Vincere

Нет места лучше Монцы. Максу не нужно ничего, кроме этого шума, чтобы понять: Шарль победил. Гул стоит такой, что он почти заглушает рев двигателя V6, почти заглушает собственные мысли Макса, почти заглушает всё на свете. Гонка была дерьмовой, по крайней мере для Макса, так что он всё еще немного рассеян, когда выбирается из болида в закрытом парке. В голове всё еще шумит, эмоции бурлят, раздражение скребется где-то в груди, а под кожей закипает злость. Всё это немного притупляется, когда Макс краем глаза замечает проезжающую мимо машину Шарля. Он торопится хотя бы поднять большой палец вверх, пока тот проносится мимо, чтобы припарковаться на первом месте. Сердце Макса всё еще бешено колотится, мысли о сегодняшней провальной стратегии продолжают крутиться в голове, поэтому до него еще не до конца дошло, что Шарль победил. И что значит эта победа именно здесь. Когда Макс снимает шлем, рев трибун становится еще более оглушительным. Настолько, что он едва слышит собственные мысли. Они с Чеко обмениваются взглядами в духе «что это, черт возьми, вообще было сегодня», направляясь к Шарлю и остальным, чтобы быстро их поздравить. Естественно, сейчас каждый хочет урвать кусочек внимания Шарля, и тот разрывается между всеми. Поэтому Макс ограничивается коротким и вежливым рукопожатием — сейчас, когда на них смотрит весь мир. Он всё равно увидит Шарля позже и поздравит его как подобает, когда вокруг не будет столько лишних глаз и когда у Шарля найдется минутка только для Макса. Сразу после гонки всегда царит хаос. Макса разрывают на пять частей: переговоры, взвешивание, фотографии, интервью и всё остальное, так что его сознание еще не успело до конца осознать произошедшее, у него просто не было времени это переварить. Оно доходит до него медленно. Оно доходит до него медленно, пока Макс ворчит во время послегоночных интервью, ни капли не заботясь о том, кого это может задеть. Он гадает, где взять терпения, чтобы ни на кого не наорать на дебрифинге, не говоря уже о том, куда деть всё это сгущающееся под кожей разочарование и где найти время на еще одни неизбежные общественные работы, которыми его накажут после этого самого дебрифинга. Оно доходит медленно, по мере того как пульс Макса замедляется, темы для жалоб иссякают, и он наконец находит в себе силы думать о чем-то, кроме этой кошмарной гонки. Он снова начинает замечать этот постоянный, неумолкающий рев толпы, разносящийся по всей трассе и паддоку. Он отвлекается от интервью, потому что из-за шума едва слышит собственный голос, и его взгляд невольно притягивается к экранам с повторами. Оно доходит медленно, а потом всё и сразу. Шарль победил. Шарль победил в Монце. И Макс, конечно, верил в Шарля всем сердцем, но в том состоянии, в котором пребывали Феррари в этом сезоне, даже с учетом обновлений на этот уикенд, это казалось за гранью человеческих возможностей. Но Шарль выиграл в Монце, стартовав с четвертого места на машине, которая весь уикенд сопротивлялась ему почти на каждом повороте. Он выиграл в Монце, когда прямо за ним охотились два болида Макларен, которые сейчас вдвое быстрее всех остальных в пелотоне. Он выиграл в Монце с тактикой одного пит-стопа, которая казалась невозможной при такой температуре и под таким колоссальным давлением. Он выиграл в Монце на шинах, которые должны были умереть еще за десять кругов до финиша. Шарль выиграл в Монце, когда все обстоятельства этого уикенда были против него, пока в последнюю минуту удача, случай и командная работа магическим образом не совпали, подарив ему шанс. А дальше только чистый талант позволил этим шинам продержаться достаточно долго, чтобы Шарль успел швырнуть болид через финишную черту до того, как Макларен настиг его. И Шарль победил. И рев толпы просто оглушает. Так было весь уикенд, в Италии всегда так, но сейчас он не может абстрагироваться от того, что всё вокруг стало красным. Ничего, кроме Феррари. И теперь, когда Макс видит кадры с дрона, перед ним — сплошное красное море на километры вокруг. Столько людей, что Макс даже не понимает, как они все умудрились втиснуться в пространство вокруг трассы. Там просто физически не должно хватать места для такого количества народа. Они неистово пробиваются к подиуму, практически затаптывая друг друга, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на Шарля. Макс не помнит, отпустил ли его интервьюер или он просто ушел сам, даже не закончив фразу, но сейчас его буквально примагничивает к экранам, транслирующим комнату отдыха и повторы гонки. Послегоночный хаос гудит вокруг него, все суетятся, пытаясь занять свои места, но Макс застыл — неподвижная точка посреди этого безумия, прикованная взглядом к повторам. Он смотрит, как Феррари скользит в поворотах, с каким-то благоговейным недоверием. Он просто наблюдает за тем, как Шарль держит темп, в то время как Макларены жадно пожирают пространство между оранжевым и красным. И хотя Макс знает, чем всё закончилось, он не может избавиться от мысли, что этого не может быть... Наверняка никакой удачи и мастерства в мире не хватит, чтобы удержать Макларены, пока шины Шарля стираются всё сильнее и сильнее, а у преследователей они свежее некуда. Наверняка того, что Макс сдерживал Ландо круг-другой, будет недостаточно, наверняка Карлос не сможет обороняться так долго, чтобы заметно подпортить время Оскару. Наверняка этого не хватит, чтобы они не догнали Шарля до финиша, разрыв вот-вот исчезнет. Наверняка в любую секунду между преследователями и Шарлем на его тридцатишестикруговых шинах ничего не останется. Они обязательно догонят, Шарль не сможет это вытянуть, это невозможно — сделать такое на одном лишь мастерстве, таланте и чистой силе воли, не дающей шинам развалиться на части. Шарль не справится, точно нет. Но Макс не может отвести глаз, глядя, как Макларен снова и снова пытается сократить отставание. Он видит, как всё складывается именно так, чтобы сделать это невозможным. Видит, как разрыв становится всё меньше и меньше, а затем — как наступает момент, когда становится очевидно: времени у них просто нет. И тогда остается лишь невозможное количество ничего, что могло бы помешать Шарлю пересечь эту черту первым. И он это делает. Шарль побеждает. И Макс абсолютно ошарашен этим, поражен до полного, безмолвного, благоговейного изумления. Он застыл на месте, наблюдая, как это проигрывается снова и снова на экранах перед ним. Видит, как Шарль побеждает, побеждает и побеждает, и на фоне для него только красный цвет. Если кто-то и пытается привлечь внимание Макса, заставить его идти туда, где он должен быть сейчас, он этого даже не замечает, наблюдая за началом подиума. Толпа кричит так громко, что сама земля под ногами, кажется, вибрирует. На кадрах с дрона, смотрящего вниз на подножие подиума, нет ничего, кроме красного: баннеры Феррари, которые несут люди, настолько огромны, что занимают целые куски в толпе фанатов. Только Феррари, Феррари, Феррари. Дымовые шашки окрашивают сам воздух вокруг Шарля в красный. И теперь Макс в каком-то смысле это понимает. Он не так часто бывал в церкви в своей жизни, но в том, как голоса в толпе сливаются друг с другом, исполняя гимн Италии, есть что-то, напоминающее псалом. В том, как