопилось за эти стрессовые дни. Он безоговорочно позволял быть грубым, когда того переполняла ревность или злость, когда он срывался, вколачиваясь в его тело с какой-то отчаянной, почти звериной потребностью. Но чтобы вслух, прямо, с этой просьбой — никогда. Ким зарычал от этого «пожалуйста» и ускорился ещё сильнее. Пальцы впились в бедро Сонхва, второй рукой он переплёл свои пальцы с его, прижав их ладони к простыни, чтобы не было опоры. Сонхва застонал, прогибаясь ещё глубже, принимая его до отказа, дрожа всем телом. — Так? — хрипло выдохнул Хонджун между толчками. Сонхва не смог ответить — только застонал, сильнее прогибаясь в пояснице. Пальцы связанных рук вцепились в простыню, царапали её, сжимали, но не за что было удержаться — Хонджун прижимал его запястья к пояснице, и любое движение толкало Сонхва вперёд, натягивая его тело, как струну. — Дааа… — наконец выдохнул он, когда один из толчков пришёлся особенно глубоко. — Да, Джуни, так… ради бога, не останавливайся. Это прозвучало как молитва. Хонджун зарычал, вбиваясь в него с каждым разом всё жёстче, почти теряя контроль, но стараясь не сделать больно. Влажные шлепки тел смешивались со стонами, с хлюпаньем смазки, с их сбитым дыханием. Сонхва чувствовал, как член Хонджуна пульсирует внутри, как с каждым толчком он касается простаты, и от этого ноги подкашиваются, а низ живота скручивается в тугой, горячий узел. Он не видел, но осязал каждую деталь: широкие ладони на бёдрах, горячее дыхание на спине, прикусы кожи на лопатках. — Джуни… — голос сорвался почти на крик. — Я сейчас… я сейчас… Хонджун понял без лишних слов. Он взял Сонхва за шею — мягко, но уверенно — и потянул вверх, приподнимая. Сонхва послушно выпрямил спину, замер на коленях, тяжело дыша. Руки, по-прежнему связанные подтяжками, он вытянул перед собой, сложил ладони лодочкой и обхватил ими свой член. Двигал руками в такт толчкам — неуклюже, сбито, потому что Хонджун вколачивался в него сзади, но пальцы сжимались в ритме, чувствуя, как пульсирует член, как близко разрядка. — Кончай, — прошептал Ким в самое ухо. — Кончи для меня, хороший мальчик. Ты заслужил. Сонхва кончил от этих слов — громко, отчаянно, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг члена Хонджуна. Брызги попали на простыню, на его собственные пальцы, на живот. И когда он сжался в оргазме, Хонджун не выдержал — вошёл последний раз, до самого основания, и кончил следом, с глухим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в спину Сонхва. Несколько секунд они оба не двигались. Только тяжело дышали, слипшиеся от пота, смазки и спермы. Хонджун осторожно вытащил, откинулся на пятки. Быстро развязал подтяжки на запястьях Сонхва, освобождая руки. Снял маску для сна. Сонхва прикрыл глаза от тусклого света, но тут же открыл их — и встретился взглядом с Хонджуном. Усталым, счастливым, немного виноватым. — Ничего, если я был груб? — тихо спросил Ким, проводя пальцами по красным следам на запястьях. Сонхва выдохнул, развернулся и лёг на спину, разминая затёкшие руки. Улыбнулся — медленно, довольно, с той пьяной нежностью, которая остаётся после хорошего секса. — Я сам просил, — сказал он. — Ты был идеален. Хонджун лёг рядом, притянул его к себе. Сонхва уткнулся носом в его шею, вздохнул полной грудью. — Я очень тебя люблю, — пробормотал он, чувствуя, как ноют засосы на лопатках. — И я тебя люблю. — Ким улыбнулся ему в макушку и поцеловал в самое темечко.

♡♡♡

Пока они заканчивали учёбу, параллельно готовили первую капсулу для SYZYGY. Спали урывками, забывали про еду, спорили до срыва голоса. Хонджун метался по квартире с рулонами ткани, прикладывал к манекену, откидывал, начинал заново. Сонхва кроил, сметывал, отпаривал — молча, сосредоточенно, иногда только поднимал глаза и ловил взгляд Хонджуна. Этого было достаточно, чтобы продолжить. Капсула состояла из восьми образов — андрогинных, текучих, с острыми линиями и неожиданными драпировками. Ткани смешивали в каждой вещи: мягкая шерсть соседствовала с шелком, хлопок — с тонкой кожей, а Сонхва настоял на металлизированной ткани — серебряной, мерцающей, как лунная дорожка. Он давно хотел попробовать её в деле, и Хонджун согласился, увидев, как загорелись глаза любимого. Цветовая гамма — чёрный, белый, пыльная роза, глубокий индиго, и вдруг — блестящий серебряный акцент, как вспышка среди спокойствия. Каждая вещь носила отпечаток их обоих: почерк Хонджуна в асимметрии и провокации, техника Сонхва в каждом шве и выкройке. Они горели этим делом. По-настоящему, до бессонницы, до дрожи в пальцах. Их глаза — красные от недосыпа, с синяками под нижними веками — светились всякий раз, когда удавалось поймать правильную линию или ткань вдруг ложилась как надо. Уставшие, абсолютно убитые, они сидели на полу кухни среди вороха эскизов, обрывков тканей, пустых чашек и карандашной крошки. Сонхва поправлял выкройку, Хонджун бормотал что-то про неправильную драпировку, а потом они вдруг замолкали, смотрели друг на друга и целовались — прямо среди этого хаоса, устало, но с таким жаром, будто это был первый раз. Больше своего дела они любили только друг друга. Хонджун взял на себя всю техническую часть: от поиска поставщиков до контроля качества. Он объездил десятки складов в Тэгу и Тондэмуне, договаривался о закупках шерсти, шёлка, хлопка и кожи. Спал на заднем сиденье такси, но ни разу не сорвал срок. Он подрядил трёх швей — опытных аджум, которые работали с ним ещё в Minju Kim. Они шили образцы, обсуждали посадку, перекраивали лекала. Хонджун проводил на производстве сутки, проверял каждый шов, каждую пуговицу. — Если вещь развалится после первой стирки, это будет не просто убыток, — объяснял он Сонхва, — это будет конец бренда. Так что я лучше посплю завтра. Сонхва тем временем занимался айдентикой: логотип SYZYGY — тонкие, переплетающиеся линии, напоминающие траектории двух звёзд, сходящихся в одной точке. Фирменные цвета, шрифт, упаковка — матовые коробки из переработанного картона с золотым тиснением. Соцсети он освоил быстро, хотя никогда не любил их. Создал аккаунты во всех платформах, нанял таргетолога, сам писал посты — короткие, но ёмкие, с философией бренда: «Мы создаём одежду для тех, кто не боится сочетать несочетаемое. Для тех, кто ищет себя и находит в асимметрии, в контрасте, в тишине между криками». Хонджун, читая эти тексты, краснел, потому что узнавал себя и их историю. Ещё Сонхва обзвонил семь студий, выбрал двух визажисток с чувством авангарда. Они встретились в кофейне, обсудили концепцию. Сонхва принёс фейсчарты — распечатки с чёрно-белыми лицами — и от руки отрисовал макияжи для каждого из восьми образов. Не просто стрелки и блёстки, а настоящие графические истории. Первый образ требовал чётких, как лезвие, чёрных линий, уходящих от внутреннего уголка глаза к вискам, — геометричных, почти архитектурных. Второй — сияющую, словно смоченную водой кожу и металлические тени, серебряные, с холодным отливом, будто на лицо упал лунный свет. Третий — матовые чёрные губы, плотные, бархатистые, и тонкие чёрные линии, сбегающие от уголков рта к подбородку, как трещины на старой фреске. Четвёртый — индиго, глубокий цвет ночного неба, растушёванный вокруг глаз и переходящий в графичную чёрную стрелку, а на скулах — россыпь мелких страз, похожих на звёзды. Пятый образ — полное отсутствие цвета, кроме влажного блеска на веках, зато на переносице — маленький серебряный фейк-пирсинг, почти незаметный, но притягивающий взгляд. Шестой — кожа, покрытая мелкими блёстками, как инеем, и тонкая, едва заметная татуировка на шее, нарисованная хной: символ SYZYGY, две переплетённые линии. Седьмой — асимметричные стрелки: одна ровная и тонкая, другая — широкая и рваная, будто нарисованная в спешке. Восьмой, финальный, — самый минималистичный: только прозрачный блеск на губах и влажная кожа, зато на виске — серебряная цепочка, падающая на щёку, и капля искусственной крови, застывшая у уголка глаза. Каждый макияж дополнял образ, но не перетягивал одеяло на себя. Они были частью целого — восьми маленьких спектаклей, где лицо модели становилось продолжением ткани, а ткань — продолжением лица. — Вы художник, — сказала старшая визажистка, рассматривая фейсчарты. — Вы учились рисовать? — Дизайнер костюма, — коротко ответил Сонхва. — Главное, чтобы модели не были похожи друг на друга. Помещение для показа — лофт на окраине — Сонхва нашёл через знакомого фотографа, съездил посмотреть, оценил высоту потолков, естественный свет. Договорился об аренде на один день, заказал кейтеринг, утвердил расстановку стульев и подиума. Всё записал в файл, разослал участникам.Его метод был прост: предвидеть сложности и предотвратить их на берегу. Он знал, что Хонджун взрывается от хаоса, поэтому старался убрать любой лишний раздражитель. Планы Б, согласования на берегу, резервные контакты визажистов, если кто-то заболеет. Это отнимало силы, но Сонхва держался ровно — как всегда. Только иногда по ночам Хонджун находил его на кухне с чашкой ромашкового чая, смотрящим в одну точку. — Перегружаешь себя, — говорил Ким. — Надо, — отвечал Сонхва. — Если я расслаблюсь, всё развалится. А я не хочу, чтобы наш первый блин был комом.

♡♡♡

Сонхва должен был открывать показ. Он сам напросился, когда они обсуждали моделей. — Я хочу быть на подиуме, — сказал он спокойно, без тени сомнения. — Я много работал с моделями, смотрел, как они двигаются, как подают вещи. Я давно мечтал попробовать. Хонджун поднял бровь, усмехнулся, но возражать не стал. Только предупредил: «Буду придираться к тебе больше всех». Сонхва кивнул: «И не сомневаюсь». За кулисами царил привычный хаос: модели опаздывали на примерку, у одной сломалась молния за час до показа, звук в лофте отключился на полминуты, кто-то из гостей пролил кофе на программку. Но Сонхва оставался спокоен. У него были запасные наушники для звукорежиссёра, портновский набор на каждый случай и номер аварийного визажиста в телефоне. «Порядок рождает спокойствие», — любил повторять он. И когда зал затих, а свет погас, Сонхва вышел первым. На нём был центральный образ коллекции: удлинённый жакет из чёрной шерсти с асимметричным подолом, шёлковая рубашка цвета слоновой кости, брюки клёш, кожаные оксфорды на каблуке. Волосы распущены, чуть прикрывают лицо. Он шёл медленно, плавно, не торопясь — каждый шаг был выверен, каждая остановка у края подиума — маленьким спектаклем. Хонджун стоял за кулисами, вцепившись в штору. Смотрел, как Сонхва поворачивается, как ткань струится за ним, как свет падает на его скулы. И забывал дышать. После показа, когда гости разошлись, а команда собирала стулья, Ким нашёл Сонхва в гримёрке. Тот сидел у зеркала, снимал серьги, устало улыбаясь своему отражению. — Ты был… — Хонджун запнулся, подбирая слова. — Пиздец. Ты был пиздец как хорош. Сонхва поднял на него глаза, чуть удивлённо. — Я думал, ты будешь докапываться. — Докопался бы, — Хонджун подошёл, сел на подлокотник кресла. — Но не нашел к чему. Ты вышел и… сделал это так, будто всю жизнь только этим и занимался. Он провёл пальцами по чужой щеке, по скуле. — Я горжусь тобой, — сказал он тихо. — И я рад, что ты решился. Сонхва улыбнулся — мягко, светло. — Спасибо, Джуни. Без тебя бы не получилось. Он повернул голову и поцеловал ладонь Хонджуна, которая всё ещё лежала на его щеке. Ким хотел что-то сказать, но в дверь постучали — помощник напомнил, что через час афтерпати на втором этаже, и гости уже подтягиваются. — Идём? — спросил Хонджун. — Да, только умоюсь.

♡♡♡

Афтерпати удалось на славу. Второй этаж лофта превратился в шумную вечеринку. Кейтеринг приехал заранее — длинный стол ломился от канапе, фруктов и шампанского. Мягкий свет, приглушённая музыка, уютные диваны по периметру. Родители обнимались с друзьями, визажистки чокались с фотографом, модели сняли туфли на каблуках и танцевали босиком. Блогеры и инфлюенсеры, которых пригласили на показ, не спешили расходиться. Они фотографировались на фоне логотипа SYZYGY, снимали видео, отмечали аккаунты бренда и личные страницы Хонджуна и Сонхва в сторис. Прямо во время вечеринки уведомления на телефонах не умолкали — аудитория в соцсетях росла на глазах. Тысяча, две, пять тысяч новых подписчиков за вечер. А вместе с ними росли и заказы на сайте — позиции улетали одна за другой, и Сонхва украдкой поглядывал в телефон, понимая, что к утру капсула, скорее всего, закончится. Юнхо подошёл к Хонджуну и Сонхва, обнял их обоих: — Ребята, вы просто пушка. Я не понимаю, как вы это сделали, но я в шоке. Минги добавил: «Если нужны будут инвестиции — позвоните, я попробую уговорить родителей». Сан и Уён молча чокнулись с ними, но в глазах читалось уважение. Даже Бомджун, брат Хонджуна, приехал и шепнул Сонхва на ухо: «Ты чудо. Я всегда знал, что только ты сможешь обуздать этого дьявола». Сонхва улыбнулся в ответ: «Он не дьявол, он просто… горячий». Афтерпати затянулось почти до полуночи. Когда последние гости разошлись, а организаторы сворачивали столы, Хонджун и Сонхва остались вдвоём на втором этаже. Сидели на подоконнике, смотрели на огни города через панорамное окно. Усталые, опустошённые, но счастливые. — У нас получилось, — выдохнул Хонджун. — Получилось, — согласился Сонхва. — Я люблю тебя. — И я тебя. Безумно. Они поцеловались — легко, невесомо, не стесняясь никого, потому что никого уже не было. — Теперь правда домой? — спросил Хонджун. — Я заказал доставку. Твоя любимая курица. И лилии купил утром, пока ты спал. Сонхва посмотрел на него долгим, благодарным взглядом. — Ты невыносим, — беззлобно сказал он. — Я знаю, — улыбнулся Ким. — Но ты же меня таким и любишь. — Люблю. Пойдём.

♡♡♡

Капсула разлетелась за четыре дня. Ни одного экземпляра на складе — всё ушло в ноль. Заказы шли через сайт, директ, даже по телефону. Сонхва не спал ночами, обрабатывая их, а Хонджун метался по квартире, будто в клетке. — Да ёбаный в рот! — закричал он, швырнув ноутбук на диван. — Я же говорил! Надо было заказывать в два раза больше ткани! А ты настоял на пробной партии, на этой долбаной экономии! И что теперь? Отказывать людям? Смотреть, как они пишут в директ «когда будет новый размер» и отвечать «не знаю»? Сонхва сидел за столом, сложив пальцы. Внутри закипало от обиды. Он понимал, почему Хонджун так бесится. Это тот самый случай, когда хаос врывается в отлаженный порядок. Когда кажется, что весь труд может пойти прахом из-за одного неверного решения. Сонхва сам чувствовал тяжесть в груди, когда смотрел на бесконечные уведомления на телефоне. Но он умел не показывать. Он считал, что паника никому не помогает. — Я перестраховался, — сказал Сонхва ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы не знали, выстрелит или нет. Я боялся, что останемся с нераспроданным товаром и убытками. Это первая коллекция, Джуни. Не четырнадцатая. Я хотел грамотно распределить бюджет, чтобы мы не ушли в минус по деньгам и могли двигаться дальше. — Грамотно? — Хонджун развернулся, сверкнув глазами. — Теперь нам отказывать людям? «Извините, вашего размера нет, через три недели, если мы найдём ткань»? Это провал, Сонхва! Мы облажались! — Это проблемы роста, — голос Сонхва стал жёстче. — Мы не учли спрос. Допустили ошибку. Теперь исправим. Дозакажем ткани, отшьём ещё партию, предупредим клиентов о задержке — они поймут. Мы не первые, кто столкнулся с таким. — Но ты не верил! — голос Хонджуна сорвался на хрипотцу, и в нём послышалось нечто другое — отчаяние. — Ты сомневался, что мы хорошие дизайнеры, что бренд вообще нужен людям! Поэтому и заказал по минимуму! Решил, что не продадим, что никому это не нужно, вот и пожалел ткани! Слова Хонджуна резали. «Ты не верил. Ты сомневался». Это было не просто обвинение — это было обесценивание. И больнее всего от того, что Джуни, его самый близкий и любимый человек, мог так подумать о нём. Сонхва поднялся. Не спеша, но так, что Хонджун инстинктивно сделал полшага назад — Слушай меня внимательно, — сказал он, не повышая голоса, но так, что Хонджун невольно притих. — Я верил в нас. Я не верил в рынок. Это разные вещи. Я боялся не убытков, я боялся потерь, которые могли бы прибить нас на старте. И я взял на себя ответственность за этот риск. Потому что если бы мы заказали в два раза больше и ничего не продали — мы бы остались без денег на аренду квартиры. Но ты видишь только одно: тебе кажется, что я усомнился в нас. Это неправда. И мне очень жаль, что тебе пришло это в голову. Он помолчал, сжав переносицу, собираясь с мыслями. Хонджун стоял, широко открыв глаза, и дышал часто, как загнанный зверь. — Если я плохой бизнес-партнёр в твоих глазах, — продолжил Сонхва, взяв со стола свой ноутбук, — то с этого дня бренд полностью на тебе. Ищи поставщиков, инфлюенсеров, решай проблемы с производствами. А я уйду в модельное агентство — меня уже звали. Он начал застёгивать сумку. Не демонстративно, а почти механически — будто делал что-то неизбежное. — Ты… серьёзно? — Хонджун замер, глядя на его руки. — Абсолютно. — Но мы же… — Джуни, — Сонхва поднял голову, и только сейчас Ким увидел в его глазах усталость и боль. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. И я хочу, чтобы наш бренд рос. Но я не позволю тебе обесценивать мою работу и мою веру только потому, что ты злишься на обстоятельства. Если я ошибся — признаю. Если ты прав — скажу. Но не смей говорить, что я не верю в нас. Потому что это неправда. Ты — самое ценное, что у меня есть, и я не для того вкладывал в это душу, чтобы слышать от тебя такое. Хонджун смотрел на него, и ярость схлынула, оставив огромную пустоту. Он вдруг увидел, что наделал. Что Сонхва не пытается его воспитывать или переделывать. Что он просто защищает себя и их общее дело. Он шагнул вперёд, уткнулся лбом в плечо Сонхва, судорожно выдохнул. — Прости, — буркнул Хонджун, и голос сорвался. — Я дурак. Просто испугался, думал, мы упустим волну. Что люди разочаруются, купят у других. Что бирка SYZYGY станет синонимом «вечно нет в наличии». Я накрутил себя… Прости. Сонхва секунду не двигался, потом обнял его. Крепко, устало. — Я тоже испугался, — тихо сказал он. — Но мы справимся. Ты можешь орать на меня, жаловаться, выплёскивать пар, когда тебе страшно или когда устанешь. Я выслушаю. Но не смей обвинять меня в том, чего я не делал. Не смей говорить, что я не верю в нас. Мы — одна команда. И проблемы у нас общие. — Обещаю, — пробормотал Ким ему в шею. Они постояли так минуту, переплетённые, успокаивая дыхание друг друга. Потом Хонджун отстранился, заглянул в глаза Сонхва. Спросил тихо, почти неслышно: — Ты правда уйдёшь? В это агентство? Сонхва посмотрел на него долгим взглядом, чуть приподнял бровь — кажется, в первый раз за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Если будешь себя хорошо вести — никуда не уйду. Хонджун выдохнул — с облегчением, с благодарностью. Обнял его ещё раз, коротко, и кивнул на ноутбук: — А теперь садимся и ищем производство. Клиенты ждут и мы не имеем права их разочаровать. Ссора осталась внутри, превратившись в негласный якорь. Они больше не кричали друг на друга из-за страха неудачи. Они просто садились рядом, обнимались и говорили: «Мы против проблемы, а не друг против друга». Этому правилу они остались верны на долгие годы.

