人間は誰もが罪を抱えている。

«Смерть существует не как противоположность жизни, а как её часть»

«Норвежский лес», Харуки Мураками

Ранняя весна заявила о себе тогда, когда обильные, но подтаявшие снеговые шапки начали медленно соскальзывать с разлапистых веток пышных сосен. С характерным чавкающим звуком они приземлялись на размокшую землю, разлетаясь по сторонам влажными сгустками грязно-серой массы. Зима в этом году выдалась обильная, вьюжная, не щадящая морозами. Такой даже в Хоккайдо и окрестностях уже давно не видели. Это и радовало, и заставляло напрячься, в основном физически, просто, чтобы банально не окоченеть в собственном доме и не умереть от голода. Но зато зимние праздники были снежными и пушистыми, такими, какими их привыкли видеть и ждать дети. Но зиме, как и всему остальному, свойственно кончаться. И вот наконец она начала отступать, давая дорогу яркой и тёплой весне. Во всяком случае, такой её обычно ожидают после затяжных зимних дней.   Сидя на холодном полу деревянной веранды, мальчик неотрывно наблюдал за тем, как периодически с громкими хлопками с цепких иголок кедра падали куски снега, отваливаясь от основной массы, накопившейся на деревьях за зиму. Они равномерно приземлялись то тут, то там, ошмётками разлетаясь по саду. Кое-где на каменистых дорожках ещё оставалась тонкая, но опасная наледь. Из-за неё мальчику было запрещено покидать пределы дома, дабы тот, играя на воздухе, не упал. Ему и на веранду-то нельзя было выходить, он выполз сюда тайком, пока няньки не видят. В силу его происхождения и принятого по факту рождения статуса, к нему были приставлены толпы воспитателей, следящих за каждым его шагом, так как родители, особенно мать, сильно переживали за жизнь и здоровье сына. По их мнению, он должен был вырасти крепким и сильным, дабы смочь занять место отца, когда тот по тем или иным причинам отойдёт от дел. Поэтому о его здоровье, в основном физическом, заботились так, как не заботились ни об одном члене императорской семьи в детстве. И, надо сказать, мальчику это порядком надоело уже в детстве. Естественно, когда ты маленький, тебе хочется играть и резвиться, бегать с другими ребятами и дурачиться на холоде зимы до посинения даже если ты сын самого высокопоставленного лица во всей Японии. В подобные развлечения также входили падения, зарабатывания ушибов и ссадин, ведь это нормально. Этого хочется человеку в том возрасте, в котором люди обычно именуются «непоседами». А он был лишён всего того, чем занимались обычные дети и был вынужден вместо весёлых игр со сверстниками ходить смирным шагом по саду и якобы наслаждаться видами, в которых он в силу возраста ничего не смыслит, когда по пятам за ним шли няньки, вздыхая неровно на каждый его чуть заторможенный шаг. И как же всё это тяготило. Даже фейерверки, устраиваемые по праздникам, ему запрещалось смотреть на улице вместе со всеми. Вместо прямого их созерцания он сидел за ширмой, наблюдая лишь яркие разноцветные пятна отражений на ней и слыша громкие хлопки, вперемешку с умеренно-радостными возгласами взрослых. И так во всём. Всю жизнь. Поэтому сейчас, сидя здесь, на свежем пропитанном хвоёй воздухе, он ценил каждую секунду своего пребывания тут, пока никто из присматривающих за ним не обнаружил пропажи. Вдыхая полной грудью ещё морозный, но уже весенний запах горного леса, мальчик закрыл глаза, выпуская пар изо рта. Ему даже холод не казался таким жутким, каким его описывали взрослые, предостерегавшие от выхода на улицу. Вечно они думают, что знают лучше, даже если несут полную чушь. Кто им сказал, что они правы? Он и сам прекрасно знает, что для него лучше всего. Тишину, наступившую ненадолго в усадьбе, нарушил приближавшийся к дверям веранды суетливый топот. Затем, двери с лязгом разъехались в стороны и на улицу выкатились обеспокоенные донельзя женщины. Заметив сидящего на досках мальчика, они тут же подлетели к нему и, окружив его с обеих сторон, залепетали: — Молодой господин, что же Вы тут делаете? Разве Вы не знаете, что Вам нельзя здесь находиться? — Почему Вы не сказали нам, что хотите куда-то отойти? Мы искали Вас по всему дому! — Господин, на улице страшный холод! Вы заболеете, если будете сидеть на полу! — Да, и нас за это выгонят отсюда. Вы же не хотите, чтобы мы уходили? «Этого не хотите только вы», – пронеслось в голове сообразительного мальчика, успев вклиниться между не прекращавшимся ни на секунду потоком несвязных восклицаний нянек. — Пойдёмте в дом, пожалуйста, — позвала наконец-то одна из них, хотя было дотронуться до плеча мальчика, но тут же опомнилась, отдёрнув руку. — Пойдёмте-пойдёмте, Вам надо отогреться. У Вас уже все губы синие! — запричитала вновь вторая, та, что была постарше, похлопав в ладоши в такт своим словам, давая понять ребёнку, что она сама устала ждать его решения на холоде. Тяжело вздохнув и оглядев обеих прислуг, мальчик нехотя поднялся на ноги и последовал в дом вслед за повеселевшими женщинами, которым удалось уговорить ребёнка вернуться в тепло раньше, чем его отсутствие заметит бдительная деловая мать. Взрослые опять всё решили за него. Просто потому, что они старше.                              ***   Очередная капля скатилась вниз и, отделившись от начавшей таять сосульки, упала в накопившуюся под ней за короткое время лужу. Капель старалась активно участвовать в жизни людей, привлекая к себе внимание путём стука по карнизам и сточным каналам. И ей таки удалось обратить на себя внимание как минимум одного человека, которому смерть как наскучила его собственная жизнь. До такой степени, что даже хаотичный стук капель по камням в саду казался занятнее всей его биографии, особенно той её части, что непосредственно была посвящена его прямым обязаностям. Вообще, Минхо любил наблюдать за природой. И на это не нужно было никаких причин, таких как, например, избегание рабочей рутины. Простого желания созерцать величественный размах её могущества было достаточно. Он часто мог позволить себе остановиться посреди сада, просто чтобы посмотреть, как ветер обдувает гигантский кедр. Как колышется на ветру его мощная копна иголок, как он сам весь заходится в странной пляске, становясь пластичным, словно гейша, увлечённая изящным танцем. Природа всегда завораживала, манила, интересовала. В ней молодой человек искал отдых, покой. Многие люди могли бы согласиться с ним, но никто никогда не смог бы в полной мере разделить его чувства и мысли, когда он наблюдал за чем-то диким и необузданным, не созданным руками человека. Чем-то, что, в самом деле, могло сворачивать горы и сворачивало их. Всё, что происходило с миром потому, что так захотел кто-то, но не человек, всегда привлекало больше, чем любое людское деяние. Люди скучны по своей натуре просто до тошноты, сколько бы они не пытались строить из себя великих гениев или бесстрашных героев. Да, он и сам человек. Он знал это прекрасно. И от того становилось ещё тяжелее. Осознавать, что ты не пышный лотос, плавно перекатывающийся с волны на волну на своей лодке-кувшинке, а бренный человек, вынужденный заниматься тем, чем его заставляют заниматься другие только из-за того, что они не придумали себе занятия получше. И сам он не смог. Он был таким же скучным и унылым созданием, и это вгоняло просто в адскую тоску. Уныние – один из семи грехов человеческих? Что ж, хорошо, что на христиан в его стране велась охота. Радовало только одно – Минхо тонет в этом болоте не один.   — Господин, — вырвал настойчивый оклик из мыслей, — Вы поставите подпись? Молодой человек дёрнулся и отвёл взгляд от окна. Осознав себя сидящим перед столом с разложенным на нём очередным занудным указом, который он должен подписать, молодой мужчина вздохнул и быстрым росчерком кисти оставил на пергаменте невнятную каракулю, означавшуюего согласие на новое распоряжение в сфере торговли. Или чего бы то ни было ещё. Он не вчитывался особо обычно. А стоило бы, наверное. Хотя бы ради того, чтобы в будущем избежать лишних проблем и их решения. Отложив кисть, Минхо выпрямился и взглянул на того, кто принёс ему эту бумагу на подпись: перед ним, нерешительно ссутулившись, и от того на контрасте с самим Минхо казавшись меньше мыши, сидел один из его советников. Их у него было множество, смысла запоминать каждого не было. Да и не сильно хотелось. Всё равно они все одинаково ничтожны. Мужчина же, наконец, поняв, что документ подписан, поспешил рывком забрать его со стола, аккуратно пряча, чтобы не смазать не успевшую досохнуть подпись. В помещении повисла тишина. Мужчины продолжали молча смотреть друг на друга, не понимая, чего ещё каждый из них хочет от другого. И хочет ли? Наконец, советник решился на вопрос: — С Вами всё в порядке? Вы выглядите немного нездорово… — Всё нормально, – отчеканил молодой человек, не меняя ни выражения лица, ни позы, ни размеренного отрешённого тона уж тем более. — Моё здоровье никого волновать не должно, тем более вас. Можете идти. Услышав заветную фразу, мужчина тихо поднялся с места и, поклонившись учтиво, отправился на выход. Не трудно было заметить даже при всей его выученной сдержанности, что он был готов сорваться на бег в любую секунду, если бы не правила приличия. Честно, Минхо и сам был не против устроить побег, скинув с себя все обязательства и полномочия, словно тяжкий груз, коими они, по сути, и являлись. Но на его плечах лежала слишком большая ответственность за государство, которую он не выбирал, и которая была настолько тяжела, что просто так и без чьей-либо помощи сбросить её с себя он был не в состоянии.   Молодой человек был рождён в семье в то время ещё здравствовавшего и способного вести государственные дела сёгуна. Его отец всю жизнь ждал наследника, который смог бы взять на себя его бремя, когда сам он уйдёт в отставку, и вот, наконец, дождался. Сам же Минхо по своей природе был обделён лидерскими качествами и рвением к власти. Настолько наплевательски он относился к своей будущей роли в государстве, что окружающие начинали перешёптываться, считая его приёмным ребёнком в семье сёгуна. И не мудрено. Оба его родителя, не только отец, были жадны до власти и возможности контролировать как судьбу целой страны, так и отдельных её жителей. Даже мать мальчика, которой по обычаям было положено кротко сидеть дома и вести хозяйство в замке, вклинивалась через мужа в дела, обязательно вставляя свою лепту по поводу того или иного распоряжения. И, как не странно, мужчина зачастую учитывал пожелания супруги. К слову, она и в замке была строга и требовательна, педантично следила за работой слуг, упиваясь той маленькой каплей власти, которая попала ей в руки после выхода замуж за сёгуна. В том числе, она глаз не сводила с сына и его нянек, которые должны были ловить каждый его вдох и оберегать от любого сквозняка. Женщина стремилась к максимальной защите мальчика, будучи гиперопекающей матерью, но при этом не участвовавшей в его жизни ни на грамм. С одной стороны, как представительнице именитого рода ей не было положено заниматься воспитанием сына напрямую, а с другой, она могла бы хоть иногда навещать его, как это опять же делали её коллеги статусом пониже, да и равные ей зачастую не чуждались этого. Но, к сожалению, её больше интересовало управление хозяйством, управление как таковое. Сам же сёгун, как и его жена, был с головой поглощён работой. Бытие главой государства, пускай и не официальным, было не самой лёгкой участью, даже если ты бесконечно рад и благодарен своему положению в обществе. Приходится постоянно решать какие-то вопросы, связанные напрямую с каждой из сфер деятельности страны, участвовать в советах, встречах, поездках. Дел было по горло и в их списке естественно не было свободного места для сына. Ему, как мужчине, вообще было не положено думать о подобном. Он и не стремился. К власти же он пришёл путём переворота и установления в стране нового порядка собственноручно. Изначально, будучи простым даймё, он разочаровался в политике государства, ведомой в то время императором, считая, что она лишь разрушает национальные дух и нравы Японии, забивая её на дно мировой арены. В свою очередь он видел будущее страны в её почти полной изоляции от внешнего мира, так как это, по его мнению, было единственным способом сохранить её национальную идентичность и уберечь её жителей от коварного влияния из вне. Таковым и было его первое решение, как только он смог привести страну в так называемый порядок после самоличного установления себя во главе государства. С тех пор границы Японии были наглухо закрыты почти что ото всех, кроме пары стран-союзниц. Всё-таки невозможно отгородиться от всего мира сразу как не старайся. Далее последовал целый ряд строгих реформ, с каждым новым постановлением ужесточавших внутренний уклад страны всё больше и больше. Сёгун целенаправленно шёл к жёсткой диктатуре, так как прекрасно понимал, что многие, если не все, его подчинённые не довольны насильственным захватом власти и закрытием границ уж тем более. Поэтому у мужчины больше не оставалось выбора, кроме как держать всех в ежовых рукавицах до последнего. Собственно, он был и не против. Это же он завещал и сыну, когда будучи при смерти, подозвал его к себе в покои. И этим же принципам следовал Минхо, став после смерти своего отца новым теневым правителем Японии. Естественно, ему не нравилось то, во что он был ввязан. Естественно, политика, ведомая до смерти отцом, его не устраивала. Но молодой человек просто не обладал правом выбирать свою судьбу. С другой стороны он, конечно, мог бы попробовать начать проводить обратные реформы, но послабления грозили очередным переворотом, сражаться с которым сил у него не было. Как и не было их в сущности и на нынешнее правление. Но так как простой жизнью ему жить не суждено, он старался держаться в седле до последнего хотя бы ради своей собственной жизни, которой он, пока ещё дорожил. А вести государственные дела за него всегда кому-нибудь найдётся.   