тифози собрались вместе под подиумом, есть что-то, похожее на поклонение. В том, как Шарль возвышается над всем этим так высоко, что это кажется не столько подиумом, сколько священным пьедесталом. В победе Шарля есть нечто глубоко религиозное. ​Она ему к лицу. ​Это читается в каплях пота, всё еще блестящих на его лице, пока звучит гимн; в изгибе дрожащих губ, когда он улыбается небесам; в слезах, выступающих в уголках глаз от переизбытка эмоций. Это настолько прекрасно, что кажется почти библейским. ​В победе есть что-то такое, что чертовски идет Шарлю. Макс не сопротивляется тому, как у него начинает идти кругом голова от всего этого. Он позволяет реву толпы вести себя, переставляя ноги почти неосознанно, едва замечая, куда идет. В хаосе празднований никто даже не замечает, как Макс направляется в здание Феррари. Все внутри либо слишком привыкли к его виду, чтобы обращать внимание, либо слишком поглощены восторгом от победы, чтобы смотреть дважды. Он находит комнату отдыха Шарля и проскальзывает внутрь. Комната Шарля выглядит такой безобидной, такой обычной. Она наполнена такой повседневной, привычной шарлевостью, что кажется совершенно неуместной на фоне того грандиозного события, что разворачивается снаружи. Вот одна из бесчисленных красных футболок Феррари, небрежно брошенная на диван; вот туфли, в которых Шарль был вчера, закинув ноги на колени Максу после долгого дня; вот сумка, которую он собирал сегодня утром в отеле, пока Макс еще пытался открыть глаза со сна. В углу висит телевизор, на котором тоже крутят повтор гонки. Кажется, сейчас все экраны в стране настроены так, чтобы показывать только то, как Шарль пересекает финишную черту, снова и снова. Макс никак не может соединить их в одно целое. Его сознание отказывается верить, что это один и тот же человек: его Шарль, с которым Макс спорит об ужине, над которым смеется, когда тот говорит глупость, или закатывает глаза, когда тот его раздражает, — и этот Шарль, которого Макс видит сейчас на экране на подиуме. Этот Шарль вознесен так высоко, что до него не дотянуться; этот Шарль совершил сегодня здесь, в Италии, в самом сердце Феррари, нечто такое, что до сих пор кажется за гранью человеческих возможностей. Оказавшись здесь, Макс даже не знает, что ему делать. Он не уверен, вернется ли Шарль сюда вообще, он даже не задумывался о том, что делает и зачем пришел — он просто отчаянно надеялся на одно мгновение рядом с Шарлем. Просто увидеть его, убедиться, что он настоящий, потому что в том, кто был на экране, казалось, не было ничего земного. Он не знает, сколько времени просто стоит там, не двигаясь, просматривая повторы снова, и снова, и снова. За шумом толпы, проникающим даже сюда, и за звенящей пустотой в собственной голове Макс не слышит, как он подходит. Он всё так же стоит, словно вкопанный, когда дверь распахивается, и внезапно — вот он. Вот он, во плоти. Макс моргает, не в силах поверить собственным глазам. Потому что перед ним Шарль. Привычный, живой, настоящий. В одной руке кубок, в другой бутылка шампанского. Он настолько явно опьянен своей победой, что это чувство буквально исходит от него, и даже здесь, на расстоянии меньше метра, он всё еще кажется не совсем реальным. Потому что, черт возьми, с него течет пот и шампанское — густыми струйками стекает по шее. От него разит этим запахом, ведь после подиума он промок насквозь, до самой кожи и костей, его комбинезон пропитался этим до нитки. На его лице всё еще видны следы, которые вдавила балаклава, словно он еще не до конца отделил себя от болида, еще не стал просто Шарлем — всё еще часть машины, всё еще часть Феррари. Макс любит подшучивать над тем, что Феррари в Италии — такая же религия, как католицизм, любит высмеивать все эти сравнения их predestinato с Иисусом Христом, сыном Божьим и сыном Феррари. Но он забыл, каково это на самом деле. Забыл, на что похожа Италия, когда их predestinato побеждает на родной земле. Забыл, почему Феррари это религия. Потому что вокруг него вибрирует эта ощутимая энергия. Кажется, будто Шарль сейчас не просто Шарль — будто он нечто большее, чем просто человек. Это настолько заметно, что Макс не совсем уверен, может ли он прикоснуться к нему. Не в плане «позволено ли», а в плане того, пройдет ли его рука сквозь эту ауру и нащупает кожу, или же наткнется на что-то совершенно иное. Макс не осознавал, насколько сильно всё это на него подействовало, пока глаза Шарля не принялись изучать его с ног до головы, задержавшись на паху. И, о боже — у Макса встал. И встал уже черт знает как давно, потому что есть что-то такое во всем этом. В голове у Макса настолько пусто, что он даже не задумывается о своих действиях. Он ничего не говорит, просто входит в личное пространство Шарля, в эту его излучающую силу ауру. Он просто падает на колени. — Ох, — выдыхает Шарль, опираясь спиной на закрытую дверь и глядя на Макса сверху вниз. Макс почти удивлен тем, что тот заговорил. Это обычный голос Шарля, который он слышит каждый день, но в нем появилось что-то еще, и это не просто хрипота от криков и празднований, а нечто большее. Макс не понимает, почему Шарль звучит немного удивленно, почему он выглядит таким ошарашенным из-за того, что Макс стоит перед ним на коленях и смотрит снизу вверх умоляющим взглядом, как будто может быть хоть одна причина, по которой Макс не должен этого делать. Впрочем, это длится недолго: внезапно плечи Шарля расслабляются, он отставляет в сторону кубок и шампанское, и на его губах играет та самая самодовольная улыбка, когда он произносит: — Ясно. И боже, это чертовски сексуально. Именно это эго, которое просыпается в нем после победы, заводит Макса больше всего — этот дерзкий изгиб губ, за которым виднеются зубы; момент, когда Шарль уже раздал все благодарности, выразил все почтения и теперь волен просто впитывать это, упиваться всем этим обожанием. Макс издает прерывистый выдох, глядя, как взгляд Шарля тяжелеет. Тот расстегивает липучку на воротнике и тянет вниз молнию. И пусть комбинезон сегодня черный, но огнеупорное белье под ним сплошной красный Феррари. Макс даже не осознает, что его рука просто зависла в воздухе в нерешительности, пока Шарль не заговаривает. — Можешь трогать. Особенность Монцы в том, что Шарль никуда не может пойти, чтобы его не окружила толпа. Это сплошное обожание: люди отчаянно тянутся к нему, чтобы хотя бы коснуться его одежды или края флага Феррари, накинутого на плечи, словно это прикосновение способно исцелить любую болезнь. Иногда кому-то удается ухватить край ткани, и Максу на мгновение становится страшно, что его затянут в этот неистовый хаос красного и желтого, и толпа поглотит его целиком. Но этого никогда не случается. Шарль кажется абсолютно неуязвимым, будто ничто не может пробиться сквозь ту первобытную энергию, что исходит от него, будто ничто и никто не может его коснуться. Но Макс опускает руку — прямо туда, к краю огнеупорки Феррари, где заканчивается красный и начинается Шарль, чуть ниже ткани, и Макс чувствует кожу. Потому что это Шарль, он настоящий, он здесь, и Макс может его касаться. И только Макс. Только Максу дозволено касаться. Только Макс может просунуть руку под всё это красное Феррари и найти то место, где