♡♡♡

Год спустя. На втором месяце существования бренда они поняли, что вдвоём уже не вывозят. Заказы, соцсети, поиск тканей, переговоры с производствами, отгрузки, возвраты, клиенты, которые пишут в три часа ночи — всё это съедало их время и нервы. Пора было создавать команду. Они сняли небольшой офис в центре — светлую студию с панорамными окнами, где помещались два рабочих стола, примерочная и маленькая зона отдыха с диваном. Потом добавили стол для дизайнера, потом для маркетолога. Первый сотрудник пришёл по знакомству — девушка-стажёр, которая год назад спрашивала у Сонхва про магний. Её звали Джиён. Она выросла, набралась опыта и теперь отвечала за соцсети и клиентский сервис. Вторым был менеджер по производству — пожилой мужчина, который работал на ткацкой фабрике двадцать лет и знал о материалах всё. Третьим — молодой дизайнер из соседнего университета, чей инстаграм Сонхва нашёл случайно и был впечатлён чувством формы. У них сложилась политика: они уважали труд своих работников, учитывали их идеи. Ни одна коллекция не выходила без того, чтобы в презентации не упомянули имена всех причастных. В буклетах, в постах, на сайте — везде. Хонджун сначала бурчал: «Это наше имя, наш бренд, мы создаём лицо». Сонхва терпеливо объяснял: «Лицо создают люди, которые на нас работают. Если мы будем вытирать об них ноги, у нас не останется команды. А без команды мы снова вернёмся в ту квартиру, где спим по четыре часа». Хонджун сдался. И оказался прав — это создало атмосферу доверия. Собеседований провели десятки. Стоящих кандидатов с оригинальными идеями было мало — многие сами откликались, но не дотягивали. Тогда Сонхва взял поиск в свои руки. Он зависал в Pinterest часами, листая портфолио, находил контакты, писал: «Мы — SYZYGY, ищем таланты. Посмотрели ваши работы, кажется, нам по пути. Не хотите обсудить сотрудничество?» Кто-то не отвечал, кто-то вежливо отказывался — уже работал в другом месте. Но те, кто соглашался, оставались надолго. Потому что здесь ценили не просто исполнителей, а соавторов. Рабочий день закончился ровно в шесть. Сотрудники разошлись, пожелав хорошего вечера, офис опустел, остался только Хонджун в своём кабинете — он договаривал с кандидатом из Пусана, листая портфолио и задавая уточняющие вопросы. В коридоре раздался мягкий стук каблуков. Ким поднял голову и замер. В дверях стоял Сонхва. На нём были приталенные чёрные брюки, расклешённые книзу, и туфли на невысоком каблуке с острым носом. Рубашка из органзы с пышными рукавами — полупрозрачная, почти невесомая — открывала ключицы и тонкую талию. Он экспериментировал с образами, и этот был одним из его любимых: одновременно женственный и дерзкий. Хонджун глянул на него одним глазом, отвлекаясь от разговора, но быстро вернулся к собеседнику. Сонхва делал вид, что что-то ищет в шкафу — перебирал папки, заглядывал на полки, неспешно, покачивая бёдрами. Хонджун перевёл взгляд на стол, сосредоточился на телефоне, продолжая расспрашивать кандидата про лекала и посадку. А Пак к тому времени уже успел снять брюки, аккуратно повесить их на спинку стула, избавиться от белья, смазать себя — бесшумно, привычно, одним движением. И теперь незаметно подкрался к Хонджуну со спины. Он огладил его плечи, чуть сжимая, провёл пальцами по воротнику рубашки. Ким вздрогнул, замер на секунду. Сонхва скользнул вперёд, привычным движением уселся на бёдра, лицом к лицу. Ладонью огладил пах Хонджуна, слегка надавил, обхватывая член сквозь ткань брюк. Хонджун прикусил губу, брови чуть свелись к переносице, но в трубке он продолжал говорить ровно, стараясь не выдать голосом напряжение: — Да, я слушаю. Расскажите подробнее про ваш опыт работы с трикотажем. Сонхва тем временем расстегнул ширинку Хонджуна, освободил член — уже возбуждённый, потому что он всегда заводился от одного вида Пака в этом дурацком наряде. Сонхва приподнялся, нацелился и плавно опустился, вбирая в себя полностью. Взял ровно до основания, замер на мгновение, привыкая. Выдохнул беззвучно. Хонджун сжал челюсть. Пальцы, державшие телефон, побелели. — Продолжайте, — сказал он в трубку. — Вы упомянули, что работали с нестандартными лекалами… проект… да, я помню. Хонджун, не прерывая разговора, нащупал рукой рычаги под сиденьем — те самые, что регулировали положение спинки. Одно движение, второе и кресло почти легло, превратившись в удобное полулежачее ложе. Сонхва переместил ладони, расположив их на бёдрах Хонджуна позади себя. Упругая опора позволяла двигаться свободнее. Пак начал плавно, глубоко, смакуя каждое движение. Бёдра ходили волной, мышцы пресса напрягались и расслаблялись. Он красиво извивался, запрокидывал голову, открывая шею. Кусал губы, чтобы сдержать стоны, но в глазах уже стояла мутная поволока — он смотрел на Хонджуна, не отрываясь, влюблённо и пьяно. Дышал чаще обычного, и грудь вздымалась под полупрозрачной тканью рубашки. Хонджун сверлил его взглядом, но ничего не мог сделать — одной рукой держал телефон, второй вцепился в подлокотник кресла. Когда Сонхва особенно принял его и замер на пару секунд, внутри сжимаясь, Хонджун едва сдержал стон. Качнул головой, отгоняя наваждение. — Извините, — сказал он в трубку, — у нас тут… проблемы со связью. Вы не могли бы повторить последнее предложение? Сонхва прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Он наклонился ниже, прижался губами к шее Хонджуна, задышал часто, горячо, прямо в кожу. Ким вздрогнул, но свободной рукой зажал ему рот ладонью, прикрывая от возможных звуков. Сонхва перехватил его запястье, аккуратно выудил средний и безымянный пальцы, и взял их в рот. Принялся обсасывать — медленно, пошло, почти хлюпая, пуская слюни. Каждый вдох, каждый влажный звук отдавался где-то в паху Хонджуна, и он взмолился про себя, чтобы это не было слышно собеседнику на другом конце провода. Ким свёл брови к переносице, приоткрыл рот в немом стоне, тут же прикусил губу, закатил глаза от удовольствия. Сонхва, не прекращая двигать бёдрами, поднял взгляд, поймал его выражение лица и намеренно скопировал — свел брови, прикусил губу, закатил глаза. Издевался, дьявол. Хонджун покраснел до кончиков ушей. Он говорил в трубку размеренно, но чувствовал, что ещё немного и сорвётся. Кандидат что-то рассказывал про свою дипломную работу, а Ким ловил каждое движение Сонхва, каждое сокращение мышц, влажные шлепки, которые заглушались только голосом в телефоне. Мир сужался до размеров кожаного кресла и горячего тела сверху. — Да, — Хонджун сглотнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Этот проект звучит интересно. Пришлите, пожалуйста, ещё несколько ваших последних работ на почту. Я посмотрю и завтра свяжусь с окончательным ответом. Кандидат что-то благодарно ответил, попрощался. Ким нажал «отбой», откинул телефон на стол и выдохнул — шумно, с облегчением. Секунду он сидел неподвижно, приходя в себя, потом уложил ладонь на поясницу Сонхва, прижимая его к себе. — Ты… — выдохнул Хонджун, зарываясь лицом в его шею. — Ты специально, да? — Ты же хорошо справился, — прошептал Сонхва ему в ухо, продолжая двигаться, но уже медленнее, почти лениво. — Договорил, задал вопросы, ничего не упустил. Молодец. Хороший мальчик. — Блять…ты невыносимый, — прохрипел Ким, перехватывая его бёдра и начиная двигаться сам — снизу вверх, жёстко, наконец не сдерживаясь. — Спасибо, — Сонхва запрокинул голову, застонал в голос. Они кончили почти одновременно. Сонхва первым — он заранее задрал рубашку, оголяя напряжённые мышцы пресса, и кончил себе в руку, с тихим, протяжным стоном. Хонджун следом, вжав его в себя и замерев, выдыхая куда-то в ключицу — глубоко, содрогаясь, оставаясь внутри. Несколько секунд они сидели, обнявшись. Рука Сонхва была липкой, но он не обращал внимания — только уткнулся носом в шею Хонджуна и выдохнул. — Завтра перезвони ему, — сказал он, отдышавшись, и поцеловал любимого в висок. — Он действительно талантливый. — Ты специально выбрал время, когда я собеседую? — Стечение обстоятельств, — Пак улыбнулся уголками губ и слез с него, поправляя свою рубашку. Он потянулся к выдвижному ящику стола, достал влажные салфетки, вытер свою липкую ладонь, затем аккуратно промокнул живот Хонджуна. Затем взял новую салфетку и провёл ею по лбу Кима, стирая испарину. Хонджун смотрел на него, не отрываясь. А когда Сонхва закончил, он потянул его за руку обратно, прижал к себе и поцеловал — долго, нежно, без той спешки, что была минуту назад. — Если ты думаешь, что я теперь буду спокойно проводить собеседования… — начал он, но Сонхва перебил: — Будешь, я знаю. Поэтому буду просто сидеть рядом и тихо пить кофе. Ты справишься. — Ты не умеешь просто тихо пить кофе. — Научусь. Они рассмеялись, и этот смех, казалось, смыл остатки рабочего напряжения. Сонхва встал с него, выбросил использованные салфетки в урну и направился к своим брюкам, стуча каблучками по полу. Хонджун откинулся в кресле, наблюдая за ним — за тонкой талией, за спутанными волосами, за этой его вечной способностью превращать даже безумный стресс в маленькую семейную тайну. «С ума сойти, какой же он…» — подумал он и покачал головой. Вслух сказал: — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Пак, не оборачиваясь. — И я тебя люблю, даже когда ты орёшь на меня из-за просроченных поставок. — Я не ору, я аргументированно выражаю недовольство. — Конечно, Джуни, — Сонхва обернулся и улыбнулся хитро. — Конечно. С того вечера прошло ещё несколько месяцев. Бренд SYZYGY вышел за пределы Кореи — сначала через соцсети, где их вещи заметили европейские байеры, а потом через небольшие мультибрендовые магазины в Париже и Милане, которые взяли несколько позиций на реализацию. Айдолы начали носить их одежду — сначала те, кто следил за независимыми марками, потом и более крупные имена. Хонджун иногда залипал в телефоне, увидев очередного кумира в их асимметричном пиджаке или брюках с завышенной талией, и тыкал Сонхва локтем: «Смотри, смотри!» Сонхва спокойно улыбался, но внутри у него всё трепетало. Успех кружил голову, но Хонджун не терял себя. Наоборот — в нём созревало то, о чём он молчал даже ночами, когда они лежали в обнимку и Сонхва уже спал, уткнувшись носом ему в плечо. Тогда Ким доставал из тумбочки маленький скетчбук с которым не расставался с первого курса, — и при свете экрана телефона рисовал. Не эскизы для новых коллекций. Кольца. Он перебирал варианты неделями. Помолвочное — из белого золота, тонкое, почти невесомое, с шинкой, усыпанной мелкими прозрачными камнями, похожими на застывшие капли. В центре он хотел камень с холодным серо-дымчатым оттенком, будто внутри застыли тонкие прожилки, которые ловят свет и мерцают по-разному при каждом повороте. По бокам от центрального — два маленьких чёрных камня, строгих, добавляющих контраст. Оправа лёгкая, почти парящая, чтобы камень не давил массивностью, а словно висел в воздухе. Обручальные кольца он задумал разными, но связанными общим замыслом. Для Сонхва — из того же белого золота, мягко изогнутое, почти латинской буквой V, чтобы повторять контур центрального камня. По краю изгиба россыпь мелких неярких камней — тонкая светящаяся нить. Когда наденут вместе, обручальное ляжет точно под камень, обнимет его, и два кольца сольются в единую композицию. Для себя же Хонджун выбрал гладкое кольцо классической формы, без изгибов, но тоже с камнями по кругу — такими же мелкими, прозрачными, только расположенными ровно по всей окружности, без перерыва. Размер Сонхва он вызнал хитростью. Последние недели он следил, какие кольца Пак носит на безымянных пальцах. Однажды, пока тот мылся в душе, Ким незаметно стащил два кольца с тумбочки, отнёс в ювелирную мастерскую, где мастер измерил диаметр. Вечером он так же незаметно вернул их на место — Сонхва даже не заметил пропажи. Себе, на будущее, Хонджун тоже измерил тогда же, на всякий случай. Мастерскую нашёл через знакомого — маленькую, почти домашнюю. Мастер долго рассматривал эскизы, кивал, бормотал про технические детали. Сделали 3D-модель, утвердили. Камни Хонджун выбрал сам: центральный — с холодным серо-дымчатым отливом, два чёрных по бокам, а россыпь на обручальных — из настоящих бриллиантов. Он никогда не был скуп на подарки, тем более на такой. Пусть будут настоящие, чтобы сияли, отражали свет и их историю. Коробочку он подобрал особенную — чёрный бархат снаружи, а внутри маленький светодиод, который загорался при открытии и мягко подсвечивал кольцо, заставляя грани играть даже в полумраке. Хонджун представлял, как откроет её, и драгоценность засветится как будто сама собой. А на внутренней стороне обоих обручальных колец он выгравирует одну и ту же фразу. Ту самую, которую Сонхва написал на клочке бумаги и подложил под ножницы в ту безумную ночь. «Не промахнись в следующий раз». Хонджун перечитывал эти слова, водил пальцем по карандашным линиям эскизов и думал о том, где скажет главное. Крыша их квартиры? Слишком просто, хотелось более личного. Мастерская в университете, где он пришил тот рукав? Тоже вариант, но слишком рабочая атмосфера. А может, Париж? Город, куда они скоро поедут показывать коллекцию и где, говорят, получаются самые красивые предложения. Он не знал пока. Но чувствовал — момент сам найдёт их. Главное, чтобы кольца были готовы. И чтобы Сонхва сказал «да». А за две недели до отъезда в Париж, когда все детали с кольцами были утверждены, Хонджун сел в свою новую машину — чёрный седан, который он купил месяц назад, как только бренд начал приносить стабильную прибыль. Права у него были с восемнадцати лет, но своей машины никогда не было — вечно не хватало денег. Перед тем как завести двигатель, он достал телефон, закрепил его на держателе на торпеде, открыл камеру и перевёл на фронтальную. Нажал запись. Несколько секунд просто смотрел в объектив, облизывая пересохшие губы. Потом начал говорить — тихо, сбивчиво, голосом, который то и дело срывался: — Привет, будущий я… Сейчас я в машине. Еду в Сачхон, к родителям Сонхва. — Он сглотнул, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как горят щёки. — Я еду просить у них разрешения жениться на нём. Он замолчал, сделал судорожный вдох ртом — воздух вошёл с присвистом. Руки, лежащие на руле, сжались так, что побелели костяшки. — Блять, — выдохнул он, и глаза защипало. — Я очень волнуюсь. Даже перед первым показом так не трясло. А тут… когда я последний раз так боялся? Наверное, в ту ночь, когда ножницы держал, не знаю. Он отвернулся к окну на секунду, но камеру не выключил. Потом снова посмотрел в объектив — глаза уже блестели, но он ещё держался. — Я люблю его, — сказал Ким, и голос дрогнул. — Очень люблю. Три года уже люблю, а кажется, что только вчера мы начали. Он мой дом, моя тишина, моё всё. Без него я — просто оголенный провод, который искрит и никуда не ведёт. Слёзы потекли сами — сначала одна, потом вторая, горячие, по щекам. Хонджун не вытирал их, позволил течь. Сделал ещё один дрожащий вдох, шумно выдохнул через рот. Пальцы перехватили руль, сжали его, разжали, снова сжали. — Я знаю, что родители Сонхва к нам хорошо относятся. Они приняли меня как родного, и я им благодарен. Но всё равно страшно. Вдруг скажут нет? Вдруг подумают, что я недостаточно хорош для их сына? — Он всхлипнул, коротко, почти неслышно, тут же прикусил губу, заставляя себя успокоиться. — Хотя я, наверное, и правда недостаточно хорош. Но я стараюсь. Каждый день. Ради него. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Носом, потом ртом, пытаясь выровнять дыхание. — Если ты, будущий я, когда-нибудь будешь пересматривать это видео… — он криво усмехнулся сквозь слёзы, — помни: ты сделал всё, что мог. И не смей потом жалеть. Он замолчал, опустил взгляд на свои руки, лежащие на руле. Пальцы сжались, костяшки побелели. Глаза снова защипало — и он не стал сдерживаться. Горячие дорожки слез потекли по щекам с новой силой. Он шумно выдохнул через рот, сжал губы в тонкую линию, пытаясь успокоиться. Весь его вид — сжатые плечи, дрожащий подбородок, мокрые дорожки на лице — говорил о том, как ему страшно и как важно это благословение. — Ладно, — выдохнул он, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Поехали. Он выключил запись, убрал телефон в карман, вытер лицо ещё раз и повернул ключ зажигания. Рядом на пассажирском сиденье лежала коробка с дорогим набором хангва — традиционных корейских сладостей: янганы, санчжин, тхэсан. Коробка была лакированная, тёмно-коричневая, с шёлковой лентой. На заднем сиденье — большой букет белых хризантем, завернутый в крафтовую бумагу с золотым тиснением, цветы такие свежие, что ещё пахли утренней росой. Он узнал о любимых цветах матери Сонхва случайно, когда тот обмолвился на дне рождения. Всю дорогу Хонджун нервничал. Пальцы стучали по рулю — дробь, которая не прекращалась ни на минуту. Он покусывал нижнюю губу, иногда до боли, чувствуя привкус металла. Слёзы то отступали, то накатывали с новой силой, и он грубо стирал их тыльной стороной ладони, злясь на себя: «Соберись, тряпка. Здесь нельзя рассыпаться». Но успокоиться не получалось. Горло сдавливало, в груди колотилось что-то огромное и горячее. Наконец машина свернула в тихий переулок. Дом родителей Сонхва стоял в глубине, окружённый ухоженным садом: аккуратные клумбы с хризантемами и розами, старая яблоня у забора, крыльцо с коваными перилами. Стены выкрашены в тёплый бежевый цвет, черепичная крыша серебрилась от росы. В окнах горел мягкий свет — будто его ждали. Хонджун припарковался у калитки, заглушил мотор. Несколько секунд сидел, сжимая руль, потом выдохнул и вышел. Перед тем как позвонить, он включил на телефоне диктофон, сунул его в нагрудный карман рубашки — так, чтобы не было видно, но чтобы записывало. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открыла мать Сонхва. Увидела Хонджуна, расплылась в улыбке, но тут же нахмурилась — удивилась. — Хонджун-а? Ты один? А Сонхва где? Что-то случилось? — Здравствуйте, мама, — Ким низко поклонился, протянул цветы и коробку. — Это вам. Сонхва в порядке, он в Сеуле, готовится к показу. Я… я хотел поговорить с вами и с папой. Наедине. Мать всплеснула руками, приняла подарки, потом позвала мужа. — Дорогой, иди сюда. Хонджун приехал. Говорит, поговорить нужно. Отец появился из комнаты, отложил газету. Сначала насторожился, но увидев улыбку жены, расслабился. — Хонджун-а, ты чего? Проходи, не стой на пороге. Они прошли в гостиную. Хонджун сел на краешек стула, сложил руки на коленях — неловко, как школьник. Отец напротив, мать рядом, положила руку ему на плечо. — Папа, мама, — начал Ким и почувствовал, как голос дрожит. Сглотнул, сжал пальцы в кулак под столом. — Я приехал просить вашего разрешения. Я хочу взять в мужья Сонхва. Я люблю его. И надеюсь, вы позволите мне стать вашим сыном по-настоящему. Он опустил голову, и из глаз потекли слёзы. Не смог сдержать. Пусть видят — ему не стыдно. Пусть видят, как он боится отказа, как ему нужно их одобрение. Тишина. Мать прижала ладонь к губам. Отец молчал, смотрел внимательно. — Вы же знаете, я не идеален, — продолжил Ким, голос срывался, слёзы капали на колени. — Но я стараюсь. Ради него. И я никогда его не обижу. Обещаю. Только… разрешите, пожалуйста. Мне очень нужно ваше благословение. Отец встал, подошёл, положил руку ему на плечо, сжал. — Подними голову, сынок. Хонджун выпрямился, и в этот момент глаза защипало так сильно, что он не смог сдержаться. Одна слеза скатилась по щеке, потом вторая. Он не вытер их, позволил течь. Пусть видят, как ему важно. Отец смотрел на него, и его лицо смягчилось. — Ты знаешь, — сказал он негромко, — я видел своего сына разным. Но таким счастливым, как с тобой, я его не видел никогда. Он светится, когда говорит о тебе, даже когда возмущается. И для меня это главное, чтобы мой сын был счастлив. Ты его любишь, мы это видим. Мы благословляем вас. — Так вы разрешаете? — голос Хонджуна сорвался, стал почти жалобным. Слёзы текли уже не скрываясь, но он улыбался — сквозь них, широко, благодарно. — Разрешаю, — кивнул отец. — Но если обидишь — пеняй на себя. Я тебя и в другой стране найду. Мать не выдержала, шагнула, обняла Хонджуна, прижала к себе. — Сынок, да какой разговор. Конечно, да. Ты нам уже как родной. Будьте счастливы. Хонджун уткнулся лицом в её плечо и заплакал — уже не скрываясь, навзрыд, от облегчения, от того, что всё позади. Мать гладила его по голове, шептала: «Тише, тише, всё хорошо». Он отстранился, вытерся, поклонился низко, почти касаясь лбом колен. — Спасибо. Я никогда вас не подведу. Мать хотела звать к столу, но он вежливо отказался — ему не терпелось остаться одному. Попрощался, вышел. Уже в машине достал телефон, остановил запись. Сел, слушая тишину. Потом перемотал, нажал воспроизведение — и услышал свой дрожащий голос: «Папа, мама…» и их голоса, такие родные, отвечающие «да». Он уткнулся лбом в руль, давя слёзы — теперь от счастья. Посидел так минуту. Затем поднял голову, посмотрел на дом, улыбнулся и завёл двигатель. Теперь можно было ехать во Францию. Они готовились к этому месяцами. Первый показ SYZYGY за пределами Кореи, в самом сердце европейской моды — Париже. Сонхва сам настоял, чтобы открывать шоу. «Я лучше всех знаю наши вещи, я чувствую их кожей. Я справлюсь», — сказал он тогда Хонджуну. Ким не спорил — только попросил не падать на подиуме. За кулисами царил привычный хаос: визажистки поправляли макияжи, фотографы ловили кадры, модели повторяли шаги. Хонджун метался между ними, одёргивал пиджаки, поправлял воротники, шептал: «Ткань не тяни, плечи расправь, улыбайся, но не слишком». На Сонхва он потратил больше всех времени — проверил каждый шов, каждую складку, каждую пуговицу. Пак терпел, только иногда усмехался краем губ. — Всё будет хорошо, — сказал он, когда Хонджун в пятый раз поправлял ему воротник. — Дыши. — Я и так дышу, — буркнул Ким, но отошёл. Свет погас. Первые аккорды музыки. Сонхва вышел на подиум — и зал затих. На нём был центральный образ коллекции: кожаный топ-корсет, плотно облегающий торс и открывающий плечи, и брюки из матовой чёрной кожи с завышенной талией и клёшем. Поверх — длинный полупрозрачный плащ из чёрной сетки, который струился при каждом шаге, добавляя образу воздушности и загадочности. На ногах — грубые сапоги на платформе, делающие его ещё выше. Волосы, уложенные в мокрый стиль, откинуты назад, открывая лоб и подчёркивая линию скул. Он шёл медленно, плавно, не торопясь — каждый шаг выверен, каждая остановка у края подиума была маленьким представлением. Хонджун стоял за кулисами, вцепившись в штору, и забывал дышать. Он смотрел, как Сонхва поворачивается, как ткань плаща взлетает за ним, как свет падает на его скулы, выхватывая из полутьмы. И думал: «Он мой. Только мой. И сегодня я сделаю так, чтобы он стал моим навсегда». Показ прошёл с оглушительным успехом. Критики писали заметки, фотографы бегали за моделями, кто-то из байеров тут же подошёл обсудить сотрудничество. Хонджун отвечал кратко, на автомате, потому что мысли были далеко. Они вернулись в отель почти в полночь. Номер был на верхнем этаже, с панорамным окном на Париж — внизу искрилась Эйфелева башня, огни города тянулись до горизонта. Сонхва скинул туфли, прошёл босиком по ковру и замер у окна, рассматривая ночной пейзаж. — Нравится? — спросил Хонджун, подходя сзади и обнимая его за талию. — Очень, — Пак откинул голову ему на плечо. — Спасибо за этот вечер. И за показ. И за всё… вообще. — Это ещё не всё, — тихо сказал Ким, целуя его в висок. — Надень самое красивое, что взял с собой. Жду тебя через полчаса на последнем этаже, встречу у лифта. Он прижался губами к шее Сонхва — коротко, почти невесомо, и вышел, оставив Пака одного в номере. Сонхва моргнул, провёл рукой по шее и улыбнулся — мягкой, удивлённой улыбкой, которая появлялась, когда Хонджун делал что-то особенно трогательное. Хонджун тем временем поднялся на последний этаж, где находился небольшой стеклянный ресторан. Он проверил всё сам: столик на двоих у самого края, с видом на башню, свечи, белая скатерть, бокалы с шампанским. Спросил у официантов, всё ли готово. Те заверили, что всё идеально. Ким поправил приборы, отодвинул стул, проверяя угол обзора. На соседнем столике он заранее установил небольшой штатив с телефоном — объективом к их столику. Попросил официанта: «Когда я усажу его и сниму повязку, включите запись, пожалуйста. И проверьте, чтобы всё было в кадре». Тот кивнул, проверил настройки, убедился, что всё в порядке. Хонджун ещё раз взглянул на экран — в кадре были и столик, и их будущие силуэты, и сияющая за стеклом Эйфелева башня. Он хотел запечатлеть этот момент во всех деталях: их лица, дрожащий свет свечей, парижскую ночь за окном. Чтобы потом, через годы, на какую-нибудь круглую дату, смонтировать фильм со всеми важными событиями их жизни — с того самого первого сентября, с ножниц, с университета, с первого показа. Он часто подснимал что-то втихую, не говоря Сонхва. Их завтраки в маленькой квартире, его улыбку за швейной машинкой, дождливый Сеул из окна. Уже тогда, давно и твёрдо, он решил: однажды из этого получится фильм. Их фильм. Просто ждал идеального момента — главного кадра. И вот этот момент настал. Он спрятал телефон, глубоко выдохнул, ещё раз окинул взглядом ресторан, затем спустился на их этаж и встал у лифта, ожидая, когда любимый выйдет из номера. Сонхва появился через полчаса. На нём была бордовая рубашка из тонкого шёлка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы. Брюки на высокой талии, чёрные, с идеальной посадкой на бёдрах — они сидели как влитые, подчёркивая узкую талию и длину ног. Широкий ремень с матовой металлической пряжкой завершал образ. На левой руке — два серебряных кольца, на ушах — маленькие серьги-гвоздики, которые мерцали при каждом повороте головы. Волосы, чуть влажные, зачёсаны назад. Хонджун смотрел на него, не дыша. Потом шагнул вперёд, взял за руку и тихо сказал: — Позволь, я кое-что сделаю. Он снял свой галстук — чёрный, шёлковый — аккуратно сложил его вдвое и завязал Сонхва глаза. Пак вздрогнул от неожиданности, но не стал сопротивляться — только выдохнул: — Джуни… — Доверься мне, — прошептал Ким, беря его за руку и ведя к лифту. Они поднялись на последний этаж. Хонджун осторожно вывел его в стеклянный ресторан, обошёл столик, усадил на стул. Проверил, чтобы бокал с шампанским был под рукой. — Не снимай ещё, — сказал он, подошёл сзади, коснулся губами уха. — Посиди секунду. Он сделал шаг назад, снова стал напротив, взялся за концы галстука. И медленно, почти торжественно, снял повязку. Сонхва моргнул, привыкая к свету. Увидел столик у края крыши, свечи, белую скатерть, бокалы с шампанским, сияющую за стеклом Эйфелеву башню. Никого больше, кроме официанта, замершего у стены. — Ты… — он огляделся, прищурился. — Ты это всё устроил? — Ага, — Хонджун отодвинул стул, сел напротив. — Заказал столик. Думал, мы просто… ну, отпразднуем показ. — Просто? — Сонхва поднял бокал, сделал глоток, не сводя глаз с Хонджуна. — Ты никогда не устраиваешь «просто». — Бывает, — Ким пожал плечами, тоже отпил шампанского. — Надо же иногда быть нормальной парой. Ужин, свечи, вид на башню… — А где остальные? — Пак оглядел пустой зал. — Я выкупил ресторан на час. — Хонджун старался говорить небрежно, но пальцы его, сжимавшие ножку бокала, дрожали. — Хотел, чтобы никто не мешал. Они говорили о пустяках — о парижской погоде, о завтрашней встрече с байерами, о том, что надо заказать такси и не забыть чемодан в отеле. Но Сонхва чувствовал: Хонджун чем-то напряжён. Он отвечал односложно, часто отводил взгляд, постукивал пальцем по столу. Пак не торопил. Пусть сам расскажет. Через полчаса, когда шампанское почти допили, а свечи оплыли наполовину, Ким вдруг замолчал на полуслове. Посмотрел в сторону — на официанта, стоящего у входа с телефоном на штативе. Едва заметно кивнул. Тот чуть придвинулся, нажал кнопку. На телефоне загорелась красная точка. Хонджун снова посмотрел на Сонхва. Долго. Так, что у того внутри всё сжалось, а сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле. Положил свою ладонь поверх его, сжал. — Хва-я, — сказал он тихо, почти неслышно. В голосе не было привычной резкости. — Послушай меня сейчас внимательно, пожалуйста. Сонхва замер. Сердце пропустило удар. Потому что «Хва-я» — так его называли только родители. Хонджун — никогда. — Я не умею говорить красиво, — начал Хонджун, и голос его чуть дрогнул. Он сжал пальцы в кулак под столом, разжал, снова сжал. — Ты же знаешь, обычно я ору, матерюсь, несу всякую ху… чепуху. Но сегодня… сегодня я попробую. Он выдохнул — шумно, прерывисто, провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую усталость. Сонхва видел, как дрожат его пальцы. Видел, как напряжены скулы. Видел, как он боится — этот всегда громкий, уверенный в себе человек сейчас боялся больше, чем любого дедлайна или провала на показе. Ким помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в груди Сонхва. — Семь лет назад ты вошёл в аудиторию в своём дурацком льняном костюме, и я подумал: «О, пришёл Дорсиа, сейчас будет всех учить». Я тебя ненавидел. Нет, не так — ты меня бесил. Ты был слишком правильным, слишком идеальным, слишком спокойным. А я выл как зверь в клетке. И почему-то меня к тебе тянуло, хотя я не мог себе в этом признаться. Я думал, это ненависть. Но это была… это была тоска по тому, кем я никогда не мог стать. Сонхва слушал, не перебивая. Его глаза уже блестели, но он сдерживался — только сжал пальцы в кулак под столом, вцепившись ногтями в ладонь, чтобы не разрыдаться раньше времени. — Потом была та ночь. Ножницы, рукав, записка. Ты помог мне с коллекцией, хотя мог просто уйти. Я тогда не понял, зачем ты это сделал. Думал, издеваешься или хочешь что-то доказать. А потом, спустя время, понял: ты просто увидел во мне человека, когда я сам себя не видел. Ты не пытался меня переделать, не пытался утихомирить. Ты просто был рядом. И ждал. Голос Хонджуна сорвался. Он замолчал на миг, сглотнул, провёл по лицу рукой — незаметно вытер глаза. — Сонхва, я люблю тебя. Я не представляю своей жизни без тебя. Ты мой дом, моя тишина, моё всё. Ты делаешь меня лучше. Ты терпишь мои истерики, мои крики, мою дурацкую ревность. Ты заботишься обо мне, когда я забываю поесть. Ты держишь меня за руку, когда мне страшно. И я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Он встал — резко, будто боялся, что если не сделает это сейчас, то не сделает никогда. Подошёл к Сонхва, опустился на одно колено. Колено ударилось о деревянный пол, и звук этот вырвал Сонхва из оцепенения. Он ахнул, прижал ладонь ко рту, и в этот момент слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули сами. Хонджун смотрел на него снизу вверх. Его глаза тоже были мокрыми. Он дрожал — всем телом, едва заметно, но Сонхва чувствовал эту дрожь, потому что сам дрожал точно так же. — Пак Сонхва, — сказал Ким, и голос его прозвучал твёрже, чем ожидал он сам. — Выходи за меня замуж. Стань моим мужем. Моей семьёй. Ты и так уже давно моя семья, но я хочу, чтобы это было официально. Чтобы весь мир знал, что ты — мой. А я — твой. Он достал из кармана маленькую чёрную коробочку, открыл. Внутри загорелся мягкий свет, подсвечивая кольцо, заставляя грани камней играть серебристыми искрами. Сонхва замер, не дыша, глядя на это сияние, на тонкую оправу, на холодный дымчатый камень в окружении двух чёрных, строгих — как их история, как их любовь. — Да, — прошептал он, и голос сорвался. — Да. Да. Да. Тысячу раз да. Он потянул Хонджуна за воротник, притянул к себе, не давая встать с колена. Поцеловал — жадно, голодно, не обращая внимания на слёзы, которые текли по щекам обоих, мешаясь, смешиваясь, становясь общими. Вкус шампанского, соли, счастья. Сияла Эйфелева башня, горел Париж, и мир сузился до двух человек стоящих на коленях посреди стеклянного ресторана. Хонджун надел кольцо на его палец — идеально, как и задумывал. Металл был прохладным, но Сонхва показалось, что он обжёгся. Он смотрел на свою руку, на тонкую шинку, на игру света в гранях, и всё внутри замирало от осознания: это всерьёз. Это навсегда. Ким поднялся, подхватил его на руки, закружил — смеясь и вытирая слёзы, которые всё равно текли и текли. Сонхва вцепился ему в плечи, боясь отпустить, от переполнявшей его нежности и благодарности. — Ты согласился! — повторял Хонджун, задыхаясь от счастья. — Ты согласился! — А ты сомневался? — Сонхва наконец смог улыбнуться сквозь слёзы. Обхватил лицо Хонджуна ладонями, заглянул в эти заплаканные, красные, бесконечно любимые глаза. — Глупый. Я ждал этого с той самой ночи. С тех пор, как пришил тебе рукав. — Почему не сказал? — прошептал Ким, касаясь губами его ладони. — Потому что ты должен был сам дозреть, — ответил Сонхва. — И ты дозрел. Вовремя. Он поцеловал его — в уголок губ, в мокрую щеку, в дрожащее веко, в солёные губы. И снова, и снова, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться как бешеное. — Я люблю тебя, Ким Хонджун, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза. — Больше, чем любые слова могут выразить. — А я люблю тебя, — ответил Ким, прижимая его к себе. Хонджун на секунду отстранился, заглянул в глаза Сонхва — заплаканные, счастливые, нереально красивые. Сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Сонхва… — начал он и замолк, собираясь с духом. — Я хочу спросить… Ты… ты возьмёшь мою фамилию? Когда мы поженимся? Вопрос прозвучал тише, чем он планировал, почти робко. Потому что для Хонджуна это было важно. Не просто формальность, не просто строчка в документах, а символ. Что они теперь одно целое. Что Сонхва не просто его муж, а часть его семьи, его имени, его жизни. Сонхва смотрел на него — на этого всегда громкого, дерзкого человека, который сейчас стоял перед ним и почти боялся ответа. Улыбнулся — мягко, светло, с теплотой. — Конечно, — сказал он просто. — Буду Ким Сонхва. Хонджун замер. Секунду, две, три. Моргнул, будто не расслышал. Губы его дрогнули, и он выдохнул — шумно, с облегчением, с недоверием. — Правда?.. — Правда. — Без «давай подумаем»? Без «а может, оставим как есть»? Сонхва рассмеялся — тихо, сквозь ещё не высохшие слёзы. — Джуни, я только что согласился выйти за тебя замуж. Ты думаешь, фамилия — это то, из-за чего я буду спорить? — Но это… это много для меня значит, — Ким провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь. — Ты даже не представляешь, насколько много. — Представляю, — Пак накрыл его ладонь своей. — Поэтому и согласился. Хонджун смотрел на него — и не верил. Этот человек, который всегда всё просчитывал, взвешивал, думал на десять шагов вперёд, сейчас сказал «да» так легко, как будто речь шла о том, какой кофе заказать. И от этого на душе стало тепло, почти жарко. — Ким Сонхва, — произнёс он медленно, пробуя имя на вкус. — Красиво звучит. — Спасибо, — Пак наклонил голову. — Ким Хонджун. Оба Кимы. Смех разнёсся по стеклянному ресторану, а внутри Хонджуна наконец затихло то, что барабанило там долгие месяцы — напряжение, страх, сомнения. Вместо них в груди застучал новый, радостный ритм: ровно, тепло, как мурлыканье большого кота. И от этого стало так легко, будто с плеч сняли груз, который он таскал неведомо сколько. — Поверить не могу, — прошептал Хонджун, всё ещё не веря до конца, — что ты будешь моим мужем. — Тогда поверь, — Сонхва обхватил его лицо ладонями, притянул к себе и нежно поцеловал. — И привыкай. Хонджун ответил на поцелуй, прижал Сонхва к себе, обнимая за талию. Потом плавно отстранился, заглянул в глаза, скользнул взглядом по губам и снова в глаза — и тихо сказал: — Помаши в камеру. Сонхва нахмурился, не понимая: — Куда? Хонджун взглядом указал на свой телефон, закреплённый на штативе у соседнего столика. Пак сначала замер, потом рассмеялся — и