Посидев ещё какое-то время за столом после ухода советника, Минхо всё же нашёл в себе силы подняться с места. За время долгого пребывания в одной и той же позе всё его тело затекло, а ноги и вовсе задеревенели. И пока в его кабинете не было посторонних, он мог позволить себе размяться и навернуть круг-другой по комнате. Проходя в очередной раз мимо окна, молодой человек кинул взгляд на улицу. За мутным стеклом располагалась небольшая часть сада, заворачивавшая в этот угол лишь парой карликовых сосен, по-пластунски раскинувшихся по голой земле. Ранней весной, когда снег только-только начинал сходить, а до первых ростков травы было ещё далеко, на фоне чёрных мокрых комьев растения выглядели даже благороднее, чем на фоне свежего постриженного газона. Но не сами сосны так привлекали внимание, как тот, кто пытался пристроиться на их ветках среди колючей зелени. Меж них озабоченно слонялась маленькая белая птичка, пытаясь нащупать наименее колкий участок. Синичка порхала от дерева к дереву, словно бабочка с цветка на цветок, скромно попискивая от неудобства. Наконец, сдавшись, она решительно развернулась и взмыла вверх, покидая пустынный промозглый сад. Увлёкшись метаниями птицы, Минхо не заметил, как замер около окна, вновь перестав двигаться. Опомнился он лишь когда синица скрылась из виду. Мотнув головой, он снова ощутил в ней странную тяжесть, как тогда, когда его в первый раз окликнул советник. Странное чувство от встряски растекалось по вискам, заставляя морщиться, массируя их пальцами. Да, с ним и правда происходило что-то неладное. Быть может, это простое переутомление, что было свойственно его роду деятельности, но он также не исключал, что болезненные ощущения могут вылиться во что похуже, чем простые головные боли и провалы в забытье на несколько минут. Его уже беспокоили головокружения ранее, возможно, эти симптомы – следующая стадия. С другой стороны это не имело никакого значения. У него и раньше бывали различные недуги, даже не смотря на то, что всё детство из него пытались сделать небожителя, не значит же это, что теперь на каждый чих надо немедленно бежать к врачу. Не так уж сильно подобные состояния ему и мешали, а значит надо просто продолжать работать. К нему вот-вот вновь нагрянет очередной назойливый с бумагой на подпись, а дальше – больше. Времени не было в сущности даже на то, чтобы вот так постоять у окна, но наплевать. На это у Минхо время всегда будет. И пусть весь мир смиренно подождёт.   И в основном все его дни проходили подобным образом. По уши в работе, причём, по мнению самого сёгуна, абсолютно бестолковой. И как ему казалось, так считал не он один, судя по поведению его подчинённых, но они в силу своего статуса не могли и пискнуть лишний раз в присутствии господина, ни то, что выразить своё недовольство. Ну и правильно, голова итак слишком сильно болит, чтобы ещё их жалобы выслушивать, пускай молчат и дальше. Всё равно он ничего не собирался делать со своим бытом. Как и с укладом в стране. Ему хватало и той скромной деятельности, которой он занимался ежедневно, большую часть обязанностей благополучно отдав в руки всё тех же советников. Поэтому теперь они приходили к нему лишь за подписями, и раз в месяц вызывали главу государства на заседания, на которых он украдкой клевал носом. Подобная рутина, как можно понять из описания, вполне соответствовала данной ей самолично Минхо характеристике. По большому счёту в такое состояние он привёл её собственноручно. Но с другой стороны постоянное варение в делах страны его тоже не привлекало, поэтому как будто бы и иного выбора не оставалось. А кроме государственных дел занятий у него особо и не было.   Очевидно, замуж выходят и женятся только для того, чтобы как-то скрасить своё естественное одиночество, что было свойственно каждому человеку. Вот и у Минхо была жена. Их объединили в «добровольный» союз практически сразу, как молодой человек занял место своего отца. Естественно, невесту он впервые увидел только во время самой свадебной церемонии, равно как и она его. Всё согласно обычаю. Будь он проклят. Естественно, в свете сложившихся обстоятельств, он и Джун друг друга не знали от слова совсем. У них не было общих тем для разговоров, общих воспоминаний, совместно принятых решений. Даже решение выйти друг за друга приняли не они. Да и не сильно на самом деле они горели желанием как-то объединяться. Сам факт замужества уже достаточно сильно тяготил обоих. Молодые люди не любили друг друга и не стремились исправлять это. Их вполне устраивало встречаться раз в день за совместными ужинами, которые они проводили в полной тишине и раз в месяц выбираться на совместную прогулку по парку, устраиваемую и то больше ради приличия. Джун была девушкой кроткой и замкнутой, но взгляд её всегда был обращён прямиком в душу. Одними лишь глазами она могла заставить стоящего перед ней пасть ниц и начать вымаливать прощение за все грехи человечества. Она не пользовалась намеренно своей пронзительной способностью практически никогда. Джун вообще редко выходила с кем-то на контакт. Став женой сёгуна, очевидно, в глубине души не желая ею быть, она большую часть времени проводила в своих покоях, переехав в противоположную часть замка. Подальше от мужа. Не то чтобы девушка ненавидела его лишь за то, что он её супруг или боялась его, нет. Минхо ни разу и пальцем её не тронул (буквально), они даже не разговаривали почти никогда. У неё не было причин относиться к нему отрицательно. Она, скорее, относилась к нему нейтрально. Стоически старалась терпеть его присутствие в своей жизни, насколько это возможно в её положении относиться вежливо к супругу. Внутри неё просто был адский холод по отношению к Минхо. Ни единого чувства. Просто голое ничто. И он не винил Джун. Он понимал её. Ведь ощущал всё то же самое глядя на неё в ответ, и это читалось в его собственных немного опечаленных глазах. Минхо был даже рад тому, что девушка живёт далеко от него и что он не тяготит её своим присутствием, пускай в своих покоях он появляется только на ночь. Как и не хотел сам видеть её рядом. И в этом желании не было ничего от ненависти. Обыкновенное равнодушие. От факта того, что он женат, ему было ни горячо, ни холодно. А вот окружающие начинали коситься в сторону скромной семьи сёгуна. Супруги жили вместе вот уже пять лет, а детей у них до сих пор не было. Минхо и Джун это никак не интересовало, а вот обществу будто бы становилось не по себе от их обледенелого сожительства. И отсутствия потомства, естественно. А как же наследник? Что будет с Японией, когда после Минхо некому будет взять на себя его обязанности? Народ переживал об очередном восстании. Минхо же сам не беспокоился об этом. В сущности, его вообще никак не волновало будущее страны, уж тем более после его ухода в мир иной. Да пусть хоть провалится ко всем чертям. Было, в сущности, также наплевать, как и на всё остальное. Поэтому они с Джун продолжали аккуратно избегать друг друга, прячась по разным концам огромного дворца.   Помимо Джун в жизни молодого мужчины была ещё пара людей, которых он периодически по мере необходимости подпускал к себе ближе, чем всех остальных окружающих. Список этот был невелик, но достаточно занятен. В число таких вот «избранных» входил сам верховный советник и по совместительству правая рука Минхо – Крис. Крис, как можно понять исходя из его имени, не являлся чистокровным японцем. Он полукровка. Его отец был родом откуда-то из Европы, загремев в Японию на торговом корабле. Роман с его матерью у мужчины был коротким, буквально в день длинной, но этого времени оказалось достаточно, чтобы в итоге на свет появился белокурый мальчик. И ещё во времена правления отца нынешнего сёгуна, то есть сравнительно недавно, такие как Крис подвергались активным гонениям. Полукровок недолюбливали за их «грязное» происхождение, их боялись за неестественные цвета глаз и оттенки волос. И светлые пряди Криса с рождения обрекли его на вечные мучительные скитания в страхе и боли. Обрекли бы, если бы он позволил судьбе так с собой распорядиться. Он по характеру оказался не из тех, кто забивается в угол и дрожит, боясь высунуть нос на поверхность. Крис был человеком целеустремлённым, амбициозным даже. И его бесконечные стремления, в конце концов, сначала прибили его к отцу Минхо в качестве простого мальчика на побегушках, а затем и к нему самому. Сам он плохо смыслил в делах государственных по собственному нежеланию в этом что-либо понимать, а в людей просто не хотел всматриваться, но тихая напористость Криса в своё время вынудила его обратить на парнишку внимание. А в дальнейшем тихо передать ему в руки управление страной, оставив за собой лишь скромные подписи на бумагах и безмолвное присутствие близь императора. И по началу многие конечно были недовольны решением сёгуна, пускай и не выказывали своё недовольство открыто. Но Крис своими достаточно грамотными распоряжениями быстро сумел переубедить окружающих. И всем вдруг стало как-то наплевать на историю его происхождения. А Минхо он дал шанс ещё раз удостовериться в том, что в своё время мужчина принял верное решение, о котором не пожалел ни разу и по сей день.   Крис и сейчас суетился в совете. Он был искренне увлечён политикой и её исходами, напрямую зависевшими от него по большей части в силу пассивности сёгуна. Поэтому пока Минхо более-менее спокойно отсиживался в своём кабинете, молодой мужчина решал вопросы государственной важности. И обычно они пересекались лишь на заседаниях, где Крис преданно послеживал за своим господином, встряхивая его аккуратно всякий раз, когда тот был готов вот-вот свалиться на бок в полудрёме. Поэтому для Минхо приход его правой руки к нему в кабинет был новостью. До сего дня Крису подобное в голову не приходило. Но, видимо, произошло что-то по-настоящему важное, раз советник принял такое решение.   