Феррари встречается с Шарлем. Боже, Максу и так было тесно в собственном комбинезоне еще до того, как он взглянул на Шарля, но это просто смешно, как от одного лишь прикосновения к коже он начинает течь. Макс до сих пор не произнес ни слова, не вымолвил даже имени Шарля, всё работает слишком медленно, чтобы донести мысль из головы до языка. Его мозг едва справляется с базовыми функциями. Макс даже не думает, им движет чистый инстинкт, когда он подается головой вперед и лижет кожу Шарля. У Шарля перехватывает дыхание, и этот звук едва различим на фоне несмолкающего шума толпы снаружи. Макс издает беспомощный звук от того, какой он на вкус — пропитанный шампанским, соленый от пота, и что-то под всем этим, что является ничем иным, как чистым Шарлем. За спиной Шарля щелкает замок, когда он резко закрывает дверь, отсекая всё и всех в мире, кроме Макса и Шарля. — Скажи мне, — выдыхает Шарль, сбрасывая комбинезон с плеч так, что тот падает на бедра, и перехватывает край огнеупорки, чтобы задрать её выше и дать ему больше места. Макс отчаянно подползает на коленях чуть ближе и вспоминает, что у него свободна вторая рука, чтобы провести ею вверх по животу Шарля к ребрам и спине, чувствуя его, пытаясь притянуть ближе и попробовать больше. Макс не может издать ничего, кроме сбивчивого звука, прижавшись к животу Шарля, отчаянно хватаясь за кожу — больше, больше, больше. Он ничем не лучше неистового тифози в том, как он припадает губами к коже Шарля. — Скажи мне, почему у тебя встал еще до того, как я открыл дверь, — шепчет Шарль. — Шарль, — это первое, что говорит Макс. Мышечная память, чистый инстинкт, единственное, о чем Максу никогда не нужно думать, прежде чем это сорвется с его губ. — Скажи мне, что тебя так завело, малыш. Скажи мне, почему ты упал передо мной на колени прежде, чем я успел поздороваться. Макс издает стон в кожу Шарля, в голове всё кружится, он отчаянно пытается собрать осмысленное предложение. — Ты. — Что «я»? — Твоя победа, — отчаянно выдыхает Макс в кожу Шарля, глядя вверх из-под ресниц и видя, как Шарль ухмыляется ему сверху вниз. И, боже, он великолепен в этот момент. Ничего, кроме дерзости, ничего, кроме эго, ничего, кроме славы. Шарль издает какой-то сдавленный звук и, наконец, запускает руку в волосы Макса, прижимая его ближе к своей коже, будто Макс и так не ласкает её языком, отчаянно пытаясь получить больше. Эти поцелуи скорее работа языком, чем что-либо еще, когда он вылизывает ту тонкую дорожку волос, ведущую к тому, чего Макс хочет. — Я победил, — выдыхает Шарль, упиваясь этим моментом. — Ты победил, — повторяет Макс затуманенным голосом, едва отрывая рот от кожи ровно настолько, чтобы вытолкнуть слова, задыхаясь. — Ты победил, черт, ты победил. — Да, победил, да, — прерывисто соглашается Шарль, будто ему еще не надоело это повторять и не надоест еще много дней. Боже, Макс надеется, что он никогда не замолчит об этом. — L'ho vinta, ho vinto a Monza, in casa, я победил. — Шарль, — умоляет Макс, потому что эти интонации итальянского всю неделю слетали с губ Шарля, и тот знает, как это действует на Макса. Но Макс не уверен, думает ли Шарль об этом вообще или же его голова сейчас настолько полностью переключилась на Италию, что он даже не понимает, на каком языке говорит. — Тебе нравится, когда я побеждаю? — спрашивает Шарль, явно просто для того, чтобы услышать это от Макса. Макс беспомощно кивает, глядя на Шарля отчаянными глазами. Шарль смотрит на него сверху вниз с этой дикой искрой победы во взгляде, капля шампанского срывается с кончика его носа прямо на губу Макса, и тот слизывает её быстрым движением языка. — Да, — отчаянно говорит Макс, его руки дико дергают слои гоночного костюма Шарля в нескоординированной, едва осознанной, неистовой попытке просто снять их и получить Шарля. — Да. Да, Шарль, пожалуйста. — Cazzo, я обожаю побеждать, — выдыхает Шарль, сильнее сжимая руку в волосах Макса, чтобы заставить его сильнее запрокинуть голову, чтобы Шарль мог видеть его. Чтобы видел, насколько Макс без ума от него, когда Шарль такой, когда Шарль побеждает. Чтобы видел, как отчаянно Макс смотрит на него снизу вверх, умоляя, стоя на коленях в почтении лишь ради того, чтобы попробовать его на вкус — ничем не лучше любого другого там, снаружи, кто жаждет хотя бы прикосновения. — Скажи мне, что именно тебе в этом нравится? Что в этом такого возбуждающего, что ты уже течешь в своем комбинезоне до того, как я вообще тебе что-то дал? Скажи мне. — Всё, — выдыхает Макс. Он даже не соображает, что говорит, понятия не имеет, что сейчас сорвется с его губ и в чем он признается, ему плевать. — Просто всё. Шины — трасса была такой горячей, они должны были рассыпаться на куски к сорок пятому кругу, но ты дотянул их до самого конца. Радио — то, как ты сказал им оставить тебя в покое, потому что они больше не могли тебе помочь. Ты знал лучше. Толпа — они, черт возьми, такие громкие, они в отчаянии просто от того, что видят тебя. Они бы конечность себе отсекли, лишь бы коснуться тебя, они бы отдали что угодно за частичку тебя. — Да, это так, — соглашается Шарль. Он почти никогда не признает, насколько они все от него без ума, но сегодня в нем нет скромности. Он констатирует это как факт, ведь почему бы и нет, здесь нет места смирению, только истине. — Но я ведь не достанусь им, верно? — Нет, — выдыхает Макс и отчаянно дергает его одежду, но он слишком не в себе, чтобы чего-то добиться, руки цепляются за ткань, за черный, желтый и этот самый внутренний слой чистого красного, который является такой же частью Шарля, как и его дыхание. Шарль издает неодобрительный звук, видя бесполезные попытки Макса раздеть его. — Прекрати. Руки на бедра. Ты получишь это тогда, когда я скажу. Макс не спорит, он опускает руки, словно это был божественный приказ, потому что ничто не могло бы заставить его ослушаться Шарля прямо сейчас. Шарль дергает Макса за корни волос — безмолвный приказ оставаться там, где его поставили, — прежде чем отпустить и, наконец, стянуть слои одежды вниз и достать свой член. Его голос едва слышен за бесконечным ревом фанатов снаружи, заглушающим любой вообразимый звук. — Тебе это нравится, не так ли? Им не дано коснуться, не дано почувствовать, и им не дано попробовать на вкус. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет Макс, которого беспомощно тянет к члену Шарля, но тот снова перехватывает его за волосы прежде, чем он успевает дотянуться. — Посмотри на себя, сегодня ты даже не стесняешься, — прерывисто шепчет Шарль. И с чего бы Максу стесняться? Ему даже не стыдно, он всего лишь один из тысяч тех, кто упал бы перед Шарлем на колени. Потому что в Шарле есть что-то такое, ради чего стоит опуститься на колени; что-то, что стоит поклонения; что-то, чему стоит посвящать себя снова и снова. — Нет, — открыто признает Макс, тяжело дыша, исходя слюной и отчаянно лепеча. — Нет, не стесняюсь, с чего бы мне? Это ведь всё... Это всё... Шарль. — Весь Шарль, весь я, — выдыхает тот. Боже, его эго сейчас взлетело до небес, но Макс последний человек, который захотел бы приземлить его сегодня. Ну и что с того, что Шарль дерзок и уверен в своем праве на всё? Разве он не вправе получить всё, что пожелает, прямо сейчас? — Весь ты. Ты благодарил команду, Карлоса и всех остальных, но ты лгал. Никто из них не смог бы сделать так, чтобы это произошло на последних кругах. Это был только ты, только Шарль. Неудивительно, что они, черт возьми, боготворят тебя, и это так чертовски... черт, Шарль, пожалуйста. — Мне нравится, как ты говоришь «они», — произносит Шарль с усмешкой. Он всё еще не дает Максу желаемого, но Макс даже не может жаловаться, кто он такой, чтобы подвергать сомнению действия Шарля? Кто он такой, чтобы требовать больше того, что Шарль милостиво ему дает? — Как будто это не ты стоишь на коленях, умоляя о моем члене. — Я... Да. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Будто ты чем-то лучше любого из них. Посмотри на себя: ты в отчаянии, ты пускаешь слюни, хотя еще даже не попробовал его на вкус. — Пожалуйста. — Ты хочешь этого так же сильно, как они. Даже сильнее, чем они, верно? — Да, — без лишних слов признает Макс, потому что если он не может быть лучше их, он может быть гораздо хуже. — Да, Шарль, пожалуйста. — Но разница в том, что ты его получишь. — Да, — выдыхает Макс с благодарностью и лепечет: — Да, пожалуйста, пожалуйста, просто трахни мой рот, что угодно, что ты мне дашь, пожалуйста, спасибо, спасибо, пожалуйста. Макс видит Шарля лишь урывками — его веки трепещут, взгляд слишком затуманен, чтобы держать глаза открытыми. Но Шарль выглядит завороженным. Он смотрит на Макса так, словно сам до конца не верит, что это всё принадлежит ему; словно он не знал, что Макс поклоняется ему больше, чем любой тифози вообще способен; словно он не знал, что заслуживает этого. — Ты смотришь на меня так, будто я Бог, — шепчет Шарль. И Макс не понимает, почему они думают, что Шарль всего лишь их Иисус. Ведь он еще и святой дух, и кто он сегодня, если не бог? Макс просто выдыхает, без аргументов или отрицаний: — Да. Дыхание Шарля сбивается, рука в волосах Макса сжимается крепче, он вздрагивает. И, черт возьми, Макс не может сдержаться: он раздвигает бедра чуть шире, опускается перед Шарлем еще ниже и смотрит на него с чистым поклонением. — Открой рот, — говорит Шарль. Рот Макса открывается без колебаний. Он даже не закрывает глаза, он слишком далеко зашел, чтобы чувствовать в этом потребность, он просто не может перестать смотреть на Шарля. Шарль лишь мгновение смотрит в ответ, словно пытается запомнить, как Макс выглядит сейчас: на коленях, с открытым ртом, глядя на Шарля снизу вверх так, будто он нечто священное. А затем он, наконец, издает сдавленный стон и полностью насаживает Макса на свой член. Макс беспомощно стонет, насколько это возможно в таком положении, потому что нет ничего подобного этому, нет ничего похожего на его тяжесть на языке Макса, на то, как его размер заполняет каждый уголок рта, уходя прямо в горло; на его вкус — смесь пота, мускуса и шампанского, пропитавшего кожу даже здесь. Макс не может сдержать благодарный скулеж. — Блять, я обожаю побеждать, — тяжело дышит Шарль и откидывает голову к двери, обнажая длинные жилы на шее, кадык и бьющуюся жилку прямо под кожей, где, как знает Макс, течет его кровь — красная, красная, красная. Глаза Макса против его воли застилают слезы, он начинает жмуриться, и жаль терять Шарля из виду, но он не может держать их открытыми. Он вынужден сдаться и чувствовать только вкус, звук и само ощущение Шарля, которые остаются в отсутствие зрения. — И ты тоже это обожаешь, не так ли? — выдыхает Шарль, издавая прерывистый стон, когда Макс проводит языком по его нижней стороне, чтобы почувствовать больше вкуса, еще хоть немного больше. И Макс действительно это обожает. Настолько, что прямо сейчас, на коленях, с полным ртом, закрытыми глазами и пустой головой, он был бы совершенно счастлив никогда больше не побеждать, если бы только это длилось вечно. — Ты обожаешь это, ты обожаешь это так сильно, что был готов на всё еще до того, как увидел меня. Ты так от этого зависим. Макс издает утвердительный звук, обхватив губами головку, прежде чем Шарль снова заставляет его насадиться до самого конца. — Ты обожаешь эту энергию, обожаешь фанатов, обожаешь это поклонение. И Макс действительно обожает, потому что нет ничего, что сравнилось бы с тифози. Каких бы невозможных подвигов Макс ни достигал на своей домашней трассе, оранжевая армия никогда не сможет с этим сравниться. В этой неистовости домашних тифози есть нечто непревзойденное. Что-то настолько древнее, так глубоко укоренившееся в культуре этой страны, что это стало частью их крови. Эта преданность, это почитание, эта чистая религия вокруг Феррари и их избранного. — Ты обожаешь это, ты обожаешь это. Ты чувствуешь это в стенах? Чувствуешь, как всё это место дрожит? Макс скулит, когда Шарль снова упирается ему в горло, слюна стекает из уголков его рта, потому что он не может даже сглотнуть, его рот лишь открытая дыра для того, чтобы Шарль его трахал. И боже, Макс действительно это чувствует: земля дрожит под его коленями, кажется, будто всё это здание рухнет в любую секунду. Но Макс знает, что он в полной безопасности в руках Шарля. Шарль удерживает его, ведь они не могут коснуться его самого, и Шарль никогда не позволит им коснуться Макса. — Тебе нравится, как сильно они меня боготворят, потому что ты знаешь — никто не получит меня, кроме тебя. Макс настолько возбужден прямо в гоночном комбинезоне, что смазка наверняка уже просочилась сквозь ткань, но ему плевать. Ему плевать, потому что это правда: никто не получит этого, кроме Макса. — Они могут строить алтари и воздвигать святыни, они могут строить храмы во славу моего имени, но они никогда не получат этого, сколько бы ни молились, потому что это только для тебя. И они правы, когда говорят, что в Италии есть две религии, как бы Макс ни любил подшучивать над этим вскользь. Они правы, потому что это поклонение Феррари — нечто кощунственно похожее на их католицизм. Ведь в это воскресенье днем вся Италия не в церквях, они все здесь, кричат во славу Феррари, они все здесь, поклоняются Шарлю. — Не глотай, — выдыхает Шарль, и движения его бедер начинают терять ритм. Но разница между христианством и Феррари в том, что тело Христово для всей Италии, а перед этим таинством на коленях не стоит больше никто. Тело Шарля Леклера только для Макса. — Не глотай, малыш, — повторяет Шарль, его рука сжимается сильнее, бедра замирают, дыхание прерывается, а стон застревает в горле. И только Макс опускается на колени перед Шарлем и получает что-то взамен. Только Макс может поглотить его целиком и смотреть снизу вверх умоляющими, блестящими глазами пожалуйста, пока Шарль, наконец, не изливает это причастие прямо ему в рот. Есть что-то невероятно прекрасное в напряжении мышц Шарля, в изгибе его спины, в бешеном ритме пульсации яремной вены и приливе крови к сосудам. Есть что-то в том, как Шарль в этот момент одновременно и бог, и человек. Бог и человек в одном лице, и только Максу дано обладать обоими, только ему принадлежит он весь. Только Максу дано видеть, как он прогибается в спине и подается чуть глубже в его рот. Только Макс видит, как он запрокидывает голову, и его рот открывается в беззвучном стоне. Чистейшее, гедонистическое удовольствие. И только Макс видит, как он снова опускает