одновременно по щекам потекли новые дорожки слёз, уже от переизбытка чувств. — Ты… ты снимал всё это? Ким кивнул, улыбаясь. — Спрашиваешь. Ты думал, я позволю забыть такой момент? — Я могу посмотреть? — Сонхва потянулся к телефону, но Хонджун мягко перехватил его руку. — На свадьбе увидишь. Смонтирую фильм, покажем гостям. Иконическая сцена, — он подмигнул и отстранился, подошёл к штативу, аккуратно снял телефон и выключил запись. Спрятал в карман пиджака, похлопал по нему. — Интриган, — выдохнул Сонхва, вытирая мокрые щёки. — А то. Они постояли ещё немного, глядя на заснеженные огни Парижа. Потом Ким взял его за руку, поднёс к губам, поцеловал палец на котором теперь красовалось кольцо. — Пойдём в номер, — сказал он. — Завтра будем решать, когда свадьба, где, сколько гостей, кто шьёт костюмы. А сейчас — только ты и я. Сонхва кивнул, сжал его ладонь. — Только мы. С того самого вечера в Париже жизнь ускорилась до невозможного. Бренд требовал внимания: после европейского показа посыпались заказы от мультибрендовых магазинов, пришлось расширять штат, нанимать новых дизайнеров, менеджеров по продажам, швей. Старый офис стал тесен — они нашли новый, светлый, с отдельным кабинетом для Хонджуна и Сонхва, большой примерочной и складом для тканей. Переезд занял две недели, ещё три ушло на то, чтобы всё обустроить, разобрать коробки, наладить процессы. Параллельно шла подготовка к свадьбе. Они не хотели оттягивать момент — решили, что церемония состоится ровно через три месяца после помолвки. Это означало, что времени в обрез и медлить нельзя. И началось. Спорили обо всём: о цветах — Хонджун хотел глубокий бордовый, Сонхва настаивал на пыльной розе. О декоре — Ким предлагал больше металла и графики, Пак — мягкие ткани и светлое дерево. О дресскоде для гостей — Хонджун требовал тотально чёрный, Сонхва уговаривал добавить нейтральные тона. Они ругались, хлопали дверьми, не разговаривали по часу, а потом мирились, утыкаясь друг другу в плечи. «Мы против проблемы, а не друг против друга», — напоминал Сонхва. И они продолжали. Искали костюмы долго, объездили пять ателье в Сеуле и два в Париже. Хонджун хотел что-то авангардное, с острыми линиями, Сонхва — элегантное, с текучими тканями. Спорили, кричали, хлопали дверьми, но в итоге заказали у знакомого дизайнера, который предложил каждому индивидуальный образ, согласованный с их вкусами — но по отдельности. Костюм Сонхва решено было сделать мягкого сливочного оттенка, с глубокой V-образной горловиной, без галстука, с чёрным поясом и струящимися брюками. Для Хонджуна выбрали чёрный асимметричный силуэт, с жёсткими линиями и едва заметными бежевыми вставками. Никто из них не видел конечный результат другого — только эскизы портного, и то не полностью. Договорились, что это будет сюрпризом. Пусть увидят друг друга уже на церемонии. Торт тоже стал полем битвы. Хонджун предлагал лаконичный, тёмный, с матовой глазурью и простой графичной надписью. Сонхва хотел нежный, с живыми цветами и золотым напылением. Они пересмотрели сотни фотографий, пока не наткнулись на вариант, от которого замерли оба: два яруса — верхний тёмно-серый, почти чёрный, нижний молочно-белый, с хаотичными золотыми брызгами. Начинка — ваниль с малиновым курдом. И никаких фигурок сверху — только тонкая золотая монограмма «S & H». Близости почти не было. Не потому, что не хотели — просто не оставалось сил. Максимум — поцелуй перед сном и объятия в темноте, когда оба засыпали, даже не успев раздеться. Сонхва иногда просыпался ночью от того, что Хонджун бормотал во сне что-то про банкетные залы и рассадку гостей, и улыбался, гладил его по голове. Пригласительные делали сами: плотная бумага цвета слоновой кости, тиснение золотом, тонкая чёрная лента. На каждом — дата: ровно через три месяца после их парижского показа. Место — шато в часе езды от Парижа, небольшое, старинное, с садом и виноградниками. Сонхва нашёл его случайно в Pinterest и влюбился. Хонджун, увидев фотографии, только кивнул: «Да, это оно». Гостей было немного — только самые близкие: родители, друзья из университета, пара коллег по бренду, которые стали почти семьёй. Юнхо и Минги, Сан с Уёном, Бомджун, несколько человек из их команды. Каждому отправили приглашение, и почти все ответили «да». Сонхва каждый вечер возвращался домой за полночь, падал на диван и выдыхал: «Джуни, я больше не могу. У меня глаза слипаются». Хонджун садился рядом, включал какую-нибудь глупую дораму, и они смотрели, не видя экрана, просто отдыхая рядом друг с диугом. Иногда засыпали так, не дойдя до кровати. Но они знали: это временно. Скоро всё закончится, и они наконец станут мужьями. А потом — небольшой отпуск, море, солнце и ни одного звонка про ткани, поставки и банкетные залы. Только они вдвоём. Атмосферу дня они продумали до мелочей. Зал должен был утопать в мягком бежевом свете, будто стены впитывают тепло сотен свечей. Потолок — задрапирован чёрной тканью, тяжёлыми волнами, создающими камерность. Свет — точечный: высокие тонкие свечи в матово-чёрных подсвечниках, стеклянные цилиндры с плавающим огнём, редкие тёплые лампы, дающие золотистые блики на хрустале и металле. Столы они хотели видеть как отдельные композиции: белоснежные скатерти, лежащие с лёгкой небрежностью. Поверх — чёрные салфетки, завязанные в плотные, почти архитектурные узлы. Посуда — минималистичная, фарфор молочного оттенка, тонкие бокалы с вытянутыми ножками. Столовые приборы — тёмные, матовые, без лишнего блеска. В центре каждого стола — композиции из сухоцветов, хлопка, светлой пампасной травы и редких тёмных акцентов: почти чёрные бутоны пионов, тонкие ветви ивы. Ничего пышного, только контраст фактур: мягкое и жёсткое, светлое и глубокое. Дерево добавляло тепла в элементах декора — подставках, табличках с рассадкой, стойках для меню. Надписи — лаконичные, белыми буквами по чёрному фону. Для гостей они утвердили дресскод: чёрное и нейтральное. Никаких ярких пятен, только строгие силуэты, платья, костюмы. На этом фоне особенно выделялся белый — не ослепительный, а тёплый, сливочный. Их собственная цветовая пара — чёрный и бежевый — держала всё пространство, не давая чёрному давить, а бежевому растворяться. Как и они сами, спорившие, мирившиеся, искавшие баланс и в итоге находившие его. Пока Сонхва занимался деталями церемонии, Хонджун работал над секретом, о котором не знал никто, даже будущий муж. Он смонтировал небольшой фильм, который обещал показать на свадьбе. Всё началось с анимации. Хонджун заказал её у знакомого художника, объяснил идею: вот они на третьем курсе, в мастерской, ссорятся, потом летят ножницы — те самые, — и вдруг появляется рукав, который кто-то аккуратно пришивает, а рядом ложится записка «Не промахнись в следующий раз». Дальше — победа на конкурсе, их общее имя на дипломе. Вечеринка, танец, а наутро — разговор у него дома, где они решают быть вместе. Всё в мягких, пастельных тонах, почти как акварель, но с чёткими линиями — как эскизы Хонджуна, как крои Сонхва. Потом шли кадры из их жизни. Хонджун собирал их по крупицам: свои архивные видео, фотографии Сонхва, интервью, которые они давали за последние полгода — про бренд, про вдохновение, про то, как важно иметь рядом человека, который верит в тебя. Он вырезал самые тёплые моменты: Сонхва улыбается в камеру, говорит: «Мы дополняем друг друга, как чёрный и белый. Как тишина и крик». А потом себя — красного, смущённого, который бормочет: «Я без него ничего не могу, но не говорите ему». Туда же вошли их совместные кадры: короткие анимационные вставки, чередующиеся с реальными фото и видео. Мультипликационный художник изобразил их споры из‑за выкроек — как Хонджун размахивает эскизами, а Сонхва терпеливо расправляет лекала. Потом — настоящая запись: они обедают в своей первой маленькой квартире, уставшие, но улыбающиеся. Снова анимация — как засыпают в обнимку на диване в офисе, свет гирлянды падает на их лица. Реальное видео: Хонджун целует Сонхва в макушку, пока тот шьёт; Сонхва поправляет Хонджуну воротник перед важной встречей. Ничего постановочного — только реальна жизнь, но переложенная на язык рисунка, отчего становящаяся ещё трогательнее. Кульминацией стал эпизод, который Хонджун смонтировал из двух частей. Сначала — реальное видео, снятое на телефон в день поездки к родителям Сонхва. Вот он сидит в машине, трясущимися руками вцепившись в руль. Его голос срывается, по щекам текут слёзы: «Я люблю его. Очень люблю. И надеюсь, они скажут «да». Потом видео обрывается, и начинается анимация — та же самая сцена, но превратившаяся в мягкий рисунок. Нарисованный Хонджун заходит в дом родителей, садится на стул, сжавшись в комок, как школьник на экзамене, и тихо просит: «Мама, папа, разрешите мне взять в мужья вашего сына». А нарисованные родители улыбаются, обнимают его, и он плачет — слёзы из анимации капают прямо на бумагу, и это выглядит так трогательно, что Хонджун сам расплакался, когда впервые увидел готовый ролик. — Идеально, — сказал он тогда художнику, шмыгая носом. — Не меняйте ничего. Фильм он закончил за две недели до свадьбы, записал на флешку и спрятал в сейф, куда кроме него никто не имел доступа. Сонхва иногда спрашивал: «Ну что, покажешь?» — «На свадьбе», — отвечал Ким, загадочно улыбаясь. И Пак не настаивал — пусть будет сюрприз. За два дня до церемонии они прилетели в Париж. Город встречал их солнцем и свежим ветром — будто сама природа понимала важность момента. Они остановились в том же отеле, где Хонджун сделал предложение, но в разных номерах. По традиции, которую придумали сами, в последний вечер перед свадьбой они не виделись. Хотели, чтобы утро началось с лёгкого волнения, с ожидания, с сюрприза — каким будет их первое появление друг перед другом наконец-то в новом статусе. Сонхва давно мечтал перекраситься в блонд. И теперь — за несколько дней до отъезда — решился. Вечером накануне свадьбы он отправился в парижский салон, волнуясь, как никогда. А вдруг не получится? Вдруг оттенок будет слишком жёлтым или, наоборот, пепельным? Он пересмотрел сотню фото, показывал мастеру референсы, переспрашивал про уход. Мастер только улыбался и терпеливо объяснял, что всё будет идеально. Так и вышло. Волосы стали нейтральным блондом, почти молочно-белыми, с лёгким холодным подтоном, мягко обрамляли лицо, делая его черты ещё более утончёнными. Сонхва смотрел в зеркало и улыбался — впервые за долгое время чувствуя, что снаружи отражает то, что внутри. Этот новый этап жизни коснулся не только работы, не только их бренда, но и его самого. Утром в день свадьбы в номере Сонхва царила спокойная суета. Минги и Уён — его друзья ещё с университета — пришли помогать. Минги раскладывал на кровати аксессуары, Уён поправлял шторы, чтобы свет падал мягче. Они негромко перешучивались, стараясь не мешать Сонхва сосредоточиться. Сначала визажистка нанесла лёгкий макияж: тональный крем, почти невесомый, чуть подчеркнула скулы, добавила прозрачный блеск на губы. Глаза — только тушь и едва заметная стрелка, чтобы взгляд стал глубже. Ничего лишнего. Сонхва хотел оставаться собой. Потом началась небольшая фотосессия. Фотограф, молодой француз, щёлкал камерой, пока Сонхва позировал у окна, на фоне кровати, у зеркала. Минги и Уён подбадривали его, иногда попадая в кадр и тут же прячась. — Сияешь, — сказал Минги, глядя на экран камеры. — Не отвлекай, — отмахнулся Сонхва, но улыбнулся. Костюм висел на манекене в углу. Сонхва подошёл, провёл пальцами по ткани — мягкий, струящийся материал оттенка тёплого айвори, не белый, а словно свет, внутрь которого замешана лёгкая тень. Пиджак свободный, без жёсткой конструкции, мягко драпированный, с глубоким V-образным вырезом вместо классических лацканов — он запахивался почти как халат, но с чёткими, архитектурными линиями. Никакой рубашки под ним: открытая кожа от ключицы до солнечного сплетения, плавно переходящая в ложбинку живота. Светлая ткань ложилась на медовую, тёплую кожу Сонхва, не пряча её, а подчёркивая естественный оттенок. Талию перехватывал тонкий чёрный пояс — матовый, из плотного шёлка, похожий на кушак. Он добавлял графику, структуру, превращая мягкий пиджак в осмысленную форму. Брюки — того же сливочного оттенка, прямые, удлинённые, с лёгким напуском на обувь. Ткань жила в движении, струилась при каждом шаге. На ногах — чёрные матовые лоферы из мягкой кожи, без лишних деталей, чистой формы. Украшений почти не было — только тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце, да часы с тёмным циферблатом, спрятанные под рукавом. Всё вместе выглядело не как «наряд», а как продолжение самого Сонхва: светлый, текучий, но с чёрной опорой внутри. Уён присвистнул, когда Сонхва надел пиджак. — Вот это я понимаю. Будешь затмевать всех. — Не правда, — тихо сказал Сонхва, поправляя воротник. — Просто буду собой. Он посмотрел в зеркало. Светлые волосы, мягкая вышивка на пиджаке, чёрный пояс. Мысли закружились: понравится ли Хонджуну новый цвет? Не слишком ли бледный? А костюм — не выглядит ли вульгарно этот глубокий вырез? Сонхва знал, что это не неуверенность в себе. Просто для него всегда было важно нравиться Хонджуну. Нравиться таким, какой есть. И сегодня — особенно. Он глубоко выдохнул, отгоняя сомнения. — Всё, — сказал он, переводя дыхание. — Я готов. Минги, стоявший у окна, взглянул на телефон: — Хонджун уже выехал. Нам тоже пора. Час до шато, не больше. Родители уже в пути, всё готово. Уён подошёл ближе, посмотрел на Сонхва восхищённо, взял телефон и начал фотографировать — то сбоку, то спереди, то поймал отражение в зеркале. — Ты просто нереально выглядишь, — сказал он. — Прости, не могу остановиться. Сонхва последний раз поправил воротник, вздохнул и кивнул. Они вышли в коридор — тихий, приглушённо-светлый. В лифте ехали молча. Минги нажал кнопку первого этажа, Уён стоял с телефоном, но не снимал — просто ждал. Сонхва смотрел на цифры, меняющиеся над дверями, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Внизу у выхода уже ждал просторный минивэн. Минги открыл дверь, помог Сонхва забраться — подал руку, придержал пиджак, чтобы не помять. — Спасибо, — тихо сказал Сонхва. — Не за что, — ответил Минги. — Поехали. Уён сел спереди, обернулся и снова начал фотографировать — ловил свет, падающий на лицо Сонхва, его профиль, улыбку. Тот смущённо отворачивался, но потом сдавался и позволял. Букет лежал на соседнем сиденье: белые орхидеи вперемешку с бежевыми пионами, перетянутые чёрной нитью с маленьким бантиком. Пахло свежестью, чуть сладко. Сонхва смотрел в окно. Париж оставался позади, сменяясь полями и редкими деревьями. Он волновался — кусал нижнюю губу, теребил край пиджака. Минги, сидевший рядом, слабо хлопнул его по руке: — Перестань. Весь блеск съешь. Сонхва виновато улыбнулся, отнял пальцы от губ. Но волнение никуда не делось. В другой машине, ехавшей впереди, Хонджун сжимал колено Бомджуну и судорожно выдыхал. Он тоже волновался — не меньше. Представлял, как Сонхва выйдет, в каком образе, как посмотрит. Глаза щипало, но он сдерживал себя, глотал слёзы, которые наворачивались от переполнявшего счастья. «Сегодня он станет моим мужем», — вертелось в голове, и в это всё ещё не верилось. Старинное здание встречало мягким бежевым светом из окон. Гости уже сидели на деревянных скамьях по обе стороны от центрального прохода. Воздух был пропитан ароматами сухоцветов и воска — спокойный, чуть пряный, как в старом деревенском доме. Никто не шумел. Шепот, редкие смешки, шорох тканей. Ведущий — невысокий мужчина в чёрном костюме, с тёплой улыбкой — вышел в центр и начал говорить негромко, почти доверительно: — Сегодня мы собрались не просто засвидетельствовать союз двух людей. Мы собрались засвидетельствовать историю, которая началась с того, что один из них вошёл в аудиторию в бежевом льняном костюме, а другой — с огненно-рыжей макушкой и дырявой толстовкой. Их называли противоположностями. Они сами считали друг друга врагами. Но та ночь в мастерской всё изменила. Записка — «Не промахнись в следующий раз». И как оказалось, они не промахнулись. Гости переглянулись — кто-то улыбался, кто-то уже вытирал глаза. Мама Хонджуна сжимала платок, отец Сонхва смотрел строго, но глаза блестели. — Они научились не просто слышать, а слушать. Не просто терпеть, а принимать. И сегодня они здесь, чтобы сказать друг другу главные слова. Юнхо шмыгнул носом, Минги положил ладонь ему на плечо. Уён замер с телефоном, забыв нажать на кнопку. Хонджун вышел к алтарю первым. Встал, заложив руки за спину, и смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться Сонхва. Грудь ходила ходуном, губы дрожали, но он улыбался — той улыбкой, которую никто никогда не видел, кроме Сонхва. И вот появился. Сонхва шёл под руку с отцом — медленно, почти торжественно. Светлые волосы мягко обрамляли лицо, пиджак струился при каждом шаге, чёрный пояс подчёркивал талию. Глубокая V-образная горловина открывала медовую кожу, такую тёплую, с ложбинкой, спускающейся к животу. Букет орхидей и пионов он держал чуть ниже пояса, пальцы чуть подрагивали. Хонджун смотрел, не дыша. Глаза наполнились слезами, и он не стал их прятать. Моргнул — и одна скатилась по щеке, потом вторая. Он улыбнулся, зашептал одними губами, почти беззвучно: — Ты такой красивый… В его взгляде не было ничего, кроме восхищения. Он смотрел на Сонхва как на чудо — как на произведение искусства, которое создавалось не один год и наконец предстало перед ним во всей своей красе. Отец Сонхва передал руку сына Хонджуну. Никто не расслышал, что он сказал — возможно, «береги его» или «я доверяю тебе». Ким кивнул, сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Сонхва подошёл ближе, встал напротив. И только сейчас по-настоящему смог разглядеть его. Чёрный матовый костюм, почти не отражающий свет, а впитывающий его, как ночное небо. Асимметричный пиджак: одно плечо жёсткое, с