Завидев ещё из противоположного конца коридора светлую копну волос, Минхо напрягся. — Добрый день, мой Господин, — с порога отвесил низкий поклон Крис. Тихо кивнув головой в ответ, Минхо окинул вошедшего встревоженным взглядом, замечая у того в руках подозрительный свёрток. Странно, обычно советник никогда не приносил документы на подписание лично. У него дел хватало, не было времени вдохнуть спокойно, не то что позволить себе спонтанную прогулку до кабинета сёгуна. — Что подвигло тебя на личный визит? — недоверчиво щурясь, поспешил узнать сёгун. Крис позволил себе лёгкую улыбку краем губ, хотя беспокойство никуда не делось с его лица. — Мой Господин… — неохотно начал он, приближаясь к столу и садясь напротив Минхо. — Я ни в коем случае не сомневаюсь в Вашей компетентности и не умаляю Вашего ума, но… Вы читали этот документ? Он скривил губы в виноватой улыбке, разворачивая перед Минхо бумагу, которая ещё совсем недавно покинула его кабинет с оставленной на ней свежей подписью его же рукой. Она всё же немного смазалась и выглядела теперь неопрятно, но мужчина хорошо запомнил её очертания и не перепутал бы её ни с какой иной. Окинув быстро взглядом лист, сёгун кивнул. — Вы уверены? — нервно сглатывая, уточнил Крис. Он вёл себя неестественно. Обычно, ему было не свойственно подобное волнение. Он обычно вообще не чуждался открытости в общении с сёгуном. Один из немногих, кто не боялся его. Но сегодня что-то заставило мужчину не на шутку понервничать. И Минхо напрягала смена в его настроении с каждой секундой всё сильнее. И понимая, что сейчас он соврал, ведь мужчина не читал ни разу этот документ как положено, он взял бумагу из руки советника и вчитался в корявые иероглифы. — Я пойму и приму любое Ваше решение, Вы, я надеюсь, прекрасно это знаете. Но этот указ, он… это диверсия. И тот, кто подсунул его Вам, скоро будет вычислен и строжайше наказан. С Вашего позволения, разумеется. Содержание подписанной ранее бумаги самим же Минхо гласило о том, что сёгун готов отказаться от своих полномочий и добровольно покинуть дворец уже сегодня. Невероятная точность и в то же время неграмотность построения формулировок. Видно было невооружённым глазом, что тот, кто составлял приказ, ничего не смыслит в бюрократии, но при этом неплохо понимает в оформлении документов, потому что поддельность бумаги выдавало лишь содержание. Удивительный контраст. В то же время исходя всё из того же документа можно сделать вывод о том, что его составитель сам не является членом совета, но его подельник – да. И что подельник этот прекрасно знает самого Минхо, его привычку не читать приносимое на подпись, слепо верить совету и наплевательски относиться к своей должности. Хитро. И опасно. Минхо саркастично хмыкнул, возвращая бумагу Крису. Осознание того, что он только что подписал, пришло к нему лишь сейчас. И надо же, всё это время мужчина спокойно сидел в кабинете, в то время как в стенах замка уже мог готовиться переворот. Повезло, что все подписанные им указы ещё раз проходят через Криса перед тем, как войти в силу. Видимо, те, кто стояли за всем этим, не думали, что верховный советник даже после подписи сёгуна тщательно проверяет содержание подписанного. Хорошо даже, что они не удостоверились проверить. — Нет смысла проводить обыск по всему замку, — озвучил сёгун свой вердикт. — Просто найдите того, кто последним покинул мой кабинет и его подельника. Этого будет достаточно. — Слушаюсь, мой Господин, — сидя поклонился Крис, комкая в руках ложный документ. — Всё будет выполнено в кратчайшие сроки… но позвольте задать Вам один вопрос. Минхо, заметно расслабившись, вопросительно посмотрел на советника. — Вы в порядке? Знаю, что это дело не приносит Вам никакого удовольствия и что Вы специально доверили всё мне, но в последнее время Вы слишком рассеяны. Это вынуждает меня беспокоиться о Вашем самочувствии. Ага, а вот, по всей видимости, и то, что вынуждало выражение глубочайшей тревоги проступать на лице Криса. Чувствуя очередной наплыв давления в висках, словно в такт словам советника, Минхо устало выдохнул: — Всё нормально, не стоит обо мне беспокоиться, — отмахнулся он, силясь не схватиться за больную голову в присутствие правой руки. — Занимайтесь спокойно своими обязанностями. С этими словами он слабо махнул рукой, давая Крису понять, что он может быть свободен. И когда тот наконец-то покинул кабинет, сёгун смог позволить себе дать слабину и сжать пальцами разбухшие по ощущениям от тупой боли височные доли. Минхо продолжал списывать головные боли на свою усталость, не прекращая отмахиваться от назойливых беспокойств со стороны окружающих. Хотя, обеспокоенность со стороны Криса он понять мог, пускай и не хотел признавать её правдивость. Будучи приближённым сёгуна, мужчина, очевидно, трясся за двоих – за статус теневого правителя, а заодно и за свой собственный, неразрывно связанный с положением Минхо. Поэтому для Криса любой чих сёгуна мог стать фатальным, потому что после окончания власти Минхо он незамедлительно отправится в отставку. И это ещё в лучшем случае. От такого знания о будущем своей правой руки молодому мужчине искренне делалось не по себе. Но, с другой стороны, не настолько, чтобы начать беспокоиться уже прямо сейчас, пока он ещё, как Минхо сам искренне считал, в полном здравии. Чего заранее переживать о неизбежном? Единственное, за что сейчас на самом деле стоило переживать, так это за предстоящую расправу над преступником. Заниматься организацией казни самолично сёгун, естественно, не планировал, но и просто присутствовать там ему не сильно хотелось. И тем не менее он был вынужден.                              ***   Смертная казнь в Японии тех лет – то ещё зрелище. Как и в других странах, наверное. Нет на свете такого места, где доставляет удовольствие наблюдать за публичным ритуальным убийством. Хотя Минхо не мог знать, так как никогда там не был. Но ситуацию в своей собственной стране он знал неплохо. Его присутствие на главной трибуне перед статуей Будды во время проведения казни, обычно, замечали издалека и довольно быстро. Ещё бы, фигуру, облачённую в чёрное, трудно не заметить на фоне развивающихся знамён с символикой именитого семейства. Рад он этому не был, но зато народ, запуганный и смущённый, не позволял себе ни пальцем в его сторону указать, ни шепнуть соседу какую-нибудь сплетню лишний раз. Они лишь молча косились в сторону трибун периодически, пока не начиналось наконец самое интересное. Рядом с Минхо неизменно и вполне ожидаемо стоял Крис. Он же обычно зачитывал приговор и он же давал команду палачу. Сёгуну же лишь оставалось прикрыть глаза и постараться абстрагироваться от ликующего воя толпы. Сегодняшнее зрелище обещало быть особенно масштабным, так как к казни приговорён был человек, планировавший ни много ни мало государственный переворот. Пожалуй, даже за убийство так жестоко не карали. И все, кто присутствовал на площадке из народа, уже были осведомлены об этом. Слухи разлетаются достаточно быстро, чтобы за полтора дня о происшествии во дворце было известно каждой глухонемой собаке в стране. Естественно, ни у кого и в мыслях не было винить в чуть было не случившемся сёгуна, даже если его по близости не было и быть не могло. Хотя бы потому, что твои слова могут услышать члены стражи, а дальше уже пеняй на себя. Тем не менее, громкий шёпот, доносившийся со всех сторон, не унимался. Голова итак была скупой на дельную мысль и соображалось плохо, так ещё и этот бесконечный гомон на нервы действовал. Минхо был человеком сдержанным и даже флегматичным в какой-то степени, но трудно сохранять спокойствие, когда в приступе очередной головной боли, ставшей практически постоянным спутником сёгуна, тебе нужно сидеть на трибуне и под монотонный гомон пытаться выглядеть внушительно. Прилично хотя бы. Да боже, когда уже выведут этого сумасшедшего? К слову, подельника диверсанта так и не нашли. Вероятно, просто плохо искали, но Крис отчитался накануне о том, что поиск был проведён чуть не по всей Японии, а пойманный лжесоветник, которого, кстати, Минхо правильно опознал, своего коллегу по заговору не сдал даже под пытками. Но наверное, если бы сдал, тот укокошил бы его ещё в камере, не дожидаясь суда. Есть у мужчины основания предполагать, что союзник его не такой же трусливый и тупой как тот, кто им попался. Почему-то не покидала его догадка о том, что заговорщик был хитрым и изворотливым, хорошо знавшем тех, с кем он имеет дело. Поэтому его даже стоило бояться. Стоило бы, вот только делать это будет не Минхо. Крис, осматривавший пристально собравшихся у статуи Будды, теперь же обратил внимание на сёгуна. Его насторожило, что сегодня он был особенно тихим, а когда мужчина посмотрел на него, то увидел, что Минхо ещё и глаза раньше времени закрыл. Обычно, он прикрывал их только на момент непосредственного приведения приговора в действие. Что же с ним сегодня? Крис начинал не на шутку беспокоиться. Состояние сёгуна, очевидно, ухудшалось, но не потащит же простой советник его к лекарю насильно? Поэтому лишь аккуратно склонившись к лицу мужчины, он хотел было задать ему очередной вопрос о его самочувствии нарочито обеспокоенным тоном, но Минхо опередил его: — Когда выведут преступника? — Уже скоро, Господин, — поклонился Крис, сглатывая. Сразу после его ответа раздалась мерная барабанная дробь, оповещавшая о начале церемонии казни. Услышав заветный стук, Минхо облегчённо выдохнул, а Крис поспешил оправиться. Прочищая горло, он схватил с подноса свиток с приговором и приготовился его озвучивать, пока конвой продолжал выстукивать заданный традиционный ритм. С противоположного конца арены потянулась неспешным маршем линия ещё одной партии конвоиров, которые всё время до своего появления сопровождали преступника в позорном показательном шествии по городу. Толпа наконец затихла, устремив свои любопытные взоры в сторону медленно выкатывавшейся повозки, на которой опустив голову и вжав её в плечи сидел закованный диверсант. Вид его был ещё более жалким, чем в тот момент, когда Минхо последний раз видел его у себя в кабинете. Что ж, это и не удивительно. Тяжело, наверное, выглядеть грозно, когда тебя с позором провезли через весь Токио и теперь ты на подъезде к многократно окровавленной плахе. Наконец, барабанная дробь затихла и все обратили своё внимание на Криса, в ожидании слов приговора. Поднял на него голову и обвиняемый. В глазах его читался ужас вперемешку с печалью и даже, о, какая наглость, мольбой, но жалости к нему никто не испытывал. И приговор прозвучал воистину устрашающе даже для тех, кого казнить не собирались, то есть для собравшихся зевак, для которых всё это показательное выступление и устраивалось. Для поучения, так сказать. Только вот всем наплевать на это было, и все приходили просто поглазеть и уши погреть. Преступления всё равно продолжались и будут продолжаться. А люди будут продолжать стекаться сюда, в окрестности Токио, чтобы получить свою очередную порцию сомнительного дофамина и пассивного адреналина. И когда Крис, надрывая голосовые связки так, чтобы его было отлично слышно с любого конца арены, закончил зачитывать обвинение, глаза преступника и вовсе чуть из орбит не вылетели, а толпа осуждающе загудела вновь. Конвоиры практически за шкирку выволокли диверсанта из телеги, пинками подталкивая его к плахе, около которой уже стоял наготове палач с заточенным мечом. Незадачливый революционер старался что-то кричать, докричаться, наверное, до сёгуна или его правой руки, но ничего у него не выходило. Крики его заглушал ропот толпы, а рот ему затыкали удары рукоятью меча по затылку. Наконец, голову мужчины уложили на плаху, прижимая его непокорное тело ногой к земле. Все замерли, привычно ожидая сигнала от Криса о том, что пора действовать. И он, скорее больше по привычке, чем из реальной необходимости, вновь склонился к Минхо, выпрашивая у него разрешения на то, чтобы подать знак. И Минхо привычно качнул головой, приоткрывая глаза. Любопытство подвигло его это сделать, но не любопытство перед лицом смерти, а иное. Крис отдал распоряжение, и блестящее лезвие со свистом разрезало воздух, врезаясь в податливую плоть и отсекая голову диверсанта от тела с быстротой и точностью, подобной хищной птице. С застывшей гримасой ужаса она отлетела в специальную приготовленную заранее корзину, а толпа разорвалась в радостных возгласах, возвещавших очередную победу добра над злом. И под эти ликования взгляд Минхо скользнул под трибуну, перед которой выстроились бесконечные по ощущениям конвоиры. В их рядах сегодня находился тот, кого быть там не должно. И Минхо смог найти его, выцепить из общей однотипной массы людей лицо, растянутое в ехидном оскале. Взгляд молодого мужчины устремлён был на место, где из обезглавленного тела сочилась кровь, но когда он почувствовал на себе заинтересованный взгляд сёгуна, глаза его с хитрым прищуром метнулись в сторону Минхо в ответ. Насмешливая улыбка никогда не исчезала с его лица. Особенно, когда он видел своего господина.                               ***   Хван Хёнджин был единственным человеком из того небольшого окружения Минхо, кто вызывал у него искренний интерес. Живой, человеческий. Такого впечатления на него, пожалуй, не производил доселе никто. Причин на это, казалось бы, можно найти множество, но мужчина всё никак не мог прийти к единому внятному решению, что же конкретно его так привлекало в этом заносчивом даймё, который, если так задуматься, ни у кого не должен был вызывать симпатий и вовсе.   