голову, чтобы посмотреть на него своими глазами, полными жизни, настолько прекрасными, что неудивительно, почему его называют Христом. Разве может простой смертный быть настолько красив? Член Шарля наконец выскальзывает из его рта, мягкий и удовлетворенный, и как бы Максу ни не хотелось его отпускать, сегодня он не может ни на что жаловаться, благодарный за любую, даже самую крошечную частичку себя, которую Шарль готов ему отдать. Он даже не закрывает рот, находясь в слишком глубоком трансе, пока слюна и сперма не начинают стекать по его подбородку. Это кажется чем-то святотатственным, позволить этому пропасть зря, но Макс не может даже пошевелиться, потому что Шарль берет его лицо в свои ладони. Он смотрит на Макса с таким завороженным видом, что Максу остается только закрыть глаза и поддаться этому милостивому прикосновению. Пальцы Шарля лежат на щеке Макса, а большой палец скользит за губу, касаясь нижних зубов, чтобы разжать челюсть чуть шире, прежде чем он кладет палец Максу на язык. — La tua bellezza li supera tutti, — выдыхает Шарль на этом священном языке, и Макс понятия не имеет, что он говорит, но ему кажется, что ему и не положено этого знать. Макс даже не осознавал, что все это время не шевелил руками, пока не почувствовал, как собственные ногти впиваются в бедра, когда его член дергается от звука голоса Шарля. Шарль удерживает его в этом положении, пока свободной рукой тянется к бутылке шампанского, заполненной еще на четверть. Он прижимает ее к губам Макса, потому что вина здесь нет, а к телу обязательно должна прилагаться кровь. Макс не может получить лишь половину таинства, ему нужно все целиком. Шарль вливает напиток прямо ему в рот, шепча достаточно громко, чтобы его можно было услышать сквозь шум: — Глотай. И это священная смесь из спермы, слюны и победы, которая стекает по его подбородку, заливает переднюю часть комбинезона и капает на пол, потому что ее слишком много, когда Макс, и только Макс, наконец-то глотает Шарля. У Шарля перехватывает дыхание при виде него: Макс сидит на корточках, весь перепачканный, промокший и будто сам ставший податливым, как жидкость, и смотрит на Шарля с благоговением. Похоже, они оба в равной степени одурманены происходящим, потому что Шарль вздрагивает, когда кто-то громко стучит в дверь у него за спиной, словно он тоже на мгновение забыл, что в жизни существует что-то, кроме этого момента. У Макса немного кружится голова от осознания того, что у Шарля есть дела и обязанности, от которых он не может отвертеться даже благодаря своему божественному статусу в этой стране, ведь снаружи кто-то надрывается, выкликая его имя. — Макс? — спрашивает Шарль, глядя сверху вниз на то, в каком состоянии Макс находится у его ног. — Все в порядке, — отвечает Макс сорванным голосом, но он слишком заторможен, чтобы беспокоиться о том, как он звучит. — Ты можешь идти, мне больше ничего не нужно, я счастлив всему, что ты мне даешь. — О, малыш, — выдыхает Шарль, чуть сильнее сжимая руку в волосах Макса. — Боже, какой ты сейчас милый, ты совсем поплыл. Макс просто кивает. — Мне придется оставить тебя здесь, хорошо? Но я встречусь с тобой в отеле после всего и дам тебе еще, идет? Макс издает беспомощный, сдавленный звук и благодарно кивает. — Да. — Это займет не больше часа или двух, я обещаю. Ты сможешь сам выбраться отсюда и добраться до отеля, или мне позвать кого-то на помощь, чтобы тебя там не растоптали в этой толпе? — Я справлюсь, — отвечает Макс, прижимаясь к руке Шарля. Сейчас ему совершенно не хочется разговаривать с кем-то, кто не является Шарлем. — Иди празднуй, ты это заслужил. Не забудь свой кубок. — А, это ведь не совсем мой кубок, правда? — шепчет Шарль, ухмыляясь. Кажется, оргазм ничуть не сбил его эйфорию. Он снова приподнимает подбородок Макса, чтобы еще разок полюбоваться им, стоящим вот так на коленях. — Самое приятное в тебе то, что оригинал остается мне. Снаружи не утихает рев толпы, но Макс не может заставить себя окончательно вернуться в реальность и спорить, даже если бы захотел. В данный момент он вполне доволен тем, что может оставаться в этом состоянии, просто издать тихий жалобный звук и позволить всему этому случиться. Шарль собирается уходить, но на мгновение задерживается, чтобы снова взглянуть на Макса. Он тянет его вверх и наклоняется для поцелуя. Макс почти уверен, что хлеб и вино полагается благословлять перед тем, как проглотить. Но именно то, как Шарль поднимает его с корточек — приподнимает Макса лишь наполовину и сам склоняется на вторую половину, чтобы встретиться с ним посередине, — и делает это таинство священным. Это превращает его в нечто святое. Возможно, Макс просто не соображает сейчас ясно, но ему кажется, будто Шарль передает частичку этой божественности и ему тоже, словно он и Макса делает немного священным. А затем он уходит, оставляя Макса одного на коленях. Макс не знает, сколько он вот так просидел. Промокший, тяжело дышащий и мучительно возбужденный, стоя на коленях в пустой комнате, где каждый дюйм окрашен в красный, а сам Макс лишь одинокое синее пятно посреди всего этого. Ему даже не нужно зеркало, чтобы понимать, как он выглядит. След шампанского от подбородка до самой груди и живота, стекает прямо между ног. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем он наконец находит в себе силы подняться с колен. Он пытается вырваться из своего оцепенения ровно настолько, чтобы начать соображать. Он не смотрит в телефон, ему плевать, кто его ищет, плевать на послегоночный брифинг или последствия своего исчезновения, он просто знает, что ему нужно вернуться к Шарлю. Он не может выйти отсюда в таком виде: с этим пятном на комбинезоне, с присохшими у уголка рта спермой и слюной, и, что немаловажно, все еще с твердым как камень членом. Поэтому Макс дает себе секунду, вытирая рот рукавом и меряя комнату шагами, стараясь просто дышать. Наконец он прижимается лбом к стене, чтобы хоть немного остыть, и старается не думать о логотипе Феррари, красующемся на этой самой стене. Он пытается не думать о том, что прижимается лбом к Феррари, старается вообще ни о чем не думать, потому что у него, кажется, внезапно развилась полная неспособность смотреть на эмблему Феррари без того, чтобы его член не дергался. Макс ждет еще минуту, пока не чувствует в себе достаточно уверенности, чтобы взять себя в руки. Он стягивает испорченный комбинезон и ищет что-нибудь из вещей Шарля, чтобы переодеться, что не особо помогает ситуации в его нижнем белье, потому что в этой комнате нет ни одной футболки, которая не была бы чертовой футболкой Феррари. Он полагает, что знал это еще с того первого и единственного раза, когда Шарль убедил его позволить трахнуть себя в худи Феррари — он и тогда лгал самому себе, что больше этого не допустит. Учитывая, что Шарль обещал ему продолжение, Максу не особо хотелось окончательно выбираться из того блаженного состояния, в котором он находился. Он не хотел думать ни о чем другом из того, что произошло сегодня, он хотел думать только о Шарле, но он также не мог выйти отсюда с явным стояком. Наверное, оно и к лучшему, что Макс нашел футболку Феррари, по крайней мере, теперь он замаскирован. Он выдыхает остатки возбуждения и незаметно