чёткой линией, другое — мягче, словно срезанное. Смещённая застёжка, высокий ворот-стойка, чуть деформированный, будто ткань нарочно сдвинули. А по швам — тонкие бежевые вставки, едва заметные, как просветы в темноте, как его собственный светлый костюм, отражённый в чёрном. Сонхва замер, разглядывая детали: драпировку, спадающую на одно плечо, брюки с асимметричной линией пояса, массивные, но изящные туфли. Всё в этом образе было вызовом. Хонджун стоял перед ним, собранный, напряжённый, и от этого красивый почти до боли. — Ты… — прошептал Сонхва, не находя слов. — Что? — Ким смотрел встревоженно. — Ты просто… — Пак выдохнул, улыбнулся, не договорив. Потому что всё, что он хотел сказать, передали глаза. Они встретились взглядами — залитые слезами, счастливые, до смешного мокрые. — Ты плачешь, — прошептал Сонхва, и голос его дрогнул. — А ты нет? — так же тихо ответил Хонджун. Сонхва только выдохнул и улыбнулся. Уён, сидевший в первом ряду рядом с Саном, сжал его ладонь. Он старался сдержать слёзы, смотрел на этих двоих — как они смотрят друг на друга, счастливые, потерявшие счёт времени. Уён шмыгнул носом, Сан молча погладил его по руке. Ведущий выждал несколько секунд, позволяя всем успокоиться, и спросил, обращаясь к Хонджуну: — Ким Хонджун, согласен ли ты взять в мужья Пак Сонхва, любить его, беречь, поддерживать во всём, быть рядом и в радости, и в горе, пока смерть не разлучит вас? Хонджун выдохнул, снова сглотнул и произнёс твёрдо, глядя в глаза Сонхва: — Да. Согласен. Ведущий повернулся к Сонхва: — Пак Сонхва, согласен ли ты взять в мужья Ким Хонджуна, любить его, уважать, заботиться, делить с ним и свет, и тьму, пока смерть не разлучит вас? Сонхва не смог говорить сразу — губы дрожали, из глаз снова потекли слёзы. Он кивнул, потом прошептал: — Да. Конечно, да. Бомджун, сидевший в стороне, поднёс кольца. Маленькая бархатная подушечка, на ней два обручальных кольца — изогнутое, с россыпью камней, которое должно было лечь рядом с помолвочным, и гладкое, с камнями по кругу, для Хонджуна. Хонджун взял первое — то, для Сонхва. Пальцы дрожали, но он аккуратно надел кольцо на палец мужа, поверх помолвочного. Идеально. Изгиб точно повторил контур центрального камня, россыпь света легла вровень с тонкой оправой. Сонхва посмотрел на свою руку и замер. Потом поднял взгляд на Хонджуна. — Ты… ты знал, — прошептал он. — Что я хочу носить оба. Ты даже не спросил. Но ты знал. — Знал, — ответил Ким, и голос его сорвался. — Потому что я знаю тебя. Сонхва судорожно выдохнул, подбородок затрясся, но он улыбался — широко, счастливо, сквозь слёзы. Он взял второе кольцо — гладкое, с тонкой линией камней по кругу — и надел на палец Хонджуна. Ким сжал его ладонь и не отпускал. Ведущий объявил: — Можете поцеловаться. Сонхва шагнул вперёд, обхватил лицо Хонджуна обеими ладонями и поцеловал — глубоко, нежно, так, будто хотел раствориться в этом мгновении. Губы встретились, и мир вокруг исчез. Не было ни гостей, ни шато, ни Парижа — только тепло, только дыхание, только пальцы, вцепившиеся друг в друга. Хонджун прижал его к себе — одной рукой за талию, второй за затылок, не давая отстраниться, вжимая в свои объятия так, словно боялся, что Сонхва исчезнет. Сонхва гладил его шею — легонько, дрожащими пальцами, и из-за разницы в росте чуть склонялся, подаваясь навстречу. Поцелуй длился, затягивался, становился всё глубже, будто они пытались надышаться друг другом за все годы, что провели рядом, и за все, что ещё впереди. Гости сначала замерли, а потом взорвались: кто-то визжал, кто-то хлопал, кто-то считал вслух — «пять, шесть, семь…» Бомджун свистнул, мама Сонхва вытирала глаза платком, а Юнхо и Минги переглянулись и улыбнулись. — Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… — продолжал считать чей-то голос. Хонджун отстранился первым — едва-едва, продолжая касаться губами губ Сонхва. — Люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — так же тихо ответил Сонхва. Их лбы соприкоснулись, глаза были закрыты, а ресницы ещё влажными. — Двадцать! — выкрикнул кто-то, и гости захохотали. Ведущий объявил: — А теперь, согласно традиции, незамужние подруги и друзья пары — прошу сюда, в центр. Жених будет кидать букет, и кто поймает, тот следующим свяжет себя узами брака. Девушки и парни засмеялись, зашумели, выстроились плотной кучкой позади Сонхва. Минги встал в первый ряд, подмигнул Юнхо, который остался в стороне и только качал головой. Сонхва, не глядя, бросил букет через плечо. Белые орхидеи и бежевые пионы взметнулись в воздух, описали дугу и приземлились прямо в руки Минги. Тот поймал его обеими руками, замер на секунду, а потом закричал: — Я поймал! Я поймал! — и запрыгал на месте, высоко подкидывая букет. Гости захлопали, засвистели. Минги, сияя, рванул к Юнхо, стоявшему чуть поодаль, и с разбегу обнял его, чуть не сбив с ног. Чон охнул, но тут же рассмеялся, обхватил его в ответ. Сонхва смотрел на них и улыбался. Потом перевёл взгляд на Хонджуна — тот наблюдал за суетой, но почувствовав на себе чужой взгляд, повернулся и тоже улыбнулся. Их глаза встретились, и оба подумали об одном: как хорошо, что они не на месте этих двоих, а уже здесь, рядом, навсегда. Всё это время фотографы не умолкали — щёлкали камеры, снимали телефоны. Минги с букетом, счастливый Юнхо, обнимающаяся парочка, смеющиеся гости, родители, вытирающие слёзы, и сами женихи — смотрящие друг на друга с таким теплом, что воздух вокруг, казалось, становился слаще. Ведущий хлопнул в ладоши, привлекая внимание: — А теперь, дорогие гости, прошу всех в зал. Фуршет ждёт, а заодно и рассадка — кто где сидит, подскажут наши помощники. Гости потянулись внутрь здания, негромко переговариваясь, обсуждая церемонию и украдкой поглядывая на молодожёнов. Кто-то из ассистентов уже стоял у входа с планшетом, указывая места. А молодожёнов тем временем увёл второй фотограф — ловить кадры на фоне старинного шато. Сначала они встали у старых каменных стен, увитых плющом. Хонджун обнял Сонхва со спины, уткнулся носом в его плечо, и они оба улыбнулись в объектив. Потом Сонхва забрался на невысокий каменный парапет — широкий и плоский, — сел, свесив ноги. Хонджун встал между ними, почти вплотную, положил ладони на его бёдра, погладил через ткань брюк и замер, глядя снизу вверх. Сонхва наклонился, взял его лицо в ладони и поцеловал медленно, так, что фотограф успел сделать десяток кадров. — Повернитесь к солнцу, — попросил он. — Ещё, ещё, чуть боком…. Следующий кадр: Сонхва снова оказался у стены — старой, каменной, покрытой мхом. Хонджун прижал его к ней, почти вжал, и начал целовать шею — жадно, смакуя, опускаясь от уха к ключицам. Сонхва запрокинул голову, глаза прикрылись, брови чуть сдвинулись к переносице, рот приоткрылся в беззвучном выдохе. Хонджун не мог от него отлипнуть. Каждую свободную секунду он тянулся к мужу: целовал в висок, в уголок губ, в плечо, в пальцы. Сонхва смущался — улыбался, чуть отстранялся, шептал: «Джуни, нас снимают». Но Хонджуну было всё равно. Он только усмехался: — Пусть снимают. Я хочу, чтобы на всех фотографиях было видно, как я тебя люблю. Фотограф, молодой француз, даже не комментировал — только менял объективы и тихо улыбался, понимая, что попал на съёмку, о которой мечтают многие. Он сделал несколько портретных кадров. Сонхва стоял один, свет падал на его лицо, золотил светлые волосы. Он улыбался — широко, счастливо. Поднял левую руку, показал в камеру два кольца — помолвочное и обручальное, изогнутое, которое легло точно под камень, как будто всегда там было. Он смотрел на них, на свою руку, и светился — не от солнца, а откуда-то изнутри, как будто вся любовь, которую он чувствовал, наконец нашла выход. Хонджун стоял в стороне, не попадая в кадр, и наблюдал. Губы сами собой растянулись в улыбку. Он не мог отвести взгляд. Потому что Сонхва теперь был его. Его мужем. Целиком, без остатка. И это чувство — обладать, но не владеть, а принадлежать друг другу — наполняло его до краёв. Последний кадр они придумали сами. Встали лицом к лицу, улыбнулись, высунули языки и кончиками коснулись друг друга. Получилось смешно, живо и без постановочной красоты. Фотограф сделал фото и рассмеялся: — Вот это я вставлю в альбом на первую страницу. — Всё, — сказал фотограф, опуская камеру. — Можете идти к гостям. Хонджун подошёл, обнял Сонхва за талию. — Идём, Ким Сонхва. Сонхва рассмеялся: — Ты первый раз меня так назвал. Звучит… — Странно? — Отлично, — поправил Сонхва. — Будто всегда так было. Они вошли под аплодисменты, держась за руки, не отпуская. Организатор мягко проводил их к отдельному столику для молодожёнов — небольшому, на двоих, но стоящему так, что все гости могли видеть. Родители заняли соседний стол: мама Сонхва, папа Сонхва, мама Хонджуна, отец Хонджуна и Бомджун. Рядом, за другим, расположились друзья — Уён, Сан, Минги и Юнхо. Уён с телефоном наперевес снимал всё подряд: скатерть, свечи, бокалы, смеющихся гостей. — Молодожёны! — крикнул он, поймав их в кадр. — Помашите! Хонджун и Сонхва послушно помахали, улыбаясь. — А теперь поцелуйтесь нормально! — добавил Уён. Сонхва наклонился к Хонджуну, переспрашивая: — Что он сказал? Но Хонджун уже притянул его за шею, прижался губами к его губам — жадно, крепко, будто никого вокруг и не было. Сан, сидевший напротив, вытаращил глаза. Юнхо присвистнул, а Минги только усмехнулся. Отстранившись, Хонджун посмотрел мужу в глаза и хитро улыбнулся. Потом они оба, не сговариваясь, подняли правые руки в сторону камеры, показывая кольца. Заметили, что движения совпали, и рассмеялись — громко, заразительно. — Синхронно! — крикнул Уён и тоже засмеялся. Сонхва, не убирая улыбки, обхватил щёки Хонджуна ладонями и принялся часто-часто чмокать его в губы — коротко, звонко, между смехом. Хонджун не сопротивлялся, только ловил эти поцелуи, щурился от счастья. — Горько! — крикнул кто-то, и все засмеялись, застучали ложками по бокалам. Хонджун поднял руку, прося тишины. Встал, поправил воротник, кашлянул. — Прежде чем пить и есть, — сказал он, — у меня для вас кое-что есть. Он кивнул в сторону экрана, который помощники развернули в торце зала. Свет погас, остались только свечи и мягкое свечение проектора. Гости затихли. На экране появилась первая анимация — мастерская, ножницы, летящий рукав, записка «Не промахнись в следующий раз». Мама Сонхва, сидевшая за соседним столиком, прижала ладонь к груди и прошептала: «О, боже». Дальше — кадры победы на конкурсе, общий выход на сцену, их руки, поднимающие кубок. Потом пошли реальные видео: Сонхва за швейной машинкой под гирляндой в их первой квартире, Хонджун, спящий на куче эскизов. Смех, объятия, быт. Когда дошло до интервью — Сонхва говорит в камеру: «Мы дополняем друг друга, как чёрный и белый. Как тишина и крик», — мама Хонджуна не выдержала, достала платок. А следом — сам Хонджун, красный, смущённый, бормочет: «Я без него ничего не могу, но не говорите ему». Юнхо, сидевший с краю, шмыгнул носом, уткнулся в плечо Минги. Тот молча положил ладонь ему на затылок. А потом на экране появилась машина. Хонджун за рулём, бледный, с трясущимися руками. Его голос, срывающийся: «Привет, будущий я… Сейчас я еду к родителям Сонхва. Буду просить у них разрешения…» Он говорил, сглатывал, слёзы текли по щекам. «Я люблю его. Очень люблю. И надеюсь, они скажут «да». Сонхва смотрел на экран, и слёзы катились по его лицу — он не вытирал их, только сжал пальцы в кулак под столом. Он знал, что Хонджун ездил к его родителям, но не представлял, насколько тяжело тому далась эта поездка. Видеть его таким — растерянным, плачущим, молящимся о согласии — было почти невыносимо и одновременно самым трогательным, что он когда‑либо видел. Дальше — анимация: Хонджун заходит в дом родителей, садится на стул, сжавшись в комок, и просит: «Мама, папа, разрешите мне взять в мужья вашего сына». Родители на анимации улыбаются, обнимают его, и он плачет. Слёзы из анимации капают на бумагу. Мама Сонхва вытирала глаза; её муж, обычно сдержанный, сидел неподвижно, но его подбородок дрожал. Мама Хонджуна плакала открыто, вытирая лицо салфеткой, которую ей протянул Бомджун. Когда экран погас, Сонхва сидел, опустив голову, плечи его вздрагивали. Он поднял лицо — всё в слезах, но улыбающееся. Посмотрел на Хонджуна, который тоже едва сдерживал слёзы, и прошептал одними губами: «Спасибо». Уён прикрыл лицо рукой. Сан сжимал руку Уёна, не стесняясь слёз. Свет снова зажёгся, Хонджун встал. Взял бокал, но пить не стал. Посмотрел на Сонхва — того, кто сидел рядом, с мокрыми щеками, счастливый. — А теперь я скажу, — начал он, и голос его дрогнул. Он сжал пальцами ножку бокала, выдохнул. — Мы очень разные. Я — крик, он — тишина. Я — хаос, он — порядок. Мы ругаемся почти каждый день, и каждый день миримся. Но именно это нас и держит. Потому что он даёт мне то, чего я никогда бы не достиг сам: спокойствие, уверенность, умение слушать. А я даю ему то, чего ему не хватало: безумство, импульс, смелость быть собой. Гости замерли. — Сонхва… — Ким повернулся к нему лицом, — ты не просто мой муж. Ты мой бизнес-партнёр, моя семья, моё самое дорогое. Я горжусь тобой. Тем, как ты работаешь, как ты думаешь, как ты спокойно решаешь проблемы, от которых я хочу разнести всё в щепки. Я горжусь тем, что иду по жизни рядом с тобой. И я немного завидую сам себе, потому что у меня — лучший муж на свете. Он поднял бокал. — За нас. За то, что мы нашли друг друга. За то, что мы — это мы. Сонхва поднялся, подошёл к нему, обнял. Прямо при всех, не стесняясь. Уткнулся носом в его плечо, прошептал: — Я люблю тебя. — А я тебя, — ответил Хонджун. — Я тоже хочу сказать, — Сонхва мягко отстранился, взял у Хонджуна микрофон. — Не переживай, я недолго. Он повернулся к гостям, выдохнул. — Меня уже несколько лет спрашивают одно и то же. «Сонхва, как ты его терпишь? Как ты его выносишь вообще?» Я отвечал и буду отвечать: я не терплю, я принимаю. Таким, какой он есть. Взрывным, несдержанным, иногда невыносимым, но самым честным и самым любящим человеком из всех, кого я знаю. Помню, ещё на первом месте работы, в Minju Kim, — продолжил Сонхва, — к нам подошла девушка-стажёр, спросила: «Пак-сси, а какой магний вы пьёте? Мой парень тоже буйный, я не справляюсь». А я ответил: «Любовь. Очень много любви». Гости улыбались, кто-то кивал. Хонджун сидел, опустив глаза, и теребил край скатерти — впервые в жизни ему было неловко от комплиментов. — Ещё на первом курсе, когда мы ненавидели друг друга, я уже чувствовал, что меня к нему тянет. Не понимал, что это, злился, пытался убедить себя, что меня просто бесит его хаос. А на самом деле я уже тогда любил его. Просто боялся себе признаться. Думал: если признаюсь — рухнет всё, что я выстроил: мой идеальный образ, моя правильная жизнь. Но в глубине души знал: если я его упущу, то буду последним дураком. Он сделал паузу, посмотрел на Хонджуна, который теперь смотрел в ответ — уже не прячась, но щёки его горели. — Он — лучший лидер, которого я знаю. Наш бизнес держится на нём. Если бы я был главным, мы бы давно разорились, потому что я слишком мягкий и позволяю людям слишком много. А он умеет собрать команду, встряхнуть, заставить работать. Он держит всех в узде, и это спасает нас каждый день. Мама Хонджуна плакала открыто, вытирая слёзы. Отец Сонхва, обычно сухой, кивнул и сжал челюсть, чтобы не разреветься. Уён уже всхлипывал, уткнувшись в плечо Сана. — И знаете что? — Сонхва улыбнулся. — Благодаря ему я наконец чувствую себя собой. Я не обязан быть идеальным. Я могу быть странным, носить каблуки, красить волосы, улыбаться, когда хочется плакать, и плакать, когда хочется орать. Он показал мне, что жить лучшую жизнь — это не про правильность. Это про честность. Он повернулся к родителям — своим и Хонджуна — и низко поклонился. — Спасибо вам за воспитание. За то, что вырастили. За то, что приняли нас, поддержали. Без вас ничего бы не получилось. Мама Сонхва вытирала глаза, её муж положил руку ей на плечо. Мама Хонджуна всхлипнула и прижалась к отцу. Сонхва снова посмотрел на Хонджуна. Тот уже не скрывал слёз — они текли по щекам, он шмыгал носом и улыбался, и в его глазах было столько благодарности, что Сонхва чуть сам не разревелся. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, не в микрофон, а ему одному. — Спасибо, что ты есть. Гости захлопали, засвистели, кто-то крикнул «Браво!». Уён разрыдался в голос, прижимаясь к Сану, и бормотал: «Идиоты, я их так люблю». Сан обнимал его, гладил по спине и улыбался, сам едва сдерживая слёзы. Вечер медленно плыл в полумраке свечей. Зал наполнился ароматами трав и дыма от горящего дерева в камине. Музыка звучала приглушённо, давая гостям возможность говорить, смеяться, чокаться. На столах догорали свечи в чёрных подсвечниках, золотистые блики скользили по фарфору, по кольцам, по лицам. Кто-то уже раскраснелся от шампанского, кто-то только пробовал закуски. Но все, не сговариваясь, то и дело поглядывали на центральный столик — туда, где сидели двое в чёрном и сливочном, переплетя пальцы под скатертью. Первым поднял бокал Бомджун, старший брат Хонджуна. Он смотрел на них долго, а потом сказал коротко: — Я ждал этого дня. И знаете что? Сонхва, ты единственный, кому я могу доверить своего бешеного брата. Спасибо, что ты его укротил. А ты, Хонджун, спасибо, что нашёл такого человека. За вас. Выпили. Хонджун шмыгнул носом, Сонхва улыбнулся и сжал его ладонь. Потом встала мама Сонхва — с дрожащим голосом, с влажными глазами. Поблагодарила всех, кто пришёл, и сказала: — Я всегда знала, что мой сын особенный. Но с Хонджуном он стал ещё и счастливым. Для матери это главное. Будьте бережны друг к другу. Отец Хонджуна — обычно молчаливый — ограничился кратким: «Пейте до дна. Люблю вас». Гости засмеялись, но в глазах у многих стояли слёзы. Ведущий объявил викторину «Кто лучше знает молодожёнов?». Вопросы были на грани сложного и смешного: любимый сорт мороженого Сонхва, самая нелепая привычка Хонджуна, город, где они впервые поссорились всерьёз. Команды делились по столам, но Минги и Уён вскоре оторвались ото всех. Они соревновались с азартом — почти как в университете, только теперь призом была бутылка лимитированного шампанского. — Какого цвета была рубашка Сонхва в день их третьей годовщины? — прочитал ведущий. Минги выкрикнул: «Чёрная, в тонкую полоску!» Уён замер, потом выдохнул: «Чёрная, но без полос!» Правильный ответ — с полоской. Минги запрыгал, Уён зарычал и погрозил ему кулаком. В итоге Минги набрал больше очков, получил шампанское и тут же подарил бутылку родителям Сонхва. Те растрогались. Под торжественные аккорды вынесли торт — два яруса, чёрный и бело-золотой, с монограммой «S & H». Сонхва и Хонджун встали, взялись за нож, сделали первый разрез. Гости засветили телефонами, засвистели. Сонхва отломил кусочек и поднёс к губам Хонджуна. Тот съел, зажмурился: — Ваниль с малиной. Идеально. Сонхва попробовал сам, вытер пальцы салфеткой и улыбнулся. — Ты прав, идеально. Он взял ещё кусочек и аккуратно намазал крем на нос Хонджуна. Ким возмущённо дёрнулся, но потом рассмеялся и в ответ вымазал щёку мужа. Гости захохотали, защёлкали камеры. Они стояли, перепачканные, счастливые, и смотрели друг на друга. Сначала заиграла быстрая музыка. Все вышли в центр зала — мамы танцевали с папами, друзья отрывались в кругу, Бомджун поддался и изобразил нечто похожее на дискотеку 80-х. Мама Хонджуна схватила за руки маму Сонхва, и они закружились, смеясь. Сан и Уён устроили баттл — Уён почти профессионально, Сан нарочито нелепо, но оба под аплодисменты. Юнхо и Минги просто обнялись и качались в ритме, не скрывая нежности. Потом диджей сменил пластинку, и полилась медленная, тягучая мелодия. Хонджун подошёл к Сонхва, галантно протянул руку. — Потанцуем? — С тобой — всегда. Они вышли в центр, и гости расступились, образовав кольцо. Сонхва положил ладони на плечи Хонджуна, Ким обнял его за талию, притягивая вплотную. Они медленно покачивались, почти не двигаясь с места. — Как я соскучился по тебе, — прошептал Хонджун в ухо. — Ты не представляешь. — Я тоже, — ответил Сонхва. — Но мы же всё время рядом. — Дело не в расстоянии. Дело в том, что сегодня ты — мой муж. Я не могу привыкнуть к этому. И не хочу. Он чуть отстранился, заглянул в глаза, провёл пальцем по скуле Сонхва. — Ты такой красивый. У меня сердце останавливается каждый раз, когда я на тебя смотрю. — Перестань, — смутился Сонхва. — Не перестану. Они замолчали, и музыка сама вела их — плавно, невесомо. Сонхва уткнулся лбом в плечо Хонджуна, Ким поглаживал его по спине. Никто не хлопал, не свистел — просто смотрели. За полночь гости начали расходиться. Объятия, поцелуи в щёки, «спасибо за вечер», «будьте счастливы». Мамы обнимались уже в пятый раз, папы жали руки и хлопали по спинам. Сонхва и Хонджун стояли у выхода, провожая каждого, улыбаясь до боли в скулах. — Вы самые лучшие, — сказал Юнхо, шмыгая носом. — Козлы вы, но мы вас любим, — добавил Минги. Уён молча обнял обоих, разрыдался и уткнулся в плечо Хонджуну. Сан подхватил его под локоть, мягко отвёл в сторону, погладил по спине, что-то тихо зашептал на ухо — успокаивающее, тёплое. Уён кивал, шмыгал носом, но всё ещё улыбался сквозь слёзы. Сан терпеливо ждал, пока тот придёт в себя, и только потом повёл к выходу, кинув на прощание короткое: «Поздравляю». Наконец зал опустел. Остались только официанты, убирающие посуду, и двое мужчин в свадебных костюмах, стоящих на пороге. Хонджун взял со стола два бокала с остатками шампанского, протянул один Сонхва. — Давай, последний раз за сегодня. За нас. Сонхва взял бокал, но сделал лишь глоток и поставил обратно. — Всё, мне хватит. Хочу быть в трезвом уме, когда мы вернёмся в отель. Хонджун усмехнулся, поставил свой бокал, шагнул к нему вплотную. Коснулся губами шеи, чуть ниже уха, и выдохнул горячо: — Весь день ждал этого момента. Когда мы наконец останемся вдвоём. Сонхва вздрогнул, по коже побежали мурашки — от голоса, от дыхания, от того, как знакомо и одновременно по-новому звучали эти слова сейчас, когда на их пальцах блестели обручальные кольца. — Джуни… — начал он, но муж уже зажал его в углу, между стеной и собой. Ладонь легла на талию, пальцы скользнули по ткани пиджака, прижимая к себе. И он снова поцеловал — шею, ключицу, уголок челюсти. Мокро, жадно, слегка засасывая кожу, не стесняясь, что кто-то может увидеть. Сонхва прикусил нижнюю губу, часто задышал, но не сопротивлялся. — Джуни, — выдохнул он, — там машина уже ждёт. Поехали. Хонджун отстранился на миллиметр, посмотрел в глаза — затуманенные, с расширенными зрачками. Улыбнулся, провёл большим пальцем по скуле. — Поехали. Он взял Сонхва за руку, поднёс к губам, поцеловал кольца. Они вышли на улицу, где уже ждал минивэн. Хонджун открыл дверь, помог Сонхва забраться на сиденье — придержал за талию, подсадил, а напоследок легонько шлёпнул по ягодице, улыбнувшись. — Чтобы не забывался, — шепнул он. Сонхва айкнул, но рассмеялся и подвинулся к дальнему окну, освобождая место. Хонджун залез следом, захлопнул дверь, и машина тронулась. В салоне играла негромкая музыка — тягучая, с мягким ритмом, будто специально созданная для полумрака и близости. Сонхва откинулся на спинку, выдохнул, и Хонджун тут же придвинулся вплотную, взял его лицо в ладони и поцеловал. Сначала нежно, едва касаясь, потом глубже, настойчивее. Сонхва ответил сразу — как будто только и ждал этого. Они целовались почти полдороги. Пальцы Хонджуна скользили по талии Сонхва, по бёдрам, зарывались в светлые волосы. Сонхва покрывался мурашками от каждого прикосновения — от шеи до самых пальцев ног. Он пьянел не от шампанского, а от поцелуев, от дыхания Хонджуна, от того, как горячо и влажно его губы касались кожи. Три месяца без близости давали о себе знать. Сонхва соскучился — по этому теплу, по этим рукам, по тому, как Хонджун умеет одним касанием заставить всё тело гореть. Он придвинулся ближе, обхватил мужа за шею и прошептал в губы: — Ещё… не останавливайся… Хонджун усмехнулся в поцелуй, но послушался.Он оторвался от губ Сонхва, но не отпустил. Начал целовать шею — там, где бился пульс, оставляя влажные, жадные дорожки. Чуть сдвинул край пиджака, оголив плечо, и припал к коже губами, втягивая, засасывая. Сонхва старался дышать как можно тише, прикусывал губу, чтобы не застонать, — водитель был отделён только перегородкой, и он боялся, что будет слышно. Хонджун спустился ниже, к ключицам, потом ещё ниже, к груди, целуя сквозь ткань, скользя языком по нагретой коже там, где вырез пиджака открывал её. Сонхва выдохнул — шумно, с хрипотцой, — и прижал ладонь к его затылку, не в силах ни оттолкнуть, ни остановить. — Джуни… водитель же… — А ты молчи, — прошептал Ким в его шею, усмехнувшись. Но успел отстраниться ровно за минуту до того, как машина въехала на территорию отеля. Посмотрел на Сонхва — затуманенные глаза, припухшие губы, следы на шее. Ухмыльнулся довольно и оставил последний, короткий, почти целомудренный поцелуй в уголок губ. Они въехали в ворота. У Сонхва губы уже пульсировали от частых поцелуев, внутри всё горело от возбуждения, так что он с трудом сидел на месте. Хонджун вышел первым, протянул руку, помогая выбраться. Сонхва торопливо шагнул на тротуар, и они, взявшись за руки, направились в вестибюль. Номер был на последнем этаже, с кроватью под балдахином, мягким светом и двумя ванными комнатами — по одной с каждой стороны. Визажистка Сонхва, по его просьбе, ещё до отъезда оставила в одной из них всё необходимое. — Иди в ту, — сказал он, указывая Хонджуну на дверь в конце номера. — А я — сюда. — Ты серьёзно? — Ким приподнял бровь. — Хочу подготовиться. Сюрприз, — Сонхва улыбнулся загадочно и исчез за дверью, оставив Хонджуна одного в предвкушении. В ванной Сонхва разделся, встал под тёплые струи душа. Гель с мельчайшими блёстками оставлял на коже мерцающий след — при каждом движении свет зажигал на плечах, ключицах, бёдрах тысячи микроскопических искр. Он смыл остатки лака с волос, высушил их полотенцем, оставив чуть влажными. Пшикнул парфюмом — сладким, зефирным, но на его коже он звучал иначе: глубже, с оттенком ванили и мускуса. Надел белое кружевное бельё — лиф и стринги, тонкие, как паутина. Натянул полупрозрачные белые чулки, провёл ладонями по ногам, проверяя, не перекрутились ли. Пеньюар висел на двери — облачная ткань, почти невесомая. Он надел его, и белый тюль мягко обнял тело, стекая к полу длинным шлейфом. Глубокий вырез V открывал грудь, рукава, объёмные и воздушные, расширялись книзу, заканчиваясь многослойными воланами, похожими на пену. Меховые вставки — белые, пушистые — плавными линиями шли по подолу, добавляя фактуру и глубину. Тонкий шёлковый пояс чуть собирал талию, не утяжеляя силуэт. Фата — длинная, полупрозрачная, крепилась к затылку невидимыми шпильками и почти касалась пола. Сонхва посмотрел в зеркало — волосы светлые, мягкие, мерцающая кожа, кружево, тюль, шлейф. Он улыбнулся своему отражению, глубоко выдохнул и открыл дверь. Хонджун вышел из душа раньше. Надел свободную белую рубашку, расстегнув её почти до пупка, и те самые чёрные свадебные брюки — больше из запаса ничего не взял, а в трусах лежать как-то не годилось. Швырнул мокрое полотенце на стул, присел на край кровати, потом лёг на спину, уставившись в балдахин. В номере горел только мягкий свет с прикроватных тумбочек — тёплый, янтарный. Он ждал. Нервничал. Провёл рукой по лицу, сжал пальцами переносицу. Услышал, как открылась дверь в ванной, как зашуршала ткань по полу. Резко сел. Свет из прихожей падал сквозь полупрозрачную занавеску балдахина, и он видел силуэт — высокий, тонкий, с длинным шлейфом. Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле. Сонхва подошёл, отодвинул ткань и заглянул внутрь. Улыбнулся — спокойно, чуть смущённо. — Заждался? Хонджун не мог вымолвить ни слова. Смотрел на него — на кружево, просвечивающее сквозь тюль, на мерцающую кожу, на длинные чулки, обтягивающие ноги. На фату, падающую из светлых волос. Пеньюар струился, шлейф плавно ложился на пол, фата колыхалась при каждом вздохе. Сонхва стоял перед ним — нежный, светлый, почти призрачный, и при этом такой настоящий, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Ты… — Ким сглотнул, провёл рукой по лицу. — Ты… блять… Сонхва. — Что? — тот наклонил голову, сверкнул глазами. — Иди сюда, — выдохнул Хонджун, протягивая руку. Сонхва вложил свою ладонь в его — тёплую, чуть влажную, сбитым пульсом на запястье. Хонджун потянул, усаживая мужа к себе на бёдра, так что кружево и тюль мягко легли на его колени. Огладил ноги Сонхва через полупрозрачную ткань — от щиколоток до бёдер, медленно, с нажимом, чувствуя, как чулки скользят под пальцами. Сонхва сидел, чуть смущённый, слегка поджав нижнюю губу — непривычно было быть настолько открытым, настолько на виду, даже при тусклом свете. Но он не отводил взгляд. Хонджун приподнял его лицо за подбородок, заглянул в глаза. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он и поцеловал. Сначала медленно, почти целомудренно — губы к губам, едва касаясь. Сонхва ответил, прикрыв глаза. Потом Ким углубил поцелуй, прижал мужа за талию ближе, так что тот вынужден был усесться плотнее, задом на пах. Языки встретились, сплелись, дразняще скользнули друг по другу. Сонхва гладил его одной рукой по шее, второй по затылку, перебирая ещё влажные после душа волосы. Хонджун слегка прикусил его нижнюю губу — не больно, скорее чувствительно, оттянул и тут же зализал. Тот выдохнул с тихим стоном, и тогда Ким спустился ниже, к шее. Он вдыхал запах — сладкий, зефирный, смешанный с естественным ароматом нагретой кожи, и замер на мгновение. — Как ты сладко пахнешь… — пробормотал он, уткнувшись носом в яремную ямку. Потом поцеловал — влажно, чуть всасывая. Спустился к ключице, к плечу, ощущая, как Сонхва вздрагивает от каждого прикосновения. Чуть отодвинул рукав пеньюара, оголяя плечо, провёл губами по обнажённой коже. — Можно? — спросил он тихо, глядя снизу вверх. Сонхва кивнул, не в силах говорить. — Да, — выдохнул он одними губами. Он развязал пояс пеньюара, и ткань, послушная, почти живая, мягко соскользнула с плеч Сонхва, стекая вниз лёгким шлейфом, обнажая кружево. Хонджун чуть откинулся назад, окинул взглядом мужа — белое бельё, тонкие нити, просвечивающие там и тут, чуть влажную бронзовую кожу, мерцающую при свете. — Блять, Сонхва… — голос сел, стал хриплым. — Это просто незаконно. Он притянулся обратно, вжался губами в плечо, осторожно спустил лямку лифа, оголяя грудь. Поцеловал ключицу, затем ниже, ниже, пока губы не нашли сосок. Обхватил его, втянул, чуть прикусил, одновременно массируя вторую грудь сквозь кружево. Пальцы сжимали, чуть оттягивали, катали твёрдый бугорок. Сонхва часто задышал, поглаживая Хонджуна по голове, перебирая волосы. Бёдра его слегка подрагивали, всё тело покрылось мурашками — особенно отчётливо на ногах, где чулки встречались с голой кожей. Хонджун спустил вторую лямку, оголил второй сосок, принялся ласкать его пальцами — сжимал, чуть оттягивал, массировал, а затем оставил лёгкий укус вокруг ореола. — Ах. — выдохнул Сонхва, запрокидывая голову. — Джуни. знал бы ты, как я рад, что принадлежу только тебе… Меня так заводит мысль о том, что ты мой муж. Хонджун поднял глаза, в них горело что-то первобытное. — Повтори, — прошептал он. — Мой драгоценный муж, — выдохнул Сонхва, почти касаясь губами его губ. — Только ты. Хонджун, не разжимая объятий, поднял его на руки — легко, будто не было ни грамма веса. Сонхва, не ожидая, ахнул, вцепился ему в плечи, но не сопротивлялся. Ким бережно уложил его спиной на постель, сам навис сверху, опираясь на локти. И стал целовать — снова, но теперь ещё медленнее, ещё благоговейнее. Губы скользили по рёбрам, по впалому животу, по очертаниям пресса. Хонджун слабо прикусывал кожу, оставляя едва заметные следы, и тут же зализывал. От этих слов у него самого уже давно встал, член болезненно упирался в ширинку брюк, но он не обращал внимания — всё внимание было на муже. Он огладил ноги Сонхва в чулках, провёл пальцами от щиколоток до бёдер, затем начал целовать — внешнюю сторону бедра, потом внутреннюю, самую чувствительную. Сонхва вздрагивал, выдыхал с присвистом. Колени, голени, подъём стопы — Хонджун не пропустил ни сантиметра. Затем он плавно уложил ноги мужа себе на плечи, подтянул его за бёдра ближе, так что кружево стрингов натянулось, открывая доступ. Оставил последний, долгий поцелуй на внутренней стороне бедра, почти у паха, и поднял взгляд снизу. — Позволишь тебе сделать приятно? — спросил он тихо, хрипло. Сонхва прикусил нижнюю губу и кивнул — быстро, нетерпеливо, не в силах ждать ни секунды. Хонджун отодвинул тонкую резинку трусиков в сторону. Провёл языком рядом со входом, потом по нему — влажно, широко, пробуя. Сонхва часто задышал, бёдра непроизвольно вжались в постель, потом подались вверх, к его рту. Пальцы правой руки с кольцом запутались в волосах Хонджуна, гладили, то сжимаясь, то разжимаясь. Пальцы ног невольно подгибались, упираясь Хонджуну в лопатки — он чувствовал это напряжение, этот беззвучный крик желания. Тот наконец скользнул языком внутрь — медленно, ощущая каждый миллиметр, оглаживая внутренние стенки. Сонхва застонал, прижимая его ближе, вжимая бёдрами в его лицо. Тогда Ким начал набирать темп — ритмично, глубоко, не прерываясь. Он любил ласкать мужа так, любил чувствовать, как тот плавится от каждого его движения. Сонхва, всхлипывая сквозь стоны, выдохнул: — Джуни, мне так приятно. Ах. как ты меня ласкаешь. не останавливайся, пожалуйста. ты такой хороший мальчик. Его голос был сладким, тягучим, пьяным — от этих слов у Хонджуна всё сжалось внутри, член пульсировал в брюках, готовый кончить просто от звука. Он лишь одобрительно тихо хмыкнул, прямо в кожу, и продолжил, ускоряясь ещё сильнее, забыв обо всём. Хонджун продолжал — языком входил и выходил, то медленно, то быстрее, сбивая дыхание Сонхва. Челюсть уже неприятно тянула: за три месяца воздержания мышцы отвыкли от такой активности, вена на шее вздулась от напряжения. Но ему было всё равно. Он готов был терпеть, лишь бы довести любимого до оргазма одним только языком, без помощи рук. Сонхва приподнялся на локтях, заглянул вниз, сквозь полумрак и кружево балдахина. Коснулся пальцами щеки Хонджуна, провёл по скуле. — Ах, Джуни. ты так очарователен, когда молчишь, — выдохнул он. — Когда так сосредоточен на деле… Хонджун лишь прибавил темпа — резче, глубже, заставляя Сонхва выгнуться, запрокинуть голову и застонать громче. Бёдра его ходили ходуном, он подавался вперёд, стараясь насадиться глубже, на лицо, на язык. Член дёргался в такт движениям, твёрдый, пульсирующий, вымазанный предэякулятом. Низ живота блестел влажно. Но Хонджун даже не касался его. Сосредоточился только на другом месте — языком, губами, иногда оттягивая кожу, иногда проникая в самый вход. Он заставлял Сонхва ждать, томиться, кончать без прикосновений к члену, только от умелых ласк между ног. Сонхва прикусил губу, попытался сдержать стон, но не смог. — Джуни… — вырвалось хрипло. — Ещё тогда в мастерской, когда ты шил тот чёртов рукав… я смотрел на тебя, как ты злишься, ругаешься… и представлял тебя между своих ног. Ах. Представлял, что ты молчишь, пока делаешь мне приятно… Как сейчас… Хонджун вздрогнул, тихо застонал прямо в кожу. Эти слова, этот хриплый, почти сломленный голос — чуть не добили его самого. Он ускорился ещё, забыв об усталости, о боли в челюсти, о том, как неудобно стоять коленями на полу. Только бы слышать этот голос, только бы чувствовать, как Сонхва дрожит, как пальцы сжимают его волосы, как ноги, в чулках, натягиваются на его плечах, подгибаются от удовольствия. Он продолжал ласкать языком — глубоко, настойчиво, иногда оттягивая