Знакомство с Хёнджином у Минхо произошло спонтанно. Практически равносильно тому, как он познакомился с женой. Он был родным братом Джун, но так как она со своим мужем не общалась толком даже в день свадьбы, узнал он о том, кто она, из какой семьи и кто её родственники значительно позже. И, естественно, не от неё. И с Хёнджином он встретился только когда того представили сёгуну как незваного гостя во дворце, который всего лишь на всего желал навестить свою сестру, которая со дня свадьбы ни разу не покидала пределы замка, и соответственно не могла увидеться с братом. Очень мило, конечно, с его стороны, но Минхо пришлось поднапрячься, чтобы сначала выслушать оправдательную речь вскипевшего даймё, а затем, убедившись в том, что ему правда можно верить, отвести от молодого человека подозрения перед стражей. Но ещё в момент, когда он уверял двух амбалов с катанами наперевес в том, что Хёнджину можно верить, в голове его не унималась назойливая мысль о том, что эти уговоры не доставляют ему дискомфорта такого, какой, например, можно сравнить с присутствием в зале заседания совета. Мужчине будто бы самому хотелось, чтобы юного даймё как можно раньше отпустили, чтобы тот смог пройти в покои к своей сестре. Особенно сильно обострялось чувство странного интереса в те моменты, когда Минхо ловил на себе пристальный и озлобленный взгляд Хёнджина. Вероятно, пронзительные лисьи глаза – это семейная черта, но взгляд Джун никогда не цеплял Минхо так сильно, как это делал взгляд её брата. По началу, Хёнджин открыто недолюбливал Минхо. И это ещё одна отличительная особенность, выделявшая его среди целого ряда практически однотипных людей. И если Крис не боялся Минхо, но продолжал вести себя с ним обходительно, Хёнджин же не стремился скрывать своего недовольства или раздражения, говоря с ним прямо и достаточно грубо. И поначалу для сёгуна подобное поведение было непривычно-смущающим, злившим не на шутку, но позже он привык. И ему даже начала нравиться раскованность молодого человека. Неприятно, конечно, зато живо и ново. И откуда взялась эта неприязнь тоже понять можно. Брат, очевидно, стоял за Джун горой, и поэтому в её невольном муже видел врага, хотя на вредоносное поведение Минхо девушка ни разу не жаловалась. Но Хёнджину видимо хватало и того факта, что супруги расселились по разным концам замка. А значит, на то была причина, которую он мог и сам себе додумать. А затем что-то вдруг начало меняться. Напористый мужчина стал практически постоянным гостем в замке сёгуна, поэтому всё чаще стал наблюдать Минхо за его повседневной деятельностью. Они, конечно, всё ещё редко контактировали напрямую, но интерес мужчины рос от простого наблюдения за тихим правителем. Может быть, и даже, скорее всего, заинтересован он стал в Минхо по иной причине, но знать об этом может только он сам. В один из таких дней, когда Хёнджин в очередной раз пришёл в замок, чтобы навестить Джун, он застал Минхо за его любимым занятием. У него, надо сказать, хобби вообще не было, только прогулки по саду доставляли ему удовольствие, и то в исключительном одиночестве. И тогда он обыденно расхаживал вдоль кромки пруда с лотосами. Была, как и сейчас, ранняя весна, но так холодно как в этом году не было. Хёнджину почему-то нужно было пройти через сад, и он никак не ожидал застать в нём сёгуна в разгар рабочего дня, так ещё и в таком «романтичном»месте. Естественно, мужчину не могло не заинтересовать присутствие Минхо не в его кабинете, а у пруда с только-только набиравшими цвет лотосами. И, конечно же, он не мог упустить возможность его лишний раз подколоть.   — Добрый день, — громко поприветствовал он мужчину, тихо подойдя со спины. Испугавшись и пошатнувшись от неожиданности, Минхо рисковал свалиться в пруд, но ещё не растерявшие на тот момент силу ноги удержали его от падения. Обернувшись, он встретился с вопросительным взглядом Хёнджина, оценивающе осматривавшего его без всякого зазрения совести. — Добрый, — прокашлявшись, ответил Минхо. — Чем могу помочь? — Я не за помощью пришёл, — отрезал мужчина, усмехаясь и пожимая плечами. Пройдя чуть вперёд и поравнявшись с сёгуном, он встал на самый край пруда, переводя взгляд на нежные цветы, в которых он лично не видел никакой красоты. Или, во всяком случае, просто чего-то особенного. — Что ты здесь делаешь? В такое-то время. Ого, уже на «ты». Такой дерзости себе ещё никто не позволял, но у Минхо дар речи пропал, поэтому он не смог даже возмущённо хмыкнуть по своему обыкновению. С другой стороны, а не наплевать ли на эти бестолковые формальности? Наплевать. Вот и Хёнджину наплевать было на всякую субординацию. Что он и спешил продемонстрировать при каждой новой встрече с сёгуном, будто бы нарочно. Будто бы он ждал от мужчины какой-то особой реакции. А может, просто издевался. Кто знает, что у него на уме? Может быть, он был из тех, кто считает себя равным самому императору. Тогда это многое объясняло бы. — Разве я должен оправдываться перед тобой? — поспешил последовать примеру даймё Минхо, надменно вскидывая бровь. Лицо Хёнджина исказила едкая усмешка, практически оскал. Ещё немного, и верхние зубы начнут цепляться за нижнюю губу. Его фирменное выражение лица, можно сказать, его визитная карточка. Оно возникало по поводу и без, но мужчина активно им пользовался вне зависимости от ситуации. Не ясно, привычка то была, или простое неумение сдерживать эмоции, что, вообще-то, в их обществе порицалось, но у Минхо она поначалу вызывала смешанные впечатления. С одной стороны, выглядело жутко, неуместно, а с другой казалось даже… привлекательным? Очень странное чувство, аж холод шёл по хребту. — Разумно, — покосился в сторону собеседника Хёнджин. — Но всё же. Разве ты не при исполнении обязанностей? У тебя же наверняка множество дел. Ты же сёгун. На последнем слове молодой человек сделал особый акцент, игриво и нагло подняв брови. Будто бы вкладывал в него какой-то иной смысл, свой. Это намёк? И если да, то на что? Минхо нахмурился. Он ненавидел говорить о своей работе. Особенно, когда знал, что сказать, в сущности, ему было нечего. Ну, подписывает он эти указы несчастные, и что? Разве ж это работа. — Да, но я имею право на отдых. Я тоже человек, как не крути, — отмахнулся безэмоционально мужчина, вновь переводя глаза на розовевший пруд. — Да, бесспорно, но я привык думать, что ты из тех людей, что не поднимая головы решают государственные дела. Ведь их же много. А различные мероприятия, на которых надо присутствовать? А торжества? Что, разве на них тебе бывать не положено? Минхо скривился. Что, он пытается правду из него вытянуть? Джун ему разболтала или сам догадался? Скорее всего второе, ведь из Джун ещё попробуй вытяни что-нибудь. Но даже если так, то с чего ему так сдался Минхо и его обязанности сёгуна? Не всё ли равно, пускай он и даймё, на его повседневные заботы? Хитрый взгляд тем временем не выпускал из виду лица Минхо. В ожидании, пока тот выдумает очередную отговорку, Хёнджин замер, будто статуя, сложив руки на груди. Это немного пугало. Иногда Минхо задумывался, а человек ли перед ним вообще. — Да, не мало. Но мне кажется, что это не твоего ума дело. Я не прав? В ответ на гениальный, по мнению самого Минхо, пассаж, Хёнджин разразился громким смехом. Так шумно в саду не было даже летом, поэтому птицы, отдыхавшие на деревьях, от страха кинулись в рассыпную. Минхо же только отшатнулся от странного даймё. — А ты не промах, — подытожил Хёнджин, наконец, сходя с места. Приблизившись к собеседнику, он сначала ещё раз заглянул тому прямо в глаза, а затем без колебаний положил руку на плечо сёгуну. От такой наглости мужчина застыл, не в силах отвести изумлённого взгляда от ладони молодого человека, сжимавшей его руку. Никто и никогда в жизни не позволял себе касаться его, даже родные мать с отцом. Всем прекрасно было известно о том, что Минхо этого терпеть не мог. Да и не положено было. А этот мужчина так бесцеремонно позволяет себе подобное. — Прошу прощения за своё предшествовавшее поведение. Я не привык миндальничать с людьми. Но ты… ты заслуживаешь уважения больше, чем твой отец. В тебе что-то есть. Что ж, мне пора идти. Всего доброго, мой Господин. Не разрываемый ни на секунду зрительный контакт наконец-то прекратился. Хёнджин удалился с довольной ухмылкой, оставляя ошарашенного сёгуна наедине с исказившимся в его восприятии прудом. Что это было? Какой же он жуткий. От него так и веет чем-то загробным. И к чему был этот допрос, эта, можно сказать, проверка? Стойкое ощущение мерзких мурашек не покидало Минхо ещё долго. Даже дальнейшую прогулку пришлось отменить, так как впечатление от неё было полностью затуманено этим типом. Хёнджин не прекращал вызывать интерес и как-то манить к себе, но его жуткое нутро проступало, просвечивало сквозь приятную наружность. О каком уважении шла речь? И причём тут покойный отец Минхо? Как много вопросов и так мало ответов. Впервые, пожалуй, за всю жизнь молодой мужчина испытывает нечто подобное, проходит через настоящий мозговой штурм. Это и занимало, и настораживало. Чего ожидать от Хёнджина? Какие ещё сюрпризы общение с ним может преподнести? Минхо не знал, и знать не мог, но он обязательно ещё узнает. Узнает, ведь неведомые чары старшего брата Джун действовали на него сильнее, чем завораживал любой, даже самый живописный вид в его любимом саду.   С того странного разговора прошло много времени, но Хёнджин не перестал быть постоянным гостем дворца. Но он всё реже начал заглядывать к сестре и всё чаще наведывался к её некогда ненавистному для него самого мужу. Поначалу он просто расхаживал по саду, делая умело вид, что лишь наслаждается пением птиц, до коего дела ему не было никакого абсолютно. Сам же он при этом искусно следил за Минхо, пока тот уныло подписывал указы, сидя в своём кабинете. Естественно, вопреки всем его стараниям, он замечал следящего за ним мужчину. Сначала делал вид, правда, что не видит, лишь изредка позволяя себе следить за ним одними глазами, а затем, осмелев, стал смотреть открыто в ответ. И, судя по стремительно росшей улыбке Хёнджина всякий раз, когда их взгляды сталкивались, но только этого и ждал. И Минхо тоже улыбался ему, сдержанно и холодно, как он обычно это делал, но улыбался. Ему нравилась эта незатейливая игра, и он был рад коротать время за этими странными переглядками с даймё, который внезапно проникся к его персоне. Что-то в этом было. Что-то, от части, даже интимное.   Хёнджин был лучшим самураем, если не во всей Японии, то в Токио и его окрестностях точно. Он был искуснейшим мастером меча, во всяком случае, Минхо лучше него знать никого не доводилось. В повседневной жизни умение пользоваться оружием ему, конечно, было без надобности. Он даже в рядах императорской стражи не служил. Но, как любому даймё, ему полагалось уметь управляться с оружием. И он, очевидно, гордился и пользовался своим умением. Всегда ходил в специализированной, но стилизованной под повседневную носку, одежде и был при катане даже в стенах собственного поместья. Периодически, в основном ради чистой забавы и самолюбования, участвовал в разных самурайских поединках, которые, естественно, проходили подпольно. Они, вообще-то, были запрещены законом и, если прознают про твоё в них участие, могут жестоко покарать, но всем было наплевать. Наплевать было Хёнджину, на которого прибегали посмотреть юные девицы буквально со всего города, и которые, визжа, падали в обморок, глядя на то, как мастерки грациозно он сражается. Наплевать было и простым зевакам, которые приходили за зрелищем, и организаторам, которые неплохо зарабатывали на подобных мероприятиях, так как особо состоятельные зеваки делали ставки на бойцов. В общем, плевать было всем. И всем будет плевать ровно до тех пор, пока поединками, особенно теми, в которых участвует Хёнджин, увлечён сам сёгун. В силу своего положения сам Минхо не может показываться на них даже под прикрытием, но тяга к боям на мечах у него была с детства. Пожалуй, единственная активная деятельность, которая привлекала его. Правда, у него самого никогда не получалось управляться с катаной хотя бы приемлемо, что уж говорить про великое мастерство, которым овладел Хёнджин. Поэтому его мечтой по-прежнему оставалось хотя бы просто увидеть подобное вживую со стороны, как обычный зритель. И однажды Минхо даже хватило духу поделиться своей маленькой мечтой с Хёнджином, когда они в очередной раз встретились в саду под раскидистыми ветвями кедра.   — О, так ты интересуешься? — удивлённо-радостно поинтересовался мужчина, и когда получил в ответ положительный кивок, расцвёл ещё больше, — тогда я мог бы научить тебя драться. Это не так сложно, как кажется. Ого, так просто. Всего лишь надо было попросить. Минхо удивлённо округлил глаза, но затем быстро вновь опечаленно отвёл взгляд. — Нет, спасибо. Меня уже пытались научить в детстве, но толку от этого никакого не было. Я банально меч в руках удержать не могу, всё время на землю валится. Не думаю, что сейчас что-то изменится. — Ну, можно хотя бы попытаться, — достаточно мягко улыбнулся Хёнджин. — Да и потом, у тебя, наверное, учителя были так себе. Со мной ты точно меч в руках держать научишься. Он усмехнулся, хлопая сёгуна по плечу, а тот лишь нерешительно и немного глуповато улыбался в ответ. Всё равно, даже при всей уверенности Хёнджина в себе и своих педагогических способностях, ему слабо верилось в то, что у него когда-нибудь получится отразить даже самый лёгкий удар.   И, тем не менее, даймё сдержал своё обещание, которого, в общем-то, официально и не давал. В один из дней Хёнджин просто заявился во дворец с двумя катанами и первым делом, как только встретил Минхо, без лишних слов протянул ему одну из них. И поражённый до глубины души решительностью молодого мужчины Минхо сразу сообразил, к чему он клонит. Площадку для занятий на территории огромной резиденции найти не составило большого труда, поэтому уединённый участок позади пруда с лотосами послужил им завсегдатай убежищем от лишних любопытных глаз. А Хёнджин правда оказался неплохим учителем. В паре с ним сёгун даже начал чувствовать себя увереннее с тяжёлой катаной в руках, точные наставления мужчины помогали начать двигаться увереннее и раскрепощённее, а едкие замечания – стараться целиться ровнее. И вскоре у Минхо даже начало что-то получаться, чему он был несказанно рад.   — Твой удар наконец-то стал сильнее, — похвалил его в один из дней Хёнджин, отражая любительскую атаку. — У меня был хороший учитель, — усмехался Минхо, стирая пот со лба. Смех молодого самурая служил прекрасным аккомпанементом для последующих звонких ударов лезвий друг об друга. Минхо нравились эти ежедневные тренировки. Во-первых, они заставляли его двигаться, чего его телу не хватало больше всего, а во-вторых, это просто было интересно и даже оказалось очень увлекательно. Настолько, что иной раз даже расходиться не хотелось, было грустно просто убирать меч обратно в ножны. Надо же, его смогло что-то заинтересовать. Или кто-то. В сущности, это не так важно. Важно, что его мечта смогла наконец перестать быть просто мечтой. И так, всё это длилось ровно год. Целый год, пока Минхо не начал ощущать себя странно. Сначала просто неприятная слабость в теле мешала привычно двигаться, не то что тренироваться, а затем и тошнотворные головокружения добавились. И чем больше времени проходило, тем больше симптомов у него появлялось, и тем чаще непонятный недуг давал о себе знать. Следствием плохого самочувствия стала окончательная потеря интереса не то что к хобби, но и ко всей жизни в целом. И сначала Хёнджин не видел в резких изменениях в поведении сёгуна поводов отлынивать от занятий. Но когда во время очередной тренировки у Минхо пошла кровь из носа, пачкая девственное лезвие его доселе нетронутой ни разу ничьей плотью катаны, самурай всё же решил, что сейчас не лучшее время и попросил молодого мужчину оставить это дело на время. Но время – понятие растяжимое. Вот так и сошла на нет, не успевшая толком начатьсякарьера мастера меча Минхо. Благо, не сошло на нет общение с не переставшим интересовать его Хёнджином, который, вроде, не растерял своего интереса к персоне Минхо в ответ, за что мужчина в душе переживал гораздо больше.                               ***                                                                                   В подчинении у Минхо, как положено, находились все деревни Японии. А каждая деревня в свою очередь принадлежала какому-нибудь одному даймё, будучи отданной ему во владения за какие-нибудь заслуги перед государством. Вот и у Хёнджина была одна деревенька прибрана к рукам. Как он сам признавался, он её жизнью особо не интересуется и с её жителями контактирует крайне редко. Поэтому, естественно, он понятия не имел о том, как, чем и на что живут его подопечные. С тех пор, как его отец умер, жизнью деревни никто не интересовался вовсе, а уж её финансированием никто и никогда не занимался и подавно. Деревне же жилось туго, особенно последние вот уже пару лет. Урожай выходил практически негодным или его было мало, или не было никакого и вовсе, ремесленникам, как следствие, было нечего есть, от чего у них не было сил работать, торговать тоже было нечем и в итоге вся деревня загибается в нищете и голоде. Ужас охватывал её жителей, когда глядели они на то место, в котором внезапно оказались – из процветающего и плодородного поселения их родная земля превратилась в полумёртвый кусок бесполезной почвы. Деревня медленно, но верно вымирала, и никто не собирался помогать им в их свалившемся как снег на голову проклятии. У этого, как и у любого другого нормального поселения, был свой староста. Был он к тому моменту уже не молод, и когда разбушевался массовый голод, который отразился и на его семье в том числе, он быстро ослаб и вскоре вовсе не был в состоянии даже подняться со своего татами. Поэтому сил на то, чтобы разбираться как-то с проблемами его односельчан, как и со своими собственными, у него не было и подавно. Но у старосты были дети. И был среди них самый старший и крепкий сын, которому даже голод не смог подкосить ноги.   Джисону было больно и страшно наблюдать за тем, как вымирает его родной дом. Как гибнут невинные люди, которым банально не на что жить и они не знают, как выбраться из сложившейся кошмарной ситуации. Поэтому поначалу он старался как-то своими силами, в компании нескольких своих ровесников, которых парень собрал по всей деревне, справляться с этой напастью. Они помогали голодавшим: собирали для них еду, хлопотали за них по хозяйству, ходили торговать в город чем попало. Но вскоре и этого стало недостаточно. А затем небольшой отряд добровольцев стало выкашивать ровно также, как и остальных жителей. И в какой-то момент Джисон осознал, что вновь остался один. Он и сам ослаб, потерял приличное количество веса, но продолжал искать способы помочь родным местам. В первую очередь, разумеется, своей семье. Хотя бы ей. Парень искал помощи в соседних деревнях, но его отовсюду гнали. Иди, мол, мальчик куда подальше, своих проблем хватает. Сейчас, мол, у всех неурожай. Хотя Джисон знал прекрасно, что досталось только его деревне. Вот же свиньи лицемерные. Тогда он пошёл в город. Уж в большом Токио точно должен найтись тот, кто сможет помочь. Наивная деревенская душа. В шумном и жестоком Токио его не то что гнали, его не замечали вовсе. Все люди просто делали вид, что парня не существует, будто мухи назойливой. А там, где Джисона не игнорировали, он мог и получить за попрошайничество по первое число. И получал, не раз после своих многочисленных вылазок возвращаясь с разбитой губой. Как минимум. Всем плевать на захудалую вымирающую деревеньку. Кто бы мог подумать. У Джисона не было образования. Естественно. И писать он, соответственно, не умел. Но он стёр руку о рисовую бумагу, размазывая по ней корявые иероглифы, на слух, бормоча слова себе под нос, составляя многочисленные письма-обращения (крики о помощи) к Хёнджину. Разумеется, все они были неправильными и нечитабельными по сути. Да и рисовая бумага не самый прочный материал, так что многие из писем просто рассыпались, не успев дойти до адресата. Что уж говорить про уголь, который банально смазывался с непригодной для письма поверхности. Поэтому не удивительно и то, что дошедшее таки каким-то чудом до даймё попросту было проигнорировано. Как обычно. Наконец, когда у парня больше не осталось сил и идей, а руки его были готовы вот-вот опуститься окончательно, в голову ему пришла поистине сумасшедшая и слишком уж самонадеянная идея. Но с другой стороны, почему бы её не попробовать? Иного выбора у него всё равно нет, да и не известно вообще, сколько ещё рассветов ему удастся застать, так что терять было уже нечего.   Джисон отправился во дворец сёгуна. Он знал, что раньше, когда власть ещё принадлежала отцу нынешнего теневого правителя, его собственный отец периодически наведывался туда, когда дела деревни становились совсем плохи, как сейчас, например. И вроде даже ему удавалось чего-то добиться. Во всяком случае, деревня продолжала существовать, а он продолжал оттуда возвращаться целым и невредимым. Поэтому в груди Джисона ещё теплилась надежда на то, что он вернётся оттуда не с пустыми руками. И что вообще вернётся. До замка путь от деревни лежал длинный, но парень, наняв на последние деньги какую-то захудалую повозку, добрался до него сравнительно быстро, и дня пройти не успело. И вот, многочисленные ступени перед ним уходят вверх, а свободный проход к воротам преграждают грозные стражи в натянутых на глаза шлемах. Они, естественно, не собираются пропускать внутрь грязного деревенского мальчишку. И, как и все люди до этого, они просто профессионально игнорировали уже практические мольбы парня пустить его поговорить с сёгуном. Наверное, они не шелохнулись бы, даже если бы он встал на колени и разрыдался прямо перед ними, или если бы его ослабшие ноги подкосились от длительного отсутствия нормальной пищи и он отдал концы прямо здесь. Поэтому, когда Джисону надоело стелиться перед неприступными стражами, он решил, что самым действенным способом обратить на себя внимание правителя будет поднятие шума во дворце. И, недолго думая, он прямо у них на глазах перемахнул через забор. На этот рывок он потратил, как ему показалось, свои последние силы, так что бежать от погони он не смог. Да и не хотел. На самом деле, его нехитрый план заключался именно в том, чтобы оказаться пойманным. И он своего добился. Джисон был без понятия, как до этого его отец попадал во дворец, но как бы то ни было, его собственный план сработал на ура.   Провинившегося юношу швырнули на удивительно гладкий и блестящий, а что самое невероятное, деревянный пол. Падать на него, конечно, было больно, но такой роскоши Джисон в жизни не видел. Как не сложно было догадаться, его привели, а вернее притащили в кабинет самого сёгуна. Именно это ему и было нужно. В кабинете было тихо. Стража продолжала стоять позади парня, но даже она старалась вести себя как можно тише. Джисон встал на ноги и только тогда смог наконец увидеть того, к кому так стремился попасть – в противоположном конце кабинета сидел молодой мужчина, без особого интереса смотревший на своего нагловатого подданного. Затем, вяло махнув рукой, он, вероятно, приказал страже удалиться, после чего позади Джисона раздались характерные удаляющиеся тяжёлые шаги. Вновь повисла гробовая тишина. Только печальное завывание ветра за окном нарушало её. Молодой сёгун, устав ждать инициативы от впавшего в ступор Джисона, устало выдохнул: — Кто ты такой? И зачем нарушил покой в моём доме? Парень потупил взгляд во всё тот же идеальный пол. В его голове действие плана оканчивалось на входе во дворец. О дальнейшем он не успел подумать. Поэтому в голове сейчас была звенящая пустота, из которой ему нужно было составить внятный ответ, пока его не отправили на плаху. — Я… меня зовут Хан Джисон, — начал он, стараясь выглядеть и звучать уверенно и внушительно, — и я пришёл просить Вашей помощи. Вспомнив внезапно о правилах приличия, молодой человек переломился надвое в резком и чересчур низком поклоне, чуть не ударяясь головой о собственные колени. Застыв в этой неудобной позе, он ждал ответной реакции. — Помощи? — явно кривя губы, что можно было понять по его слегка искажённой речи, переспросил, оживившись, сёгун. Его, очевидно, возмутила эта просьба, о чём он тут же поспешил сообщить: — Что за наглость? По хребту Джисона пробежали мурашки. Вероятно, он не то что помощи не получит, но ещё и без головы сегодня останется. Что ж, было ожидаемо. Правда, правитель звучал как-то неубедительно. Будто бы его возмущение было чистой формальностью. Просто, потому что ему положено себя так вести и так реагировать. Потому что от него ждут подобного, в том числе и сам Джисон. Поэтому осознание этого придало парню немного уверенности в себе и он поспешил продолжить: — Да. Моя деревня гибнет. У нас уже который год неурожай. Людям нечего есть, они падают замертво прямо на улицах, — разгибаясь, затараторил Джисон. — Нам очень нужна Ваша помощь. Нашему даймё нет никакого дела до голода в деревне. Я не знаю, чем сам он питается и на какие деньги живёт, но, видимо справляется он прекрасно и без прибыли деревни. Поэтому я пришёл к Вам. Я бы не пришёл просто так. Пожалуйста, помогите нам. Хотя бы до того времени, пока рост посевов снова не наладится. Под конец своей речи парень уже и правда был готов упасть на колени и биться лбом об пол, лишь бы сёгун к нему прислушался. Лишь бы в нём взыграла совесть. Лишь бы и ему тоже не было всё равно. Потому что, если честно, он не выглядел как тот, кто пошлёт парня куда подальше. Во всяком случае, собственное нутро ему так подсказывало. А интуиция редко подводила Джисона. Молодой мужчина задумался. Да о чём тут можно задуматься, когда перед тобой в мольбе приклоняется еле стоящий на ногах ещё совсем юный человек, чей живот скоро приклеится к позвоночнику? Джисон сжал кулаки, впиваясь ногтями себе в ладони, сосредоточенно выжидая, пока мужчина даст свой ответ. — Кто ваш даймё? — решил поинтересоваться сёгун. У Джисона глаз дёрнулся. — Наш даймё? Хван Хёнджин. Может быть, это имя скажет Вам о чём-нибудь. Парню уже было абсолютно всё равно на то, что с ним будет в дальнейшем. Он понял, что вести себя прилично у него просто уже не было сил и терпения, а странные реакции сёгуна начинали выводить его из себя. Поэтому мысленно он дал себе право говорить всё как он пожелает. — Ох, Хёнджин… да, это имя говорит мне кое о чём, — как-то странно стушевался сёгун, прикрывая рот рукой. — Что ж, это не новость. Но я поражён твоей смелостью, вот так заявиться сюда не каждому духу хватит. Хорошо, ваша деревня получит моё покровительство на некоторое время. Я сегодня же распоряжусь о том, чтобы вас снабдили всем необходимым. Теперь можешь идти. Ого, неужели получилось? Джисон ушам своим не поверил. Вот только, погодите,… что значит «это не новость»? — Извините, — нерешительно подал он понизившийся до хрипоты голос. — Вы знали о том, что себе позволял этот даймё и ничего с этим не сделали? Сёгун вскинул бровь, исподлобья глядя на дерзкого деревенского парня. — А что я, по-твоему, должен был сделать? — Ну, не знаю, — усмехнулся Джисон, чувствуя лёгкое головокружение, — поговорить с ним хотя бы? Сделать так, чтобы моя семья, как и стони других, не голодала по его вине? Мужчина потихоньку начинал выходить из себя. Надо же, всю его прежнюю флегматичность как рукой сняло. — Юноша, ты слишком много себе позволяешь. Ты итак своей просьбой переходишь все мыслимые границы приличия. Я же уже пообещал вам свою помощь, чем ты недоволен теперь? — Вашим равнодушием… — только и смог произнести на выдохе Джисон, прежде чем ноги его внезапно подкосились и он с грохотом свалился на пол.   