выскальзывает из здания Феррари. У Шарля не было ни единого шанса выбраться из собственного отеля на этих выходных, пока тифози следили за каждым его шагом, так что Макс решил не жертвовать сном и комфортом в своем отеле. Он приноровился тайком пробираться к Шарлю каждый раз, когда толпа снаружи редела. Так или иначе, ему все равно пришлось бы вернуться сюда за вещами, но пробраться сквозь это скопище людей кажется почти невозможным. У Макса уходит в три раза больше времени, чем положено, чтобы просто добраться до отеля, настолько плотно забиты улицы. И только сейчас он осознает: причина, по которой весь квартал вокруг отеля залит красным, в том, что Шарль уже вернулся. Из-за того, что Максу потребовалось чертовски много времени, чтобы просто прийти в себя, Шарль уже успел завершить все свои круги почета. Боже, Макс просто сходит с ума из-за всего этого. Макс порядком устал от пристального внимания в последнее время, потому что Зандворт и Монца шли один за другим, но сейчас он совсем не против этого, потому что, черт возьми, шум стоит просто оглушительный. Есть во всем этом нечто такое, о чем Макс не может перестать думать. Ему повезло, что он нашел ту футболку, потому что в чем угодно, кроме красного, он бы выделялся как бельмо на глазу, пока пробирался к отелю. Будь он в синем, его бы, наверное, просто сожрали и растоптали. К этому моменту команды уже стали свидетелями стольких едва не случившихся катастроф, что перестали спорить и просто делают каждому из них по запасному ключу от номеров друг друга. Так что охрана, к счастью, не задает Максу лишних вопросов, пока он проходит внутрь и поднимается в номер Шарля. Здание буквально дрожит от рева толпы, и Макс почти уверен, что оно рухнет под тяжестью всего этого обожания. Дверь за Максом тихо закрывается, замок отчетливо щелкает на месте. — Эй, почему ты не сказал, что гонка выдалась такой дерьмовой для тебя? — это первое, что говорит Шарль, и это звучит настолько обыденно, что Макс даже не сразу понимает смысл. — Ты в порядке? Максу требуется слишком много времени, чтобы осознать, о чем вообще сейчас говорит Шарль. Тот уже переоделся из комбинезона в свою футболку Феррари — спецвыпуск к сегодняшнему дню, она не красная, но Шарлю это и не нужно. Феррари сегодня отчетливо видна в каждом дюйме его тела, она у него в крови, а это достаточно красный цвет. Он еще не ходил в душ, и Макс очень, очень надеется, что это потому, что он предвидел, что душ ему понадобится уже после всего. Макс так благодарен, что Шарль не стал утруждать себя этим, ведь от него все еще пахнет потом, выдохшимся шампанским и победой. — Шарль, я не хочу обсуждать мою гонку прямо сейчас, — говорит Макс, и ему приходится немного повысить голос, чтобы его было слышно за шумом снаружи. Макс едва успел успокоиться после той сцены в комнате отдыха пилотов, но он уже наполовину возбужден. Шарль лишь мгновение смотрит на него. И это вовсе не секрет: к концу гоночного уик-энда Максу всегда приходится несладко. Они никогда не могут трахнуться по-человечески, как им хочется, вечно не хватает времени на что-то действительно стоящее. К тому же Макс не может нормально сосредоточиться, если чувствует Шарля в машине, так что с четверга по воскресенье всё ограничивается лишь руками и ртом, если вообще выпадает свободная минутка и остаются силы. Так что неудивительно, что Макс так взвинчен. — А, понимаю, — произносит Шарль, словно переключается. Он мгновенно сменяет обеспокоенную гримасу на то самое выражение лица, с которым оглядывает Макса с ног до головы своими всевидящими глазами. — Lo vuoi, eh? И что прикажете делать Максу, когда итальянская речь слетала с губ Шарля всю неделю, а сейчас буквально стекает с его языка? Когда Шарль только что выиграл невозможную гонку на дерьмовой машине на одном лишь чистом мастерстве? Когда целая страна скандирует его имя, но никто из них не может произнести его так, как Макс? Что ему делать? — Что? — выдыхает Макс, когда Шарль входит в его личное пространство. Он выглядит так, будто ждет ответа, но Макс понятия не имеет, о чем речь, потому что, сколько бы итальянских слов он ни пытался вспомнить, сейчас он окончательно поплыл. — Ты хочешь этого, правда? — переводит Шарль, выдыхая слова прямо в рот Максу, пока его рука скользит вверх по его футболке — всё это красное безумие Шарля на коже Макса. Шарль всегда такой: его эмоции подобны буре, он мгновенно переключается с беспокойства на этот великолепный экстаз победителя. Макс иногда забывает об этом, слишком привыкнув к повседневному Шарлю с его дурацкими выходками и непосредственностью, и перестает помнить об этой переменчивости, об этой чистой поэзии, из которой соткана его гоночная карьера. С ним всегда так: либо взлеты, либо падения, и почти никогда ничего посередине. Шарль просто чувствует всё слишком остро. Его падения это всегда глубокая яма: едкие замечания по радио, скорбные комментарии в интервью, перепалки на брифингах и слезы, когда он возвращается домой в объятия Макса. Но, боже, эти взлеты, это эго. — Ты хочешь, чтобы тебя трахнул их Principe di Monza, их Re d’Italia, их бог. И, блять, это самоуверенно, но Шарль прекрасно знает, что Максу это нравится. Они уяснили это еще в Монако, когда Шарль не успел даже вымолвить «привет», как Макс уже вцепился в него, обезумев от желания. Макс не знает, дело ли в том, что победы Феррари в этом сезоне такая редкость, что именно это делает их столь сладкими, или же в победах на домашних трассах есть что-то особенное. А может, во всем виновата некая пророческая суть этих двух побед, когда все остальные были упущены, именно она доводит Макса до такого безумия, что он даже не пытается защищаться. Дыхание Макса сбивается. — Да. Шарль издает короткий, сдавленный звук, будто до конца не может поверить, что Макс вот так просто признал это сегодня, словно он и так не знал, что это правда. Звук теряется во рту Макса, когда Шарль проникает внутрь языком. Макс буквально плавится, прижимаясь спиной к двери. Он не сопротивляется, лишь раскрывает рот, впуская Шарля. Макс думает, что он недостаточно ценит это: то, как он может просто целовать Шарля; то, что Шарль целует только его, и никого больше; что из всех людей в мире, которые любят его, Шарль хочет именно Макса. Ведь там, снаружи, тысячи людей, которые убили бы за одно лишь прикосновение к его губам, но никому из них никогда не почувствовать язык Шарля. Макс издает прерывистый стон, и Шарль ухмыляется прямо в поцелуй. Макс слишком занят попытками нащупать хоть что-то, за что можно ухватиться, пока Шарль ведет их назад. Он пытается уцепиться за ткань, за кожу, за всё, до чего может дотянуться, и ему плевать, куда Шарль его ведет. Он доверяет Шарлю, кто он такой, чтобы сомневаться в том, куда тот его ведет? Только когда колени касаются края кровати, Макс осознает, что его привели именно сюда. Он понимает: сейчас его будут трахать. Макс издает тоскливый звук, когда Шарль отстраняется, разрывая поцелуй, и еще один когда тот отходит, увеличивая расстояние между ними. Но он не жалуется и не спрашивает: он не чувствует за собой права даже подвергать действия Шарля сомнению. Шарль, впрочем, отвечает сам, без всяких расспросов: — Секунду, малыш, я никуда не ухожу. Макс не знает, куда деть себя, оставшись один посреди комнаты, пока Шарль идет к окнам. Он просто стоит и смотрит, как тот раздвигает шторы, впуская в номер золотистый свет заходящего солнца. Макс только пытается сообразить, зачем всё это, когда Шарль распахивает окна. Макс и подумать не мог, что шум может стать еще громче. — Я хочу их слышать, — говорит Шарль. — Пока буду тебя трахать. Макс издает такой звук, будто его ударили под дых, потому что блять. Этот гул, эта суматоха во славу Шарля — они оглушительны. Рев настолько нескончаемый и мощный, что долетает до самого верха здания и всё равно почти причиняет боль ушам. Кажется, на какую бы высоту ни возносили Шарля, молитвы всегда будут настигать его. Но в этом есть что-то особенное: они слишком высоко, чтобы кто-то, кроме Макса, мог видеть Шарля. — Думаю, ты тоже этого хочешь. Хочешь слышать, как их много. По сравнению с тем, что ты всего один. Шарль, вероятно, даже не замечает этого, возвращаясь в пространство Макса, но свет заходящего солнца буквально заливает его. Он окаймляет его золотом, подсвечивая растрепанные после победы волосы так, что их кончики кажутся золотыми нитями. Шарль, должно быть, и не догадывается, что вокруг него сияет нимб. Он так близко, что практически крадет воздух у Макса, но тот все равно тянется к нему и никак не может заставить себя коснуться кожи, ведь как можно положить руки на солнце Маранелло? Шарль не видит себя со стороны, поэтому между его бровей пролегает складка — он слегка озадачен и подталкивает Макса: — Ты можешь меня трогать. Шарль просто не знает, насколько он свят в этом свете, когда Макс берет его лицо в ладони. Он смотрит на Макса так, будто не совсем понимает, что тот видит и кем он сам является. Да и как он мог бы, ведь ни одно земное зеркало не способно отразить саму суть души Шарля. Но Шарль просто тянется к Максу в ответ, обхватывает его за талию, чтобы притянуть еще ближе к себе, словно и нет этого кольца света вокруг него, в которое Макс не смог бы войти без его помощи. — Пожалуйста, можно мне? — выдыхает Макс. В голове пусто, да и какая разница, о чем он умоляет, если Шарль и так видит, насколько он в отчаянии. — Пожалуйста, можно тебе что? — шепчет Шарль только для того, чтобы услышать это из уст Макса, ведь он и так всё знает. Ему тоже приходится повышать голос, чтобы Макс его услышал, даже здесь, когда они настолько близко, что делят один вдох на двоих. — Скажи мне, чего ты хочешь. — Я просто хочу... На колени перед тобой, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне. У Шарля перехватывает дыхание, и стон срывается с губ при звуке того, как Макс умоляет. Умоляет сделать это для него, умоляет о привилегии снова опуститься перед ним на колени. — На колени? — переспрашивает Шарль, задыхаясь, почти не веря своим ушам. — Снова? — Пожалуйста, — подтверждает Макс. Шарль издает низкий гортанный звук. Макс едва осознает свои действия, пока Шарль тянется вниз, задирая край футболки, чтобы расстегнуть его штаны и стянуть их вниз. У Макса едва хватает ресурсов мозга, чтобы сбросить кроссовки и выбраться из брюк, оставаясь в одной лишь футболке Феррари, принадлежащей Шарлю. — Хорошо. На колени на кровать, для меня. Макс не спорит. Он на мгновение подумывает попроситься на пол, чтобы быть еще ниже, но он здесь не для того, чтобы подвергать слова Шарля сомнению. Он безропотно следует туда, куда его ведут. Шарль забирается на кровать следом, и где-то на периферии сознания Макс отмечает, что Шарль тоже стоит на коленях. Но в голове у Макса слишком пусто, чтобы об этом думать: он на автомате приникает к простыням, как только Шарль тянет его за бедра на себя. — Боже, посмотри на себя, — шепчет Шарль. Его крепкая ладонь распластывается на спине Макса — прямо там, где красуется логотип Феррари, помечая Макса, словно клеймо. Лицо Макса уткнуто в простыни так глубоко, как только возможно, поэтому он не видит, когда Шарль берет смазку. Он понимает это только тогда, когда палец по всей длине скользит внутрь него. — Ты слышишь, что они говорят? — спрашивает Шарль, неумолимо толкаясь пальцем внутрь и наружу. — Можешь сказать мне, что они говорят? Мозг Макса настолько бесполезен, что ему требуется несколько секунд, чтобы осознать вопрос, и еще несколько чтобы прислушаться к шуму, пытаясь различить слова в этом хаосе. — Il Principe di Monza. У Шарля перехватывает дыхание, будто он не ожидал, что Макс произнесет это — словно Макс мог ослушаться хоть одного приказа, который Шарль даст ему сегодня. — И что это значит? — Принц Монцы, — выдавливает Макс, потому что Шарль уже поддразнивает его, прижимая второй палец к самому входу. Это одновременно слишком быстро и невыносимо медленно, и Макс хочет этого прямо сейчас. — Шарль. И Шарль благосклонно уступает, осторожно вводя второй палец внутрь. — Ты хоть представляешь, как звучит твой голос, когда ты говоришь по-итальянски? Макс понятия не имеет, как он звучит, и ему плевать, получается ли это сносно или ужасно. — Что еще они говорят, малыш, скажи мне, — подталкивает Шарль, намеренно обходя самую чувствительную точку Макса. Он знает: если дать Максу слишком много сейчас, тот не продержится и двух минут и кончит просто от осознания того, что в нем член Шарля. Хотя Макс и так на пределе. — Il Re d’Italia. Дыхание Шарля сбивается. — И что это значит? — Король Италии, — хнычет Макс, вцепляясь в простыни и зажмуриваясь от слепящего золотого света в комнате. — Послушай себя, ты звучишь идеально, — выдыхает Шарль. Макс едва слышит его из-за их рева, едва слышит самого себя, он скорее чувствует, чем слышит вибрации собственного голоса, когда Шарль вводит три пальца. — Лучше любого из них. Будь Макс в более вменяемом состоянии, это было бы слишком резко, но сегодня Шарль не смог бы причинить ему боль, даже если бы попытался, он слишком бесконечно милостив для этого. — Что еще они говорят, малыш, скажи мне, что они говорят, — приказывает Шарль. Его рука сжимает ткань футболки на спине Макса, комкая Феррари, красный и желтый цвета, пока смазка капает из Макса вокруг его трех пальцев. — Скажи мне. — Il predestinato, — выдыхает Макс. А затем чуть громче, чтобы Шарль услышал его сквозь этот несмолкаемый крик: — Il predestinato vince. — Господи, только послушай себя, — шепчет Шарль, вынимая пальцы. Макс не понимает, то ли он оплакивает их отсутствие, то ли сходит с ума от предвкушения члена Шарля, он просто знает, что издает какой-то нечленораздельный звук. — Шарль, — умоляет Макс. Он не знает, тянет ли Шарль время намеренно, смакуя момент, чтобы на него посмотреть, или просто тратит секунду на то, чтобы нанести смазку на себя. Макс не может открыть глаз, не слышит ничего, кроме криков, и он слишком не в себе, чтобы адекватно оценивать, сколько времени проходит между словами Шарля. — Знаешь, ты ведь всегда притворяешься, что тебе не нравится Феррари, что ты ненавидишь всё это безумие, тифози. Но ты такой маленький лжец, правда? Ты это обожаешь, — говорит Шарль, поглаживая логотип на спине Макса. И он прав, конечно. Шарль сегодня просто не мог бы солгать, а если бы и попытался, то сами его слова стали бы истиной лишь от того, что он их произнес. — Тебе ведь нравятся тифози, а? — продолжает он, подталкивая бедра Макса чуть шире, заставляя его спину прогнуться чуть сильнее, а голову еще глубже погрузиться в этот дурман. — Тебе нравятся эти вопли и крики, тебе нравится, как они меня любят... но только тебе я принадлежу, так ведь? — Да. Потому что больше всего ему нравится именно это: только Макса любят в ответ. — Ты единственный, кто может меня целовать, ты единственный, кто знает мой вкус, и ты единственный, в ком я буду внутри. Макс не может ответить ничем, кроме жалобного стона, потому что это последнее, что говорит Шарль, прежде чем толчком войти в него до самого упора, заполняя его до краев. — Ч-черт, — выдыхает Макс. — Блять, Шарль, блять, пожалуйста. Шарль не заставляет его ждать. Он убирает руку с логотипа Феррари и вместо этого запускает пальцы в волосы Макса, удерживая его на месте, пока он выходит и снова толкается внутрь — жестко, уверенно и совершенно неумолимо. Макс лишь тихо хнычет в простыни. — Ну же, chéri, не молчи, не прячь свои звуки, — журит его Шарль. Можно подумать, это не он сам мгновением ранее вжимал лицо Макса в кровать, прежде чем повернуть его набок, чтобы иметь возможность его слышать. Словно Макс сейчас достаточно вменяем, чтобы пытаться что-то скрыть, или вообще на это способен. — Я даже не слышу тебя из-за тифози. Ты ведь можешь звучать лучше них, правда? — Шарль, — умоляет Макс в промежутках между сдавленным стоном и всхлипом, когда член Шарля задевает его простату. — Знаешь, почему я уверен, что ты можешь лучше? Максу требуется слишком много времени, чтобы вспомнить, как произнести хотя бы пару слов. — Н-нет. Нет, почему? — Потому что я знаю, что они обожают меня, но никто не любит меня так сильно, как ты. Никто из них не падает передо мной на колени так, как ты. Никто не впускает меня в себя так, как ты. Никто не поклоняется мне так, как ты. И звук, который Макс издает в ответ на это, более чем достаточно громкий, чтобы его услышали поверх всех остальных. Потому что Шарль прав: они не любят его так. И Максу уже плевать, как звучит его голос, ведь он может быть громче всех тифози вместе взятых. Он должен быть громче, потому что он любит Шарля сильнее, чем все они. И они не умеют поклоняться ему правильно. Они все стоят там, внизу, потягивая руки вверх к Шарлю, но только Макс здесь — стоит на коленях, уткнувшись головой в белоснежные простыни, опустившись так низко, как только возможно. А Шарль над ним — именно там, где он и должен быть. И никто из них не может сделать это для Шарля. — Да. — И ты даже не можешь этого отрицать. Ты любишь меня сильнее, чем любой из них. — Да, да, люблю, пожалуйста, Шарль, пожалуйста, — умоляет Макс, сам не понимая, о чем просит, ведь Шарль и так дает ему всё и даже больше. Он не останавливается ни на секунду, едва давая Максу вздохнуть, продолжая в том же темпе. — Да, любишь. Черт, малыш, ну же, скажи это еще раз. Скажи это как они, скажи это лучше. Макс даже не знает, какую именно фразу тот просит, поэтому он выпаливает всё подряд, всё, что знает. Он уверен, что в его памяти есть и другие итальянские слова, но сейчас он не может вспомнить ничего, что не было бы хвалой Шарлю. — Il Principe di Monza. Il Re d’Italia. Il Predestinato. Il Predestinato vince. — Блять, как же хорошо, малыш. Повтори еще раз, скажи мне, кто победил. — Il Predestinato vince. — Да, малыш, еще раз, еще, еще, именно так. — Il Predestinato vince. Внезапно Шарль издает прерывистый стон, почти всхлип, и замирает. Макс едва в состоянии это осознать, не говоря уже о том, чтобы построить предложение и спросить, в чем дело. Шарль на мгновение останавливается, тяжело дыша. А затем он приподнимает Макса над простынями, так что они оказываются на одном уровне. Шарль всё еще тяжело дышит, и Макс слышит каждый его вдох, находясь так близко к его губам. Шарль начинает задирать край футболки Макса. От Макса сейчас мало толку: он лишь слегка помогает Шарлю, когда тот подталкивает его поднять руки, и стягивает с него всё это Феррари, оставляя его просто Максом. Он разворачивает Макса так, словно это Макс нечто священное, будто это не Шарль сегодня творил чудеса. Сознание Макса работает слишком медленно, чтобы осмыслить это: то, как нежно Шарль это делает, и что вообще происходит, когда Шарль вдруг спрашивает: — Макс, малыш, перевернешься? Макс просто кивает, потому что он не станет спорить с Шарлем. Тот на мгновение выходит из него и переворачивает, так что теперь Макс смотрит не вниз, а вверх. Шарль заставляет его обвить ногами свою талию, а руками плечи. Будто Шарль, как и любой бог, ценит почтение, но то, чего он на самом деле хочет от Макса, это любовь. Потому что ему не нужен Макс с заломленными руками и отведенным взглядом. Ему нужно, чтобы его видели, ему нужно, чтобы его касались. И теперь, когда Макс снова смотрит на него, смотрит на Шарля, его взгляд не менее благоговеен, чем взгляд Макса. Ведь каждый там, снаружи, способен увидеть в нем бога, но только Макс видит в нем Шарля. Только Максу поклоняются в ответ. И когда Шарль снова толкается внутрь, это происходит так нежно. То, как Шарль касается его, одновременно и свято, и по-человечески просто. Его дыхание на губах Макса, его ладонь, ласкающая лицо, и то, как он заполняет Макса — это в равной степени единение и тел, и душ. — Я люблю тебя, — выдыхает Шарль, и никакой шум в мире не смог бы скрыть эти слова, прошептанные прямо в ухо Максу. — Нет такого трофея, который сравнился бы с тобой, нет награды лучше тебя. Просто обладать тобой... Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Макс. — Я знаю. — Конечно, Шарль знает. — Я хочу, чтобы ты кончил, малыш. Кончи для меня. Макс и сам этого не заметил, слишком переполненный всем, что исходило от Шарля, чтобы осознать, что он уже на грани. Он просто кивает. Он и так уже был готов, но именно то, как Шарль переплетает свои пальцы с его пальцами, заставляет Макса всхлипнуть и выгнуться навстречу Шарлю в момент разрядки, словно чаша, переполнившаяся через край. Макс не знает, сделал ли Шарль это ради него или ради себя, потому что Шарль тоже кончает: его бедра беспомощно дергаются, а в рот Максу вырывается сдавленный выдох. Возможно, они оба нуждались в этом одинаково сильно, потому что Шарль сжимает его руку так же крепко, как Макс в ответ. — Скажи это еще раз? — просит Шарль. Экстаз еще не до конца отпустил их, и голос всё еще прерывается. На этот раз в его просьбе звучит уязвимое — нечто чуть более человеческое, чем всё, что исходило от него за весь день. Макс понимает: за всей этой божественностью скрывается всё тот же Шарль. Он настолько ошеломлен, что происходящее кажется ему едва ли реальным. Ему нужно что-то от Макса, что-то, что приземлит его и подтвердит, что всё это правда. Потому что, когда он парит на вершине триумфа, во всем этом божественном величии, ему нужен Макс, чтобы удерживать его привязанным к земле и позволять оставаться человеком. — Il predestinato vince. Шарль прижимается лбом ко лбу Макса. Их руки всё еще сцеплены, их дыхание — лишь общий поток воздуха между ними. Мир снаружи стал совершенно неслышным, остались только звуки их вдохов. Макс никогда в жизни не чувствовал себя настолько одухотворенным. — Amarti è come vincere all'infinito.