губами край, иногда всасывая внутрь. Сонхва извивался, выгибался, стараясь насадиться ещё глубже. Простыни сбились под ним, кружево лифа совсем сползло, открывая грудь, фата сбилась в ком. Он был прекрасен — мокрый, раскрасневшийся, с прикушенной губой и затуманенным взглядом. — Джуни. — прошептал он, не в силах говорить громче. — Пожалуйста… не останавливайся. Хонджун не останавливался. Он сам дрожал. Пальцы, сжимавшие бёдра Сонхва, тряслись, плечи ходили ходуном, и он чувствовал, как член болезненно пульсирует в брюках, как сперма уже поднимается, готовая выплеснуться от одних только звуков, от этого голоса, от этих слов. Хонджун был смущён — тем, как сильно его заводит тихое «хороший мальчик», и одновременно возмущён собой: он собирался довести мужа, а в итоге сам был на грани. — Джуни… — выдохнул Сонхва, скользнув пальцами по его волосам, — а теперь ты мой муж. Ты всё хотел вывести меня на эмоции, чтобы я был громким, чтобы сорвался… Но ведь ты же слышишь, как громко я кричу под тобой. Как срываю голос от одного осознания, что это ты… что ты всё это делаешь со мной, мой мальчик. Эти слова, сказанные хриплым, почти ломающимся голосом, пробили Хонджуна насквозь. Он кончил — прямо так, стоя на коленях на полу, не прикасаясь к себе, только от пульсирующего тепла, от того, как тот вздрагивал. Сперма пропитала чёрные свадебные брюки, потекла по внутренней стороне бедра, но он не обратил внимания. Только сильнее уткнулся лицом в пах мужа, тяжело дыша, чувствуя, как голова кружится, как содрогается всё тело от разрядки. Но не остановился. Через минуту Сонхва выгнулся дугой, закричал — не громко, скорее простонал отчаянно, сквозь зубы, и кончил, пачкая собственный живот, кружево лифа. Его ноги в белых чулках затряслись, сжались, обхватывая голову мужа, вжимая его в себя сильнее, будто хотели слиться, раствориться в нём. Пальцы на ногах подогнулись, судорожно вцепились в лопатки Хонджуна через ткань рубашки. Хонджун часто дышал, тяжело, с хрипотцой. С трудом поднялся с колен — тело ломило, вены на шее всё ещё пульсировали. Шагнул к кровати, навис сверху, опёрся на локти и шумно выдохнул, провёл тыльной стороной ладони по губам, а затем поцеловал мужа. Губы встретились — солёные, влажные, дрожащие. Поцелуй был коротким, но жадным, будто он боялся, что Сонхва исчезнет, если отпустит. Наконец отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на него. Сонхва лежал, раскинув руки, с закрытыми глазами, мокрый, счастливый. — Джуни… — прошептал Сонхва, — у меня ноги свело… Я даже пошевелиться не могу. — Сейчас, — Ким отстранился, сел рядом, аккуратно взял его правую ногу. Пальцы нащупали твёрдый, спазмированный мускул. Он начал массировать — мягко, но настойчиво, разминая узел. — Ах… — Сонхва запрокинул голову, застонал — в голосе смешались боль и облегчение. — Как приятно… и больно одновременно… Хонджун усмехнулся, перешёл ко второй ноге, продолжая давить большими пальцами, снимая напряжение. — Ты такой хороший мальчик, — выдохнул Сонхва, гладя его по голове свободной рукой. — Заботишься обо мне… Сонхва притянул его к себе, обхватил лицо ладонями и принялся благодарно целовать — в лоб, в щеки, в переносицу, в уголки губ, в дрожащие веки. Потом перекатился, мягко, но настойчиво заставил Хонджуна лечь на спину, а сам уселся сверху, на бёдра, поёрзал, устраиваясь поудобнее. И замер — ягодицами ощутил влажное пятно на ткани брюк. Хонджун покраснел мгновенно, до самых ушей. Отвёл взгляд в сторону, прикусил губу. Стыдно было так, как никогда в жизни. — О, — тихо сказал Сонхва, приподнимая бровь. Он сполз чуть ниже на бёдра, расстегнул пуговицу, приспустил молнию, увидел — и на лице его расцвела довольная, чуть хищная улыбка. — Мой мальчик… а что же ты не сказал, что кончить хочешь? Почему забыл разрешения спросить? Хонджун открыл рот, но не нашёл слов. Только сжал пальцы в простыни, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от стыда, от смущения, от того, что Сонхва говорит ему это своим тихим, спокойным голосом. Сонхва собрал сперму с ткани на два пальца, поднёс ко рту Хонджуна. — Ты испачкался. Наведи порядок. Хонджун, не смея ослушаться, послушно открыл рот и облизал пальцы. Солёный, горьковатый привкус, его собственный. Слёзы всё же потекли — одна за другой, беззвучно. — Тише, тише, — Сонхва наклонился, слизывая их, целуя мокрые щёки. — Мой хороший мальчик… всё хорошо. Ты так хорошо постарался, я горжусь тобой. Ты заслужил награду. Он собрал остатки спермы с брюк, снова провёл пальцами по губам Хонджуна, по языку. — Тебе нравится чувствовать свой вкус, Джуни? Мне очень нравится… Я так люблю, когда ты кончаешь в меня. В моё тело… в моё горло… на моё лицо. Хонджун всхлипнул, обхватил его за талию, прижался лицом к его груди, пряча слёзы. Сонхва гладил его по голове, перебирал тёмные волосы, ждал, когда всхлипы стихнут. Тот шмыгнул носом, поднял лицо — красное, мокрое, с дрожащими губами, но в глазах уже горело что-то другое. Не только стыд. — Сонхва… — голос сорвался, он сглотнул. — Можно… я попрошу об одной награде? Особой. — О чём ты? — Сонхва наклонил голову, пальцы замерли в его волосах. — Ты можешь… сделать мне приятно… ногами? — Хонджун выдохнул и зажмурился, будто бросился в воду с головой. Сонхва удивился, чуть порозовел. Потом улыбнулся — мягко, с лёгким смущением. — Конечно, мой милый. Как я могу тебе отказать после такого? Хонджун выдохнул с облегчением, но стыд не отпускал. Он давно мечтал об этом. И не только мечтал — засматривался на ноги Сонхва при любом удобном случае. На их длину, на округлые бёдра, на тонкие щиколотки, на изгиб ступни. Это не было классическим фут-фетишем — его заводило всё целиком: линия от талии до пальцев, плавность движений, то, как Сонхва умел владеть своим телом. Но попросить напрямую он не решался. А сейчас — сейчас слова сами сорвались, в этом уязвимом состоянии. Сонхва сдвинулся с бёдер Хонджуна, лёг напротив, головой на подушки, вытянув ноги в сторону мужа. Чулки всё ещё были на нём — белые, полупрозрачные, тускло мерцающие в свете прикроватных ламп. Он чуть приспустил брюки Хонджуна, освобождая член, который уже снова начинал твердеть, будто и не кончал пару минут назад. Сам разместился между ног мужа, уперевшись ладонями позади себя, и провёл стопой по нагретой плоти. Хонджун шумно выдохнул, огладил его икры, чуть сжал пальцы на чулках. Сонхва приподнял одну стопу и поднёс к лицу Кимa. Тот, не раздумывая, начал целовать — подъём, щиколотку, тонкую косточку, покрывая частыми мокрыми поцелуями, иногда проводя языком по ткани чулка. Сонхва смотрел на него сверху вниз, прикусив нижнюю губу, и тихо вздыхал — от щекотки, от тепла, от того, как Хонджун преданно ласкал его ноги, будто это было единственное, что имело значение. Сонхва, не отрывая глаз от Хонджуна, потянулся к тумбочке. Пальцы нашарили тюбик силиконовой смазки — тот самый, о котором он заранее попросил визажистку. Было неловко, но он пересилил себя. Он открыл тюбик, щедро налив смазку на член Хонджуна, а затем на свои чулки — так, чтобы стопы полностью скользили. Прохладная жидкость растеклась по ткани, пропитывая её, делая скользкой, влажной. Сонхва обхватил ногами член мужа, провёл стопами вдоль ствола, от основания до головки, сжимая чуть сильнее на подъёме. Хонджун смотрел на это заворожённо. Брови свелись к переносице, губы он прикусил почти до боли. Пальцы вцепились в простыни, костяшки побелели. Иногда он срывался на короткие, сдавленные стоны, тут же зажимая рот, но снова давал волю звукам, когда Сонхва проходился носками по уздечке. Сонхва двигал ногами ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как член пульсирует между его стоп, как Хонджун сжимается, как в глазах его стоит мутная поволока. Но через несколько минут мышцы ног начали подрагивать от усталости — слишком долго и интенсивно он работал. Хонджун заметил это. Он сам обхватил его стопы, сжал их, прижимая к своему члену, и начал двигать ими в том же ритме, который задавал Сонхва. Не отпуская, направляя. Глаза их встретились — удивлённые, благодарные, полные желания. Сонхва расслабился, позволяя мужу вести, и только тихо выдыхал, когда его ступни, скользкие и горячие, сжимались на чужой плоти. Губы Сонхва тронула хитрая, чуть пьяная улыбка. Он смотрел на Хонджуна — на пот, стекающий по вискам, на мокрые дорожки на щеках, на то, как тот кусал губы, пытаясь сдержать стоны. Хонджун был разрушенным в этом униженном удовольствии, в этой полной отдаче, в том, как его тело жило отдельно от стыда, кричало, требовало ещё. И Сонхва чувствовал себя прекрасно. Лучше, чем когда-либо. Потому что его муж — его горячо любимый, безумный — позволял ему это. Он копировал его мимику: свёл брови к переносице, прикусил нижнюю губу, закатил глаза. Хонджун, увидев это, тихо застонал — от стыда, от возбуждения, от того, что его так нагло, так любяще дразнили. — Моему малышу хорошо? — спросил Сонхва ласково, почти шёпотом. Хонджун не мог ответить. Только протяжно простонал в ответ и через минуту кончил — прямо на чулки, обильно, горячо, содрогаясь всем телом. — Джуни, — тихо сказал Сонхва, опустив стопы на пресс мужа, — побудь хорошим мальчиком, прибери за собой. Он протянул одну ногу к лицу Хонджуна — стопу, испачканную в сперме и лубриканте. Хонджун, не раздумывая, взял её обеими руками, наклонился и начал слизывать — с подъёма, с пальцев. Слёзы снова потекли по щекам — от унижения, от остроты ощущений, от того, как же это было… ахуенно. Каждый глоток своего вкуса, смешанного со смазкой, отдавался пульсацией в кончиках пальцев, в низу живота. Сонхва гладил его по голове, перебирал волосы и тихо шептал: — Вот так, мой мальчик. Ты справляешься… ты такой старательный. Я горжусь тобой. Закончив, Хонджун поднял голову. Взял мужа за щиколотки, притянул к себе, усаживая на бёдра, обхватил за талию, прижимаясь всем телом. Ноги Сонхва сами собой закинулись ему на поясницу, обвились, сжались. Они целовались — страстно, почти животно. Хонджун вжимался в него, гладил по спине, по пояснице, сжимал ягодицы. Влажные звуки поцелуев мешались с их сбитым дыханием, разносились по тихому номеру. Сонхва мычал от блаженства, от того, как муж целовал — глубоко, настойчиво, не отпуская, будто хотел проглотить его стоны. — Джуни… — прошептал он в губы, — я так тебя люблю… — Я тебя больше, — ответил Хонджун, не отрываясь. Пальцы его впились в бёдра Сонхва — так, что наутро там точно останутся синяки. Он вжимал мужа в себя, не давая шевельнуться, сжимал его, будто боялся, что тот вот-вот растворится. Сонхва тихо застонал — от резкости, от силы, от того, как это было нужно им обоим. Губы у обоих уже пульсировали — припухшие, покусанные, влажные. Сонхва прижался щекой к щеке Хонджуна, выдохнул горячо в самое ухо: — Я так соскучился за эти три месяца… Знаешь, я даже игрушками себя не ласкал. Ждал только тебя. Хотел ощутить тебя в себе… Он чуть приподнялся на бёдрах и снова опустился — демонстративно, медленно, проводя ягодицами по чужому члену. Хонджун зарычал, сжимая его ещё сильнее. Член его снова стремительно вставал, наливаясь тяжестью, будто и не было двух недавних разрядок. Сонхва опустил взгляд, провёл пальцем по влажной головке, собрал каплю. — Джуни, — тихо спросил он, глядя снизу вверх сквозь полуопущенные ресницы. — Позволишь сделать тебе приятно? Хонджун кивнул — нетерпеливо, прикусив губу, не в силах вымолвить ни слова. Сонхва толкнул его в грудь, заставляя лечь на спину. Сам разместился на кровати между его ног, широко раздвинутых, вжал колени в матрас. Чулки — белые, полупрозрачные, уже запачканные, сползшие. Бельё сдвинутое в сторону, не мешает, только подчёркивает. Он наклонился, взял член в рот — глубоко, сразу, без подготовки. И заработал так, как только может тот, кто соскучился по-настоящему. Как последняя блядина, которой нечего терять. Тело Сонхва покрылось испариной, кружево прилипло к груди. Он давился, насаживаясь ртом, упираясь носом прямо в лобок, — и не останавливался. Тяжёлые, густые капли стекали по его подбородку, по кадыку, по шее, заливали кружево лифа, падали на простынь. Сквозь забитое горло, сквозь спазмы Сонхва стонал. Прямо в член. Всем видом показывая, как ему это нравится — делать приятно любимому мужу, чувствовать его вкус, его дрожь, его сбитое дыхание. Хонджун смотрел на него сверху — и не верил, что это вообще возможно. Что этот человек, нежный, светлый, почти призрачный в своём кружеве, сейчас давится его членом и стонет от удовольствия. Сонхва оторвался от члена, тяжело дыша, облизал губы, собирая слюну. Одной рукой держал член у основания, ощущая, как пульсируют вены под пальцами. Провёл кончиком указательного пальца по каждой из них — от основания до головки, медленно, почти благоговейно. Член дёрнулся, мышцы живота Хонджуна стали каменными, он замер, даже дышать перестал. — Джуни, милый… — голос Сонхва был хриплым, сорванным на стонах. — У тебя такой красивый член… Я готов держать его во рту столько, сколько ты захочешь. Ты такой большой… такой вкусный… Я готов пробовать тебя всегда, ласкать часами… Ты только скажи, мой муж. Мой любимый муж. Он провёл кончиком языка по головке — едва касаясь, дразня. Потом коснулся её кончиком носа, слегка надавил, вдыхая запах возбуждения, смазки и пота. И снова поцеловал — легкими касаниями губ, почти невесомо, собирая капли сока, смешанного со слюной. Член дергался в его руке, и Хонджун, казалось, забыл, как дышать. Сонхва улыбнулся, глядя снизу вверх, и медленно взял его обратно в рот, продолжая шептать одними губами, почти без звука: «Мой… только мой…» Хонджун аккуратно взял Сонхва за плечи, отстранил от себя. Тот нехотя, но послушно выпустил член изо рта, облизнул губы, глядя снизу вверх затуманенным взглядом. — Ложись на спину, — тихо, но с хрипотцой сказал Ким. — Голову свесь с кровати. Сонхва подчинился: откинулся на простыни, сдвинулся к краю, запрокинул голову. Светлые волосы рассыпались, открывая шею, кадык, ключицы. Хонджун встал перед ним, и Сонхва снова взял его в рот — жадно, глубоко, почти сразу, будто не мог ждать ни секунды. Слюни текли по его щекам, стекали к вискам, смешиваясь с потом и слезами, что ещё не высохли. Он стонал — влажно, с присвистом, прямо в член, посылая через мягкое нёбо горячую вибрацию. Иногда мычал, закрывая глаза, и звук разносился по комнате глухим, довольным урчанием. Руки его блуждали по собственному телу: скользили по кружеву лифа, сжимали грудь, массировали соски, чуть оттягивали, дразнили. Хонджун смотрел на него сверху вниз — на эту мокрую, раскрасневшуюся копию себя, на впалые щёки, на подрагивающие ресницы, на кадык, ходящий в такт глотательным движениям. Он провёл пальцами по шее Сонхва, нащупал влажный кадык, спустился ниже, к груди, к животу. Сонхва сжался, когда ладонь коснулась напряжённого низа живота, дёрнулся бёдрами, подаваясь навстречу. Издал скулёж — высокий, нетерпеливый, выпрашивающий. — Джуни… — выдохнул он, отрываясь на секунду, и снова вернулся к члену, не дожидаясь ответа. Рука Хонджуна опустилась ещё ниже, скользнула по влажным кружевным трусикам, уже сдвинутым в сторону, к самому входу. Два пальца — указательный и средний — легли на влажное сжатое колечко мышц, погладили, надавили подушечками, дразня, но не проникая. Сонхва всхлипнул в член, затрясся всем телом, снова заскулил, будто умоляя: «Пожалуйста… войди…» Но Хонджун не спешил. Только обводил пальцами вокруг, размазывая слюну, чувствуя, как Сонхва пульсирует, как сжимается в ожидании. Хонджун провёл большим пальцем по влажной щеке Сонхва, собрал слезинки. — Ты плачешь, — сказал он тихо, удивлённо. Сонхва оторвался от члена на секунду, тяжело дыша. Губы припухшие, подбородок блестит. — Это от наслаждения, — выдохнул он, усмехнувшись. — Не то что у некоторых. — У некоторых? — Хонджун приподнял бровь. — Да так. У моего мужа, который рыдал, пока слизывал с моих пальцев собственную сперму, — Сонхва лизнул головку, глядя снизу вверх. — Сладко было, Джуни? Признавайся. Хонджун покраснел до кончиков ушей, но не нашёл ответа. Сонхва улыбнулся в член, хитро, довольно, и снова взял его глубже — до основания, носом упираясь в лобок, давясь слюной, зажмурившись от напряжения. Всем своим видом, каждым движением, каждой дрожью век он показывал, как соскучился по этому вкусу, по этой тяжести на языке, по этим сдавленным стонам Хонджуна. Он тёрся о чужие пальцы, всё ещё лежащие снаружи, на входе, — приподнимал бёдра, насаживаясь ртом глубже, и одновременно подавался назад, к руке мужа. Напрашивался. Умолял без слов. Тот наконец чуть проник внутрь — подушечкой указательного пальца, самую малость, на миллиметр. Сонхва сжался вокруг неё, сразу, туго, будто всему телу не терпелось ощутить наполнение. И застонал сквозь забитое горло, вибрацией, от которой член запульсировал у него на языке. Но когда Хонджун уже был близко к оргазму, — мышцы его живота напряжённо очертились, внизу живота затянуло тугой, невыносимой тягой. Сонхва резко отстранился. Выпустил член изо рта, откинулся на простыни, тяжело дыша, и с улыбкой посмотрел снизу вверх. — Нет, — выдохнул он, глядя снизу вверх. — Не смей. Не так быстро. Хонджун замер, сжал простыни, глотнул воздух ртом — раз, другой, третий. Стиснул зубы, подавляя волну. — Ты… — выдавил он, — издеваешься. — Я просто хочу, чтобы это длилось дольше, — ответил Сонхва, улыбнувшись. — Терпи, мой хороший. Ты же можешь. Он провёл языком по губам, всё ещё влажным, и снова медленно, мучительно медленно обхватил головку ртом. Не беря глубоко, только дразня, только напоминая, что тот теряет. И ждал, когда частота дыхания Хонджуна выровняется. Сонхва скулил — прямо в член, не в силах больше терпеть. Хныкал, всхлипывал, всем телом подавался навстречу руке мужа, которая до сих пор лежала у входа, лишь слегка касаясь подушечкой. «Ещё… прошу…» — мычал он, и тот наконец погрузил палец глубже — во влажную, туго сжатую дырочку. Сонхва застонал — громко, отчаянно, и звук прошёл вибрацией по члену, заставив Хонджуна зарычать от нетерпения. Он наклонился к свисающему с кровати лицу Сонхва, почти перевернутому вверх тормашками, вцепился в его губы жадным, мокрым поцелуем. Сосал нижнюю, потом верхнюю, скользил языком по нёбу, по зубам, смешивая слюну с привкусом собственной смазки. Отстранился, тяжело дыша, приподнял голову мужа за затылок, помогая перевернуться. Сонхва послушно развернулся, укладываясь головой на подушку, лицом к Хонджуну. Глаза затуманены, губы припухшие, мокрые, по щекам — слёзы и слюна. Хонджун замер, рассматривая его. Белые чулки, влажные, обтягивают длинные ноги, разведённые в стороны. На оголённой груди — красноватые следы укусов, которые он оставил. Кружевные трусики сдвинуты вбок, оголяя влажное, готовое к нему тело. Фата съехала набок, спуталась со светлыми волосами. И Хонджун вдруг понял, что после этой ночи у него появится новый фетиш. Не просто ноги, не просто бельё. А именно это — женское кружево на идеальной, мускулистой, фигуре Сонхва. Контраст нежности и силы, прозрачности и рельефа. — Боже, — выдохнул он, проводя дрожащими пальцами по краю трусиков, — ты… ты даже не представляешь, на что похож сейчас. — На что? — прошептал Сонхва, прикусывая губу. — На мою самую грязную мечту, — ответил Хонджун, наклоняясь, чтобы поцеловать его в живот. — И самую красивую. Сонхва смущённо прикусил нижнюю губу, часто задышал через нос, весь мокрый, горячий. Глаза блестели, он провёл кончиком языка по губам, собирая влагу, и выдохнул: — Джуни, милый, я очень хочу тебя. Пожалуйста. поторопись. Хонджун кивнул, потянулся за смазкой. Выдавил на пальцы, посмотрел на мужа — расслабленного, но ждущего. Бережно, не торопясь, ввёл один палец. Не хотел, чтобы Сонхва было больно — слишком долго они не были близки, и он знал, что тот даже игрушками себя не ласкал, только ждал его. Сонхва часто сжимался, тихо постанывал, но принимал. Кусал губы, запрокидывал голову, когда Хонджун добавлял второй палец. Дышал чаще, громче, и от этой горячей узости у Хонджуна внутри всё плавилось. Член пульсировал, готовый ворваться, заполнить до краёв. Он растягивал пальцами, оглаживал стенки, разводил их на манер ножниц, наблюдая за каждым изменением на лице Сонхва. Тот приподнялся на локте, потянул Хонджуна за затылок к себе, впился в губы — влажным, хлюпающим поцелуем. Стонал ему прямо в рот, и Ким чувствовал каждую вибрацию, каждое «да», которое тот выдыхал. Хонджун медленно, осторожно добавил третий палец. Сонхва всхлипнул, выгнулся, пальцы вцепились в простыни. Ким нащупал ту самую шершавую глубинную точку, провёл по ней подушечкой — и Сонхва вздрогнул, заскулил нетерпеливо, высоко, сжимая пальцы внутри себя. Каждый толчок отзывался дрожью, жалобными всхлипами, тем, как он подавался бёдрами навстречу. Ким разорвал поцелуй с громким чмоком. Тонкая ниточка слюны потянулась между их губами, лопнула, осела на подбородках. Член Сонхва дернулся, предэякулят тонкими струйками заструился по стволу, капая на подтянутый, напряжённый живот. Хонджун не сдержался — наклонился, провёл языком, собирая солоноватую влагу, чувствуя, как мышцы под языком вздрагивают. Он вынул пальцы, рывком разорвал кружевные трусики Сонхва — ткань затрещала, и он отбросил её в сторону. Навис сверху, смазал член лубрикантом, наклонился, сразу заключая мужа в поцелуй — жадный, глубокий, прижимаясь всем телом. Попытался войти, осторожно, но Сонхва был чертовски узким, сжимался, не пускал. Хонджун водил влажной головкой по входу, стараясь хотя бы чуть-чуть проникнуть, но член соскальзывал, упираясь в горячую кожу, и так и не входил. Он зашипел в губы Сонхва от отчаяния. Ощущение было такое, будто это их первый раз — общий, настоящий, когда ничего не получается, но хочется до боли. Сонхва жалобно, тоненько заскулил прямо в поцелуй, обхватил ногами талию Хонджуна, притягивая ближе, умоляя без слов. — Джуни… — выдохнул он, отрываясь от губ, — пожалуйста… я так хочу тебя ощутить… войди… — Пытаюсь, — прохрипел Ким, утыкаясь лбом в его плечо. — Ты сам меня не пускаешь. — Ещё… ещё капельку… — Сонхва всхлипнул, всем телом подаваясь навстречу, сжимая бёдра, приподнимая таз. Хонджун снова мазнул головкой по влажному, пульсирующему входу, чуть сильнее надавил — и наконец головка вошла. Оба замерли, не дыша. Сонхва запрокинул голову, прикрыл глаза, из горла вырвался долгий, протяжный стон. Хонджун зарычал ему в шею, чувствуя, как туго, горячо, как член сдавливает со всех сторон. — Блять… — выдохнул он, — У тебя будто первый раз… — Так и есть, — прошептал Сонхва, проводя рукой по его волосам. — Первый раз в статусе супругов. Не торопись. я хочу запомнить каждую секунду. Он начал двигаться — плавно, аккуратно, боясь сделать больно. Сонхва сжимал его предплечья, смотрел в глаза, и при каждом толчке тихо постанывал, сводя брови к переносице. Хонджун срывался на горячие выдохи, граничащие с рычанием и шипением — от узости, от того, как плотно его сжимало. У обоих на лбу выступила испарина. — Расслабься, — прошептал Ким, наклоняясь и часто целуя мужа в губы, в уголки губ, в щёки. Через несколько минут Сонхва наконец смог принимать спокойнее. Хонджун начал входить до упора, почти до самого основания, размеренными толчками, постепенно набирая темп. Сонхва застонал громче, выдыхая сквозь зубы: — Да… Джуни… да… Слова прерывались высокими стонами, похожими на жалобный скулёж. Пальцы его впились в чужие плечи, ноги сильнее сжали талию. — Хватит, — выдохнул он вдруг. — Я хочу сверху. Толкнул Хонджуна в грудь, и тот послушно откинулся на спину. Сонхва ловко оседлал его, насадился на член сам, запрокинув голову. Волосы разметались, кружево лифа сбилось, фата окутала плечи. Он начал двигаться — медленно, но уверенно, наращивая темп, и заговорил, почти не прерываясь, между стонами: — Джуни… я так счастлив… я так счастлив, что ты мой муж… я мечтал об этом… ещё будучи студентом в мастерской… я представлял нас… как ты будешь любить меня… как ласкать… как хорошо ты будешь меня трахать… Хонджун не выдержал. Приподнялся, вынул у него из волос невидимки, одну за другой, отбросил их на пол вместе с фатой. Та упала куда-то в сторону, светлые волосы рассыпались. И он начал целовать — жадно, оставляя укусы на груди, вокруг сосков, на ключицах. Одной рукой сжимал талию мужа, помогая двигаться, второй вцепился в ягодицу, нетерпеливо, животно, почти зверино. Сонхва стонал в ответ, царапал его лопатки, впивался ногтями в плечи каждый раз, когда его любимый задевал внутри тот самый шершавый комок нервов. Бёдра дрожали, внизу живота пульсировало, член подрагивал при каждом толчке, когда головка проезжалась по самому чувствительному месту, заставляя Сонхва вздрагивать всем телом и срываться на громкие, высокие стоны. Хонджун видел его глаза — затуманенные, влажные, полные такой похоти, что у самого перехватывало дыхание. Сонхва был одержим этим чувством, им, сейчас, этой секундой. — Погоди, — вдруг резко сказал он, и Ким замер. — Давай сменим. Сонхва слез с него, но не лёг на спину, а быстро перевернулся, встал на колени, локтями упёрся в кровать, расставил ноги шире, прогнулся в пояснице так, что его изгиб стал почти нереальным. Грудью лёг на простынь, голову повернул набок, кусая губу, и не отводил взгляда, смотрел прямо на Хонджуна — нагло, приглашая. Больше наездницы он любил только эту позу. Когда хотел, чтобы Хонджун брал его жёстко, глубоко, доказывая, что он принадлежит только ему. И сейчас — сейчас был именно такой момент. Хонджун не заставил ждать. Навис сзади, вошёл одним движением, до отказа, и начал втрахивать его в постель — глубоко, ритмично, с каждым толчком сбивая дыхание. Рычал в затылок, сжимал талию так, что на коже оставались отпечатки пальцев. Сонхва стонал высоко, громко, не стесняясь, от каждого шлепка тела об тело выкрикивал: — Да… Джуни… пожалуйста… ах!.. Ещё!.. Протяжно мычал, когда Ким вколачивался в него отчаянно, почти зверино. Оба были мокрыми, испарина выступила на лбах, на спинах, они часто дышали, и воздух в комнате стал тяжёлым, влажным. Когда Хонджун кончил — с тихим, протяжным стоном, уткнувшись губами в самую ложбинку между лопатками, — Сонхва кончил следом, в свою ладонь, чтобы не запачкать постель. Судорога прошла по всему телу: от пяток до затылка. Ноги затряслись, пальцы на ногах поджались, вцепившись в простыни. Спина выгнулась, мышцы живота напряглись — и из горла вырвался не крик даже, а долгий, сорванный выдох, похожий на стон, который тут же осел на хрип. Он замер на мгновение, дрожа, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует внутри, как по бёдрам стекает горячее. Хонджун отстранился, взял мужа за ягодицы, развёл их в стороны. Смотрел, как дрожит пульсирующий вход, как густая, тёплая сперма вытекает, стекая по внутренней стороне бедра, по чулку. Сонхва, смущаясь, но с хитринкой, прикрылся ладонью. Просунул пальцы внутрь, заталкивая обратно, собирая вытекающее. — Мне нравится чувство наполненности, — прошептал он плаксиво, поскуливая. — Не хочу его лишаться… — Не будешь, — хрипло ответил Хонджун, перехватывая его ладони одной своей, прижимая к пояснице, чтобы не загораживал обзор. — Не дам. Второй рукой он отвёл ягодицу в сторону, разглядывая, как семя сочится, собирает капли на коже, блестит в свете прикроватных ламп. Наклонился, слизал языком — прямо с края, с промежности, с бедра, — заталкивая обратно кончиком языка. — Ты посмотри, какая у тебя жадная дырка, — проговорил он, проводя языком по входу, не давая сомкнуться. — Её уже всю растрахали, а она всё равно пульсирует. Ей всё мало. Шлёпнул по ягодице — громко, звонко. Сонхва всхлипнул, сжался. — Какой же ты ненасытный, Ким Сонхва… — Он снова шлёпнул, отвёл ягодицу, погладил большим пальцем набухший, горячий край. — Неужели тебе и твоей дырке мало? От «Ким Сонхва» у того коленки сами собой свелись. Щёки залились краской, стыдно было — и до дрожи приятно. Он прикусил губу, зажмурился на секунду, застонал. — Мне всегда мало, если это ты, — прошептал Сонхва, не открывая глаз. Хонджун притянул Сонхва к себе, укладывая на бок. Лёг сзади, обнял, одной рукой за живот. Дышал в затылок — часто, горячо. Целовал во влажное плечо, в шею, в край уха. Нежился, ластился, гладил по талии, по бедру, прижимался плотнее, отчего становилось ещё жарче. Дыхание Сонхва постепенно выравнивалось, пока они лежали в этой послеоргазменной неге. Тот взял его за ягодицу, сжал, придвинулся ближе и шепнул в ухо: — Какая же ты сучка, Хва-я. Сонхва покраснел, попытался спрятать лицо в подушку, но Ким не дал, сильнее сжал ягодицу, массируя, разминая. — Если бы я тогда, будучи студентом, знал, какая ты блядина ненасытная, я бы ещё раньше тебя опробовал. Я бы тебя с первого курса драл как сучку во всех углах университета. А представь, если бы нас спалили? Кто-то из преподавателей заходит в мастерскую, а наш вечно идеальный мальчик Пак Сонхва бесстыдно стонет под этим беспризорником Хонджуном. Сонхва выдохнул, пальцы вцепились в простынь. — Представляешь, если бы тебя заметили? С моим членом в твоей округлой заднице. А если бы ты стоял на коленях в своих идеально отглаженных брюках и сосал мне как последняя блядина? Я бы держал тебя за волосы и не позволял отстраниться. Чтобы все преподаватели видели, какая ты сучка. Как ты хорош во всём — не только в учёбе. — Джуни, хватит… — голос Сонхва дрогнул. — Я бы трахал тебя не переставая, — продолжал Хонджун, не обращая внимания, и прикусил мочку уха, тут же зализал, провёл языком по ушной раковине. — Мне было бы похуй, что на меня кто-то смотрит. Они все знали, что я ебанутый. А вот ты… ты бы так же легко принимал меня, как сейчас. Отдавался бы полностью. Я бы удерживал тебя и не давал спрятаться. Не давал уйти. А они бы смотрели. Смотрели и видели, как их идеальнейший студент принимает в себя член какого-то распиздяя. Как его идеальные шмотки похожи на мятые куски ткани. Как его вечно бесстрастное, собранное лицо излучает наслаждение и стыд. Как член этого великолепного послушного прилежного студента стоит колом и течёт от того, как его трахают в растянутый зад. У Сонхва тянуло внизу живота. Он чувствовал, как член снова наливается кровью, хотя только что кончил. Стыд обжигал щёки, уши, шею. — Джуни… прошу… замолчи… — прошептал он, и в голосе слышалась мольба. — Хватит… Но Хонджун не замолкал — он чувствовал, как его собственный член твердеет, упираясь в зад Сонхва. Он приподнял ногу мужа, медленно вошёл, второй рукой обхватил горло, не сжимая, просто держа. Начал двигаться — лениво, глубоко, смакуя каждый сантиметр. Сонхва тихо застонал, понимая, что Хонджун отыгрывается за те унижения, которые сам испытал полчаса назад. — А если бы твои родители знали, какая ты шлюшка на самом деле? — прошептал Ким ему в ухо, облизал ушную раковину, оттянул мочку губами. — Что бы они тебе сказали? Что их сдержанный, скромный мальчик скулит как течная сучка от нужды по члену. Гордились бы они таким сыночком, Хва-я? Сонхва сгорал. От унижения, от стыда, от того, как эти слова отзывались пульсацией в кончиках пальцев, в низу живота, в каждом нервном окончании. В горле пересохло, он часто и мелко дышал, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Нет… прошу… не надо… — Может, нам нашу брачную ночь тоже снять? — Хонджун демонстративно потянулся к тумбочке, где лежал телефон. — Как ты думаешь? Пусть все увидят, какой ты на самом деле. — Нет! — Сонхва дёрнулся, но Ким придержал его за шею, не давая вырваться. — Хочешь, твоим родителям покажем, какой ты мальчик-зайчик на самом деле? — продолжал он, поглаживая телефон. — Пусть твой отец увидит, какого сына он вырастил. Сердце Сонхва колотилось где-то в горле. Он знал, что Хонджун не сделает этого. Знал, что это игра. Но страх — иррациональный, животный — парализовал его. Страх, что этот идеальный образ, который он выстраивал годами, рухнет. Что все увидят его настоящего. Того, кого видел только Хонджун. — Джуни… пожалуйста… — прошептал он, и голос его сорвался на всхлип. — Не надо… я всё что угодно сделаю… только не это… Хонджун отбросил телефон обратно на тумбочку, крепче обнял мужа, вошёл глубже и замер. — Никогда, — сказал он тихо, целуя его в плечо. — Никто не узнает. Это только наше. Сонхва выдохнул — судорожно, с облегчением — и заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, капая на подушку. От облегчения, от переизбытка чувств, от того, как сильно он любил этого человека. Хонджун рывком перевернул Сонхва на живот, заломил руки за спину, прижал к пояснице и вошёл снова — резко, глубоко, без подготовки. Он вбивался остервенело, зло, как будто мстил за те слёзы, за свою слабость, за то, как Сонхва довёл его до унижения. Но Сонхва знал: это не злость. Это страсть, которая ищет выход, это желание сломать его, чтобы собрать заново. Он вколачивался в мужа жёстко, ритмично, каждой толчком сбивая дыхание. Одной рукой придерживал его запястья у поясницы, второй обхватил горло, сжимая не сильно, но достаточно, чтобы Сонхва почувствовал — дышать трудно. Скулил тот тонко от каждого толчка. Внизу живота приятно тянуло, член тёрся о простыню, твёрдый, пульсирующий, и каждое движение Хонджуна отдавалось в нём глухой волной удовольствия. Ему было стыдно, что его так легко читают, так нагло используют, но именно это заводило до предела. Хонджун видел его насквозь, знал, где нажать, где затянуть, где сделать больно, чтобы стало приятно. — Такая сучка, — рычал Хонджун ему в затылок, отпуская горло, но тут же снова сжимая пальцы. — Лежи смирно. Хватит скулить. Я знаю, что тебе нравится. Сонхва всхлипывал, подмахивал бёдрами в такт. Хонджун резко поднялся, вытащил член, потянул мужа за запястья назад, усаживая к себе на колени. Прижал спиной к груди, снова обхватил за горло, снова вошёл — снизу вверх, глубоко, почти жестоко. Сонхва откинул голову ему на плечо, открывая шею, хрипел от удушья, поскуливал, но не просил остановиться. Наоборот — подавался навстречу, сжимался вокруг члена, ловил каждое движение. Его член стоял колом, твёрдый, влажный, и он кончил — без касаний, только от того, как Хонджун вбивался в него снизу. Горячая сперма брызнула на собственный живот, на бедра, на простыни. Он закричал — хрипло, сорванно, и из глаз снова потекли слёзы, теперь уже от удовольствия, от переполнения, от того, как сладко и больно одновременно. Хонджун кончил следом, глубоко внутри, сжав пальцы на его горле, зарычав в ухо. Отстранился, увидел сперму на животе Сонхва, собрал её двумя пальцами, поднёс к его губам. — Пробуй, — прошептал он. — Чувствуй вкус своего удовольствия. Сонхва, не смея ослушаться, послушно облизал пальцы и зарыдал — от унижения, от стыда, от того, как сильно ему это нравилось. Его трясло, плечи вздрагивали, он уткнулся лицом в ладони, пытаясь спрятаться. Но Хонджун отнял его руки, поцеловал мокрые щёки, обнял, прижал к себе. — Всё, — прошептал он. — Всё. Всё хорошо. Я люблю тебя. Ты мой. Только мой. Сонхва всхлипывал, утыкаясь ему в шею, дрожал мелкой дрожью. Хонджун гладил его по спине, по волосам, целовал в макушку, пока дыхание не выровнялось, пока слёзы не высохли. В эту ночь они открыли друг друга заново. Показали самые потаённые страхи и желания. Унизили, приласкали, простили. И влюбились ещё сильнее. Потому что знают все слабости, и потому что готовы открывать свои. Потому что в их любви есть место и для игры, и для жестокости, и для бесконечной нежности. Никто больше никогда не увидит эту грань, кроме них. — Завтра нам лететь, — хрипло прошептал Сонхва, когда дыхание наконец успокоилось. — Как мы встанем с кровати? — Никак, — Хонджун усмехнулся, целуя его в плечо. — Будем лежать. Медовый месяц начинается сегодня. И продлится столько, сколько мы захотим. Сонхва рассмеялся. — Я тебя люблю. — И я тебя, — выдохнул Хонджун. — Безумно.