Очнувшись, Джисон нашёл себя в каком-то странном и тёмном помещении, где пахло сыростью и единственным источником освещения являлось окно под потолком, и то оказалось перегорожено какими-то толстыми прутьями. Попытавшись подняться с жёсткой койки, парень чуть не смахнул рукой стоявший рядом поднос, полный еды. От увиденного у него в глазах помутилось, такого количества съестного он не видел, наверное, с рождения, что уж говорить о последней паре лет. Но затем, когда сознание и самообладание стали потихоньку возвращаться к нему, до Джисона дошло, что он очнулся в темнице. Вот чёрт, всё-таки чересчур острый язык до добра его не довёл. — Проснулся? — раздался над головой знакомый голос. Дёрнувшись и резко повернувшись на звук, да так, что аж голова закружилась, парень увидел стоявшего по ту сторону деревянных прутьев сёгуна. Надо же, собственной персоной к камерам спуститься соизволил. Игнорируя его вопрос, Джисон лишь зло косился на него. — Посидишь здесь денёк, — усмехнулся строптивости деревенского парнишки мужчина, — гладишь, одумаешься. Заодно поешь и сил наберёшься. Он кивнул головой в сторону подноса. И что, интересно, его так веселит? — Что с деревней? — облизывая пересохшие губы, решился уточнить Джисон. — От твоего отца пришло целое полотно благодарности. Думаю, что теперь ты в своей деревне подобие национального героя. Джисон, поняв, что сёгун исполнил своё обещание, облегчённо выдохнул. Молодой мужчина же вновь загадочно ухмыльнулся, пожав плечами. Он уже собирался покидать подвалы темниц, но удивительно крепкая хватка за рукав его остановила. — Спасибо Вам большое, — практически одними губами прошептал Джисон, выпуская шёлковую ткань из пальцев. — Да не за что. Странно слышать подобное от человека, сидящего за решёткой. — Странно получать помощь от человека, сидящего в замке.   Родная деревня Джисона и правда обрела второе дыхание. Наконец-то у её жителей в свободном доступе появилась свежая еда, и они перестали гибнуть от тошнотворного голода. Сам же парень, как и пообещал ему странный сёгун, отсидев день за решёткой, вернулся домой и взаправду обнаружил, что обрёл там некую славу. Ещё бы, ведь если бы не его инициатива и нескончаемый запас сил, все так и продолжали бы мучиться в агонии. Но он не кичился своим новым статусом старосты деревни, вполне, между прочим, заслуженным. Он не зазнавался и продолжал жить обычной жизнью деревенского парня, к которой всего лишь на всего добавилась пара новых обязанностей.   Спустя пару месяцев деревня вновь окрепла. Посевы снова начали распложаться и давать пригодный, обильный урожай, о котором здесь и мечтать забыли. Её жители, что смогли тогда пережить массовую невольную голодовку, тоже обрели силы, наверстав упущенное. Помощь сердобольного сёгуна пошла поселенью на пользу и деревня вновь, как в былые времена, расцвела и даже немного обогатилась. Джисон тоже окреп, возмужал даже. Конечно, возложенные на него обязанности пошли ему на пользу, пускай и давались поначалу тяжело. Но он не смел жаловаться. Чувствуя свой долг перед родными местами, он старался исправно справляться со своей новой ролью и у него это прекрасно получалось. Во всяком случае, в открытую на него никто не смел жаловаться. Но чувство долга он испытывал не только перед односельчанами. На душе до сих пор периодически скреблись кошки от того, что на помощь от сёгуна его единственной благодарностью послужило сухое «спасибо» из-за прутьев камеры. Ему казалось, что он должен как-то по-настоящему отблагодарить своего, в сущности, спасителя. И он не придумал способа лучше, чем вновь заявиться во дворец.   Честно, Джисон был уверен в том, что за те несколько месяцев во дворце о нём закономерно все забыли и что сейчас ему вновь придётся выпрашивать себе доступ к покоям сёгуна. И каково же было его удивление, когда приблизившись к до боли в рёбрах знакомым воротам, он увидел, как стража расступилась перед ним, без колебаний пропуская внутрь. Неизвестно, что послужило тому причиной, окрепшее до внушительности тело парня или его несменное светло-голубое хаори, которое они умудрились запомнить, но проходя мимо вооружённых мужчин, он впечатлёно присвистнул, одаривая их насмешливым взглядом. Территория дворца была поистине громадной. До кабинета сёгуна идти пришлось прилично и на середине пути парень даже начал переживать, что заблудился, но завидев в один момент из противоположного конца коридора знакомые очертания, успокоился и воодушевлённо вновь пошагал вперёд.   — Добрый день, Господин! — с порога поприветствовал юноша сёгуна, учтиво кланяясь ему. На лице его в этот раз была не гримаса боли и тревоги, а играла яркая улыбка и в лучах весеннего солнца отливала румянцем чуть загорелая кожа. Вид его был здоровым и бодрым, и он даже был рад, к своему удивлению, видеть теневого правителя. Тот же, в свою очередь, не ожидая, естественно, вновь встретить давнего знакомого, ошалело уставился на него и его занятную ношу. — Добрый? — с вопросительной интонацией неуверенно ответил молодой мужчина, продолжая окидывать взглядом вошедшего. Джисон же, сменяя улыбку на серьёзную озадаченность на своём лице, рассматривал собеседника в ответ. С их последней встречи в его чертах что-то изменилось и изменилось явно не в лучшую сторону: щёки мужчины впали, заостряя его внешность до смертельной, кожа побледнела, а область вокруг глаз покрылась тёмнотой венозных кругов. От одного только вида сёгуна Джисону сделалось как-то не по себе, и он даже позволил себе сделать пару шагов вперёд. Сёгун же, заметив, что молчание порядком затянулось, поспешил его нарушить вновь: — Чем я, э-э, могу быть полезен? — поинтересовался он, откладывая кисть на подставку. — С Вами всё в порядке? — не выдержав, задал не дающий покоя вопрос Джисон. Мужчина пару раз рассеяно похлопал глазами, обдумывая спрошенное. — Да, естественно, что за вопрос? — искренне возмущаясь напористости деревенщины, возразил он. Ему уже успели порядком надоесть эти бесконечные вопросы о его здоровье, тем более было странно слышать их от этого странноватого и слишком уверенного в себе парня. — Ты пришёл только за тем, чтобы о моём здоровье поинтересоваться? Джисон качнул головой. — Нет. Я пришёл отдать Вам это, — он поставил перед столом сёгуна свою ношу, коей была корзина, полная спелых фруктов и овощей. — Это от всей деревни. Мы благодарим Вас за Вашу помощь, без неё мы бы не справились. Примите, пожалуйста, этот скромный дар. «Скромный?», – пронеслось в голове мужчины, – «Да ты будто сарай с припасами на чёрный день обнёс!» — Эм, спасибо? — оглядывая корзину с плодами, нервно сглотнул сёгун. — Это очень мило с вашей стороны… не стоило, пожалуй… — Мы отказов не принимаем, — учтиво поклонился Джисон, мило улыбаясь и сцепляя руки в замок перед собой. Мужчина за столом странно усмехнулся, качнув головой. Интересные всё-таки люди, эти деревенские. Искреннее беспокойство тем временем вернулось на лицо парня. Продолжая вглядываться в сёгуна, он не спешил никуда уходить, что, естественно, настораживало его. — Что-то ещё? — не выдержав, уточнил молодой человек. — Простите, но Вы правда нормально себя чувствуете? — не унимался Джисон, наклоняясь чуть ближе. — Вы выглядите ужасно. Честное слово, будь тут моя мать, она бы даже спрашивать у Вас не стала и принялась за Вами ухаживать. Но, э-э, я знаю, что веду себя уже слишком нагло, но с нашей последней встречи в Вас что-то изменилось. — Да, в тебе тоже, — нахмурился сёгун, очерчивая взглядом покатые, но явно сильные плечи парня напротив. — К чему ты клонишь? — Не знаю Вашего недуга, но недалеко от моей деревни расположены горячие источники. Поговаривают, что они правда исцеляют. От любых болезней! Может, Вы бы хотели опробовать их силу на себе? Уж хуже Вам точно не станет. Сёгун задумался. В принципе, предложение подданного звучало дельно и даже заманчиво, а с другой стороны… соглашаться на подобное от деревенского парня? Звучит дико даже для него. Его персона в стране итак не пользуется особой популярностью, а если он спутается с Джисоном, то и подавно рискует лишиться жизни раньше, чем его собственная болезнь загонит его в могилу. А с другой стороны, будто бы не наплевать? Так почему бы не попробовать в самом деле на собственной шкуре эффект от этих чудодейственных источников, которые все так нахваливают? Джисон прав, хуже точно не будет. — Почему нет, — смягчился мужчина, пожимая плечами. — Правда? — воодушевился парень. — Вот здорово! Тогда, если не возражаете, я сопровожу Вас там? Просто, ну, места незнакомые, а я вроде как неплохо их знаю… Попытка напроситься на бесплатное посещение манящих деревенского парня горячих источников увенчалась успехом и сёгун, особо не задумываясь, положительно кивнул. — Отлично! Тогда, эм, когда мне ждать Вас там? — В субботу. — В субботу? Хорошо, значит до встречи, Господин э-э-?.. О нет. Джисон не знал имени сёгуна. Боже, что за позор? Выманить его из дворца на горячие источники, но не знать его имени, это просто смехотворно! Повезло хоть, что он не из обидчивых или чересчур вспыльчивых. — Ли, — вздохнув, продолжил он фразу за непутёвого подданного. — Ли Минхо моё имя. Не забудь его до субботы, Хан Джисон. Парень несколько раз быстро кивнул ему на прощание и, краснея, покинул кабинет, не успевая перед уходом рассмотреть ухмылку на лице Минхо. Этой осенью странно было всё. А самым странным было то, что Минхо так просто согласился на поход на источники с парнем, которого видел второй раз за всю жизнь. Да, он вроде не казался опасным, да и сам сёгун был не против туда наведаться, не смотря на то, что ему до безумия надоела вся эта эпопея с его здоровьем. Но вот Джисон… он ведь будет там. С ним. Казалось, что его вовсе не смущал факт того, что он собирается проводить там время вместе с самим сёгуном. Вот что значит «простая деревенская душа». Как бы то ни было, суббота наступила быстро. И вот Минхо, умудрившись отделаться от назойливых стражей, подходил к массивным воротам. Они были даже внушительнее, чем те, что ограждали его собственную резиденцию от внешнего мира. У ворот его уже поджидал Джисон. Завидев издалека сёгуна, он приветливо помахал ему, как-то странно вскидывая брови. — Добрый день, Минхо. Вы что, пришли сюда один? «Минхо»? Надо же. Джисон, пожалуй, был единственным на памяти молодого человека, кто обращался к нему по имени. Даже нагловатый Хёнджин не позволял себе подобного. Это что-то новое. Может, так он стремился показать, что запомнил-таки его имя? — Добрый, — вяло махнул он рукой в ответ, игнорируя фамильярное приветствие парня. — Да, так проще. — Странно. Я думал, Вы всегда покидаете дворец только в сопровождении, — почесал затылок Джисон, открывая одну створу дверей и пропуская сёгуна вперёд себя. Тот лишь кивнул в знак благодарности, не утруждая себя ответом на странное замечание парня. Уже на входе кожу обдало теплом. Вулканический жар окутал все прилегающие к источникам территории, давая понять уставшим прохожим, что они идут в правильном направлении. Джисон первым же делом ломанулся к баням, где перед непосредственным погружением в горячие ванны необходимо было привести своё тело в порядок. А Минхо замер как вкопанный, напряжённо осматривая практически пустынную территорию, отведённую под купальни. Странно, что их даже никто не встретил. Хотя, большинству людей, наверное, не до купания. Оно и к лучшему даже – чем меньше лишних глаз увидят Минхо сегодня, тем лучше будет. А ещё мужчина внезапно поймал себя на мысли о том, что ему доставляет жуткий дискомфорт даже думать о том, чтобы оголяться перед кем-то. Уж тем более становилось не по себе, когда он задумывался о том, что увидит кого-то в обнаженном виде сам. Боже, почему он подумал об этом только сейчас, именно тогда, когда пути назад уже не было? Особенно, когда из банного дома показался Джисон, недоумевающий о том, где задержался сёгун. — Минхо, Вы идёте? — позвал нетерпеливо он. Мужчина нехотя двинулся в сторону небольшого строения. Ладно, это всего лишь источники. Подумаешь. В конце концов, он пришёл сюда лечиться. В банях было тепло и душно, словно в чьей-то утробе. Из них можно было сразу попасть в онсэны, где тоже всё было объято жаром, но хотя бы было возможно свободно сделать вдох. Минхо вышел на свет, кутаясь в шёлковый халат с причудливым орнаментом. После бань даже прогретый источниками уличный воздух казался холодным. Следом за ним выскочил Джисон, на котором уже не было ничего, кроме обмотанного вокруг бёдер полотенца. Всё то время, что они провели в бане, Минхо старался не смотреть в его сторону, как и сам пытался спрятаться от заинтересованного взгляда, который не почувствовать было невозможно. Не удивительно, в общем, не каждый же день удаётся увидеть своего правителя, пускай и не официального, в таком виде. Парень же, издалека завидев огромный резервуар с водой, поспешил поскорее в него окунуться. Вырываясь вперёд, он мигом подлетел к краю воды, стягивая с себя остатки тканей. Минхо вновь отвёл взгляд, дабы скрыть своё порозовевшее лицо, мысленно списывая его на жар, исходивший от ванн. Спустя мгновение, из мутной воды виднелась лишь макушка озорного парня, не сводившего глаз со смущённого мужчины. — Господин, что же Вы стоите? Идите сюда скорее, здесь очень тепло и хорошо! — позвал Джисон, вскидывая мокрые руки. Минхо прерывисто выдохнул, приближаясь к огромному резервуару. Ему всё ещё было до дрожи в коленях неловко, настолько, что руки не слушались его, мешая развязывать тонкий пояс халата. Никогда не доводилось ему до сих пор открываться так перед кем-либо. Даже Джун не видела его в таком виде ни разу, что уж говорить о посторонних. О мужчинах. Наконец, отрезок ткани поддался нервным манипуляциям и полы халата разметались по сторонам, демонстрируя напряжённое тело величественным горам, начинавшимся сразу за высоким забором купален. Нехотя стягивая цветной шёлк с плеч, Минхо скинул его на дерево площадки рядом с собой, следуя примеру Джисона, чьё полотенце до сих пор валялось тут же. — Можешь прекратить так пялиться? — процедил сквозь зубы мужчина, медленно спускаясь в обжигающие воды. Джисон, услышав эту, скорее даже не просьбу, а настоящий приказ, ещё пару раз похлопал глазами, а затем, ощущая странный жар на своих щеках, отвёл взгляд. Когда же Минхо наконец смог опуститься в воду по плечи, его странный спутник вновь позволил себе посмотреть на него. Сам же Джисон продолжал практически полностью быть погружённым под воду, в то время как его заинтересованный взгляд продолжал бегать по сильным предплечьям и точёным ключицам сёгуна. Минхо в свою очередь уже практически целенаправленно не смотрел на парня в ответ, прекрасно зная, что тот, по простоте своей, не утруждал себя правилами приличия и продолжал пялиться. Мужчина старался сосредотачиваться лишь на собственных ощущениях, в которые входил мокрый жар, окутывающий всё тело, и лёгкое головокружение, вновь не понятно откуда взявшееся. Прикрывая глаза и болезненно сводя брови, Минхо в тайне надеялся на то, что за волосами Джисон не заметит его гримасы. Но у деревенского парня было слишком острое зрение. — С Вами всё в порядке? — подал он обеспокоенный голос, приподнимаясь из-под воды. — Да… — выдохнул Минхо, облокачиваясь на стенки онсэна и запрокидывая голову. Кивая, скорее даже самому себе, парень последовал примеру сёгуна, опираясь локтями на тёплое дерево. — Здесь хорошо. Именно так, как я себе и представлял, — мечтательно поделился впечатлениями Джисон, осматриваясь вокруг. — Здесь очень тихо, — смягчаясь, ответил Минхо. — Вы любите тишину? — поинтересовался любопытный собеседник. — Есть те, кто её не любит? — вопросом на вопрос ответил молодой мужчина, тактично игнорируя взгляд парня и поднимая его на манящие горы. Никогда не доводилось ему видеть заснеженные возвышенности так близко. Джисон задумчиво пожал плечами. Ему, живущему в деревне, среди кучи людей, выходцу из большой и дружной семьи, слово «тишина» вообще казалось чем-то нереальным. В деревнях тихо было только по ночам, и то не везде, поэтому ему было трудно оценить своё отношение к этому явлению. Минхо же выглядел так, будто бы тишина была единственным, что в жизни ему было дорого. Будто бы он не понаслышке знал о том, как она ценна. Что, скорее всего, так и было. Поэтому дать чёткого ответа на вопрос, больше даже риторический, молодой человек не мог. Наконец, сёгун позволил себе оглядеть Джисона, пока тот не видел. Всё-таки, любопытство было сильнее кого угодно, даже самого холодного и отрешённого человека на всём белом свете. В конце концов, он никогда прежде не общался так тесно с деревенским человеком. И собственно, ничего, кроме плеч и рук его он не видел. Остальное, слава богу, было скрыто сероватой глинистой водой. Но и этого вида хватило мужчине, чтобы понять, как сильно и выносливо было тело обыкновенного земледельца. Даже в спокойном и неподвижном состоянии руки его выглядели напряжённо и натружено, плечевые мышцы были очерчены чётким контуром, а кисти рук казались ему не по возрасту. На вид сам Джисон был едва ли не ровесником Минхо, но руки его уже огрубели, кожа на них была покрыта мозолями и множеством мелких шрамов. Поднимая свои собственные руки из-под воды, мужчина, оглядывая их, с подобием неприятного чувства стыда обнаружил огромную разницу между руками парня напротив и своими собственными. Даже несколько месяцев занятий с Хёнджином не прибавили его ладоням шероховатости или хотя бы небольшой огрубелости кожи. Его руки были лишь сухими с тыльной стороны, потрескавшимися в районе костяшек, но не более. И мужчину это не разочаровывало, но и не радовало. Просто удивлял контраст между двумя абсолютно противоположными мирами, из которых они с Джисоном происходили. Замечая, как странно Минхо таращится на свои ладони, парень растерянно свёл брови. — Что-то не так? — уточнил он. Сёгун дёрнулся от неожиданности, отходя от своей задумчивости, внезапно его сковавшей. — Всё нормально, — отмахнулся он, снова опуская руки в воду. Джисон ещё раз понимающе покивал, уводя взгляд. Но любопытству его не было предела, поэтому он осмелился продолжить нарушать покой правителя. — Вы всегда такой молчаливый? — вопрос прозвучал как-то странно и немного даже грубовато, поэтому, опомнившись, парень тряхнул головой забавно и поспешил исправиться: — В смысле, я имел в виду, э-э… прошу прощения. Он резко отвернулся, боясь встретить на лице сёгуна гнев. Но тот лишь тихо фыркнул, проводя рукой по влажным волосам. — Мне незачем много разговаривать, это не входит в мои обязанности, — пространно ответил молодой человек, снова встречаясь взглядом с большими глазами деревенского парня напротив. — Да и не с кем мне говорить. — Звучит как-то грустно. Вы выглядите очень одиноко. Разве у Вас нет друзей, подруги? Под «подругой» он очевидно имел в виду жену Минхо. Или, может быть, любовницу. Кто знает. — Я женат, но мы практически не общаемся, — пожал плечами мужчина. — А друзей мне иметь не положено. Почему-то он вдруг почувствовал, что открываться Джисону было гораздо проще и не ощущалось так неправильно, как он изначально думал. — Звучит ужасно несправедливо, — поник его собеседник, опуская взгляд на воду, от которой непрерывно исходил пар, застилая глаза. Минхо же только странно скривил губы. В его картине жизни отсутствие друзей и сопутствующих их в жизни присутствию постоянных разговоров не было такой большой проблемой. Во всяком случае, он убеждал себя в том, что ему всё это не было нужно. У него была пара связей, которых ему вполне достаточно для поддержания отношений с социумом. Кому, в конце концов, нужно такое огромное окружение? — А у тебя есть друзья? — внезапно поинтересовался Минхо. Неожиданно даже для самого себя. Джисон вновь оживился, подняв глаза на спокойного сёгуна. — Я дружу со всеми в деревне, — просиял парень, — у меня была когда-то даже своя компания, но всех их не стало… Тяжёлое воспоминание омрачило лицо Джисона. Минхо понял, что со своим вопросом полез туда, куда не прошено, но извиняться не спешил. Он же не знал, в конце концов. — А женат? — не унимался теперь сёгун. Ему и самому было невдомёк, откуда в нём вдруг проснулся такой интерес к персоне деревенского парня. И судя по мгновенной реакции Джисона в виде его стремительно красневших щёк, Минхо попал в цель. — Эм, ну мы пока ещё не женаты, но думаю, что уже скоро я сделаю ей предложение, — потирая неловко затылок ответил собеседник, но практически сразу осёкся, — а почему Вы спрашиваете? — Так, — теряя резко всякий интерес, отвернулся Минхо, — любопытно стало… Они провели в онсэнах ровно час. И за этот час Минхо, кажется, прожил жизнь заново. Во всяком случае ему так показалось, как только он вышел из бани, сильнее кутаясь в плотную ткань кимоно. Будто бы легенды про целительные свойства источников и не были такими уж легендами, потому что тело его если и не излечилось мгновенно, то точно сделалось легче. Будто бы даже идти стало проще и дышалось свободнее. Даже голова не болела, хотя давящее ощущение в висках сделалось его постоянным спутником в последнее время. — Надеюсь, Вам правда полегчает, — тепло улыбаясь, сказал Джисон, когда они уже стояли за воротами. — Вы хороший человек, Господи Ли. Мне было интересно с Вами. Желаю Вам удачи. Парень тихо поклонился впавшему в ступор правителю, и, по-простому махнув рукой на прощание, оставил его в одиночестве. И вечером, сидя на веранде на холоде поздней осени, грея руки о чашку с ароматным чаем, Минхо не мог перестать вспоминать приветливую улыбку своего подданного, которого ему сегодня выпал шанс узнать получше.                            *** Итак, небольшой круг общения молодого сёгуна сводился в общей сумме к четырём людям, которых он без страха мог допускать к себе и не чувствовать себя дискомфортно при нахождении рядом с ними. Их было немного, зато какими все они были… Супруга Минхо, чужая Джун, неприступная и холодная. Первый советник, энергичный Крис, полный энтузиазма и чересчур обходительный. Искусный самурай, надменный Хёнджин, с пронзительным взглядом и языком без костей. Деревенский работяга, добродушный Джисон, простоватый, но с перчинкой. Иногда, по ночам, Минхо задумывался о том, что бы было, если бы все его знакомые разом встретились в одном месте? Почему-то этот вопрос не давал мужчине покоя. Будто бы все эти абсолютно разные люди, сойдись они друг с другом, способны на что-то, о чём Минхо даже не догадывался. И если бы он знал, что совсем скоро ему удастся узнать это, он бы наверное смог снова спать спокойно. Ещё в период правления отца Минхо традиционный праздник цветения сакуры – ханами – был признан общенародным. Минхо до сих пор отчётливо помнил тот день, когда он, держа мать за руку, впервые вышел с семьёй в город, к людям, к народу. Как его отец, натянув на лицо приветливую гримасу, общался с подданными, как его жена, продолжая крепко сжимать ладонь сына в своей, стояла подле мужа, натужно всем улыбаясь. Родителям его явно было в тягость подобное мероприятие, но почему-то отец его решил тогда, что сделать ханами национальным праздником и дать своей семье выйти в народ будет хорошим решением. Что подобное поможет сплотить нацию, ослабить общественное напряжение после закрытия границ. И в принципе, у него это получилось. Народ расслабился, проникся к правителю и власть в своё время крепко встала на ноги, не боясь больше за свою безопасность. Вот только теперь ежегодно, переняв эстафету от отца, Минхо был вынужден заниматься тем же самым, продолжая поддерживать устоявшуюся традицию. Он итак терпеть не мог лишний раз общаться с кем-то, а тут нужно было выходить к подданным, кивать им, улыбаться, делая вид, будто тебе не всё равно. И тут даже не пошлёшь вместо себя отдуваться Криса, так как традиция всё-таки предполагала непосредственное присутствие на празднике самого сёгуна с его ближайшими родственниками, из которых у самого Минхо была лишь Джун. Хотя он всё равно вооружится присутствием своей правой руки подле себя на торжестве, поэтому в назначенный день на улицах Токио их компания смотрелась странно и непривычно, пускай прохаживалась так и не в первый раз. Минхо старался идти аккуратно, размеренно, специально выученным шагом. Подле него, нехотя держа его под руку, осторожно шла Джун. Наверное, если бы не дурацкие традиции, она бы держалась от него на расстоянии в пару метров, если не ушла бы вовсе. По правую руку от сёгуна шёл Крис, держа руки за спиной. Вид у него был спокойный, но в душе он вскипал. Ему, как и его господину, не было никакого дела до праздника какого-то там цветения, особенно когда в его кабинете ждала многочисленная работа, которую пришлось оставить на попечительство его заместителя. И наверное он тихо ненавидел Минхо за то, что тот вынуждал его идти с ним на мероприятие, где Криса вообще не должно было быть. Но самому сёгуну абсолютно всё равно на то, кто там что о нём думал. Он не собирался торчать здесь в одиночестве. Как и ожидалось, на улицы города повыкатывалась куча народу, жаждущего своими глазами узреть цветение уже, казалось бы, так приевшейся всем сакуры, которую предыдущий сёгун рассадил если не по всей стране, то по всему Токио точно. Люди здесь собрались самые разные, от мала до велика, представители всех социальных групп. Дети весело перекрикивались между собой, обмениваясь впечатлениями, пока взрослые при них занимались тем же самым, только на несколько тонов тише. И всякий раз, стоило странной компании поравняться с очередным столпотворением, все резко затихали и кланялись чуть не в пол проходящим мимо сёгуну и его ближайшему окружению. И каждый раз внутри Минхо всё сворачивалось от смущения. Ну терпеть он не мог подобного к себе отношения, ну вот хоть ты тресни. Мог бы, вообще бы не появлялся здесь никогда. И пропади пропадом эта сакура, пускай и выглядела она поистине восхитительно. Молодой человек прекрасно отдавал себе в этом отчёт, глядя на её тонкие, полупрозрачные розоватые лепестки, которые в лучах солнца становились практически стеклянными. Дикие скопления розовых цветов на тёмных корявых ветках походили больше не на растения, а на обсевших деревья бабочек, которые вот-вот должны были улететь. Минхо нравилось это нежное зрелище. Нравилось, если бы не приуроченный к нему бестолковый фарс. Джун шла молча, опустив глаза в землю. Её мало что могло впечатлить, и уж тем более вряд ли её так уж удивляло или завораживало ежегодное одинаковое цветение одних и тех же деревьев. Поэтому ей не было никакого дела до облепленных цветами веток, до воодушевлённой публики и уж тем более до того, чтобы обсуждать увиденное с Минхо, даже если ей совсем нечем было занять себя. Лучше уж она будет скромно глядеть себе под ноги, чем заговорит с ним. Джун вообще не была интересна персона её мужа; годы жизни под одной крышей, пускай и по разным углам, отбили окончательно всякий интерес. Крис преимущественно молчал, делая вид, будто его здесь и нет вовсе. Иногда, из вежливости, он кивал прохожим, или уточнял у сёгуна и его супруги как они себя чувствуют. По натуре своей он вообще не был вспыльчивым или конфликтным человеком, но нахождение здесь никогда не доставляло ему удовольствия. У мужчины было множество других забот, которыми он предпочёл бы заняться сейчас. Это уж всяко полезнее будет, чем бесцельное созерцание обычных цветущих деревьев, которые из года в год не меняются. Наверное, Минхо в скорости уснул бы прямо на ходу, если бы издалека не заприметил знакомую фигуру. Джисон стоял к нему спиной, поэтому мужчина не сразу разобрал в этом человеке своего знакомого. Но разглядев лицо этого чудака, он понял, что не ошибся. И эта спонтанная встреча приободрила его. Настолько, что он даже шаг ускорил, желая поскорее поравняться с парнем, чем удивил как Джун, соизволившую поднять на него глаза в недоумении, так и сопровождавшего их Криса. — Здравствуй, Джисон! — не стесняясь своей улыбки, поприветствовал друга Минхо, когда они нагнали молодого человека. Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и, увидев знакомое лицо, моментально расплылся в мягкой улыбке в ответ. — Добрый день, Господин Ли! Как Вы? — просиял Джисон, имея в виду, по всей видимости, здоровье сёгуна. Но он тут же осёкся, встречаясь взглядом с недоумевающей Джун. — Ой, я погляжу Вы не один… — Всё в порядке, спасибо за беспокойство, — выбился вперёд Минхо, чувствуя, как рука жены выскальзывает из его хватки. — Сегодня ханами, традиционный праздник и прочее… ты и сам, как я вижу, не один. Повеселевший взгляд молодого мужчины упал на невысокую девушку, жавшуюся к руке Джисона и со смесью смущения и страха старательно уводившую глаза. Теперь всё встало на свои места и Минхо стало ясно, в честь чего его старый знакомый был облачён в традиционное свадебное кимоно, на которое, скорее всего, скинулась вся его деревня. Джисон же, следуя за взглядом правителя, любовно покосился на свою робкую невесту. — Да, — прошептал он практически одними губами, крепче сжимая её руку в своей, — это Хана. Мы поженились сегодня. Хана, познакомься, это Минхо. Девушка быстро поклонилась, а молодой человек тихо кивнул ей в ответ. — Вы, я так понимаю, тоже с супругой? — хитро щурясь, поинтересовался Джисон. — Мой советник тоже со мной, — развёл руками Минхо, представляя своих близких молодожёнам. — Джун и Крис. А это Джисон, староста одной из деревень. Мы друг друга давно знаем. Джун медленно кивнула головой в знак приветствия, а Крис даже не стал утруждать себя лишними телодвижениями. Будет он ещё деревенщинам кланяться. После этого спонтанного знакомства они с Джун лишь молча переглянулись, пытаясь наконец сообразить, что вообще происходит и что нашло на сёгуна. — Какой удачный день вы выбрали для свадьбы, — оглядываясь на деревья, констатировал Минхо. — Да, мы тоже очень рады этому совпадению, — просиял Джисон. — Имя моей невесты отлично сочетается с этим днём. После услышанного, Хана, чьё имя и в правду было созвучно с праздником и переводилось как «цветок», сразу же зарделась, пряча глаза за длинными ресницами. Чуть поодаль от собравшейся компании раздался металлический лязг. Такой, какой невозможно ни с чем спутать. Оборачиваясь на знакомый звук, Минхо округлил глаза удивлённо, пускай и знал прекрасно, кого он сейчас увидит. Хёнджин, привычно держа руку на рукояти меча, вальяжно подошёл к сестре, окидывая оценивающим взглядом собравшихся. Только теперь глазу Минхо была отчётливо видна разница в росте всей компании, из которой самурай выходил самым высоким. — Вот и ты наконец-то, — обратился он к сестре с улыбкой. — А то я уже тебя обыскался. Нужно было сразу догадаться, что ты будешь здесь. — Да, мне это казалось очевидным, — пожала плечами явно расслабившаяся женщина. — Поэтому я не предупреждала тебя. Прости. В присутствии брата ей стало поспокойнее. Но всё равно напрягало такое количество народу, внезапно собравшегося в одном месте. То же самое, по всей видимости, ощутил и её брат, что и поспешил сразу же озвучить: — Я смотрю ты тут не скучаешь без меня, — язвительно усмехнулся он, оглядываясь на пару деревенских молодожёнов. — Поздравляю с помолвкой. Его слова заставили улыбнуться и Джун, которая теперь тихо посмеивалась, прикрыв рот рукавом. Джисон и Хана лишь неловко улыбнулись ему в ответ, синхронно кивая головами в знак благодарности. Дураками они не были и намёк молодого мужчины распознали, но в силу своего общественного положения возразить ничего не могли. К тому же, староста деревни признал своего непутёвого даймё, но так как тот не был вовлечён в дела деревни и понятия не имел, кто Джисон такой, последнему пришлось оставить свои возмущения при себе. Хёнджин же достаточно быстро потерял интерес к молодой паре, ведь рядом с ним стоял Крис, которого невозможно было не заприметить из-за его необычного цвета волос. — Интересный у тебя выбор приближённых лиц, — обращаясь теперь уже к Минхо, съязвил мужчина, не сводя глаз с Криса и беря сестру под руку вместо её мужа. Его давно заинтересовало занятное происхождение Криса, о котором он и спешил намекнуть в своём пассаже. — Взаимно, — косясь на нагловатого самурая, сквозь плотно сомкнутые зубы и натянутую улыбку процедил советник. Он итак держался из последних сил, а тут ещё и эта заноза пожаловала. До встречи на ханами Крису, конечно, уже доводилось пересекаться с ним, но никогда прежде они не смели заговорить друг с другом. Услышав ответную реакцию советника, Хёнджин хотел было сказать что-то ещё более колкое, но нервный сёгун опередил его: — Думаю, нам стоит пройти дальше, — сжимая в руках край своего кимоно, предложил он, чувствуя, как накаляется атмосфера. — Скоро начнут запускать фейерверки. Нужно поторопиться. Никто, даже самые дерзкие из компании, не осмеливались перечить правителю, особенно когда мышцы на его лице были напряжены настолько, что он едва мог спокойно разговаривать. Поэтому стоило ему сделать пару шагов вперёд, все послушно двинулись вслед за ним, разбиваясь на небольшие группки. Остаток дня странная группа людей, случайно сбившаяся вместе во время дня празднования цветения сакуры, провела бок о бок. Минхо старался коммуницировать со всеми ними по очереди, чтобы не слыть грубияном и не обделять никого из собравшихся вокруг него вниманием, но разрываться целый день между людьми, которым, в сущности, было чем заняться и без него – не самое благодарное на свете занятие. Поэтому к концу дня он окончательно обессилил и выглядел даже ещё более раздражённым, чем с утра, когда только собирался выходить к людям. А тут ещё и бесконечные подданные лезли со всех сторон, не давая отвлечься или расслабиться, перестать думать хоть на секунду. И как следствие к тому времени, когда основная масса народу собралась на большой площади перед дворцом, чтобы смотреть на цветные фейерверки, Минхо было уже не до них. Ему хотелось лишь спать и он был готов лечь прямо посреди площади. Но бдительный Крис и суетливый Джисон не дали ему и глаз сомкнуть, окружив его со всех сторон и донимая разговорами без темы. Просто, чтобы тот не отключался и досмотрел красочное зрелище до конца. Хотя как вообще можно умудряться хотеть спать, когда над ухом грохочет фейерверк? К ночи Минхо совсем обессилил. Ноги кое-как донесли его до постели, на которую он увалился даже не удосужившись снять парадное кимоно. Веки тяжелели, мешая собраться с мыслями, но одна, самая настырная, всё же смогла задержаться в туманном сознании. Мысль о том, что его маленькая странная мечта исполнилась, причём абсолютно случайно. И в общем, мужчина даже немного пожалел о том, что вообще когда-то желал узреть их всех, собравшихся вместе – они все абсолютно разные и им никогда не стоит сходиться. Ради его же душевного спокойствия. Как бы то ни было, день ханами прошёл, прошло и его желание с кем-либо видеться и говорить. Не то, чтобы у Минхо оно было с утра, но утром у него хотя бы не раскалывалась голова.                             *** Минхо становилось всё хуже с каждым днём. Уже даже просто сидеть в кабинете и смиренно подписывать кипы бумаг ему давалось с трудом. Головная боль стала абсолютно постоянной и более интенсивной, не спадала даже во сне, мешая спать, от чего круги под его глазами потемнели почти дочерна. Мужчину периодически мутило, даже вне зависимости от того, ел он накануне или нет. Про головокружения уже и речи не шло, они преследовали сёгуна несколько лет подряд. И к ним добавилось ещё множество новых симптомов, которые не снимала и не облегчала даже акупунктура: слабость в теле, провалы в памяти, трудности с речью, шаткость при ходьбе и так далее. Перечислять можно до бесконечности и Минхо был без понятия, что это и как облегчить своё состояние. Ни один придворный лекарь, даже самый искусный, не мог повлиять на улучшения в самочувствии сёгуна. Ни один из известных методов лечения не помогал, а тот поход на источники, вероятно, не возымел никакого эффекта. Хотелось бы верить только, что он не сделал хуже, иначе за Джисона станет обидно. И всех окружающих ухудшения в состоянии Минхо беспокоили. И беспокоили ни на шутку. Крис постоянно увивался вокруг своего господина, выспрашивая бесконечно о том, как он себя чувствует и не нужно ли ему отдохнуть. Джун вдруг оживилась, обеспокоившись состоянием мужа. Постоянно его навещал Джисон, иногда даже с женой. Они приносили множество спелых фруктов, будто бы вся их деревня работала исключительно на Минхо и его благополучие, позабыв напрочь о собственном. В общем, мужчина практически забыл о слове «покой». В силу многих причин, в том числе и в виду постоянных к нему визитов. И можно было догадаться, что заставляет их всех так беспокоиться. Все они неплохо живут при нынешней власти, им многое позволено и у них есть множество потайных лазеек, коих не было у их предшественников. Даже обычный деревенский староста и тот может себе позволить прийти в любой момент в кабинет сёгуна и что-то потребовать. И все они многое потеряют, если он умрёт. А в том, что он умирает, не было никаких сомнений, особенно у самого Минхо. И если каждого человека из его близкого круга мысль об этом повергала в ужас, то самого сёгуна она уже не пугала так сильно, как, скажем, ещё хотя бы месяц назад. Поначалу да, думать о том, что вот-вот умрёшь, естественно, было до дрожи страшно, а теперь… теперь было всё равно. Плоть и разум были теперь так измотаны болезнью, что за благословение воспринималось всё что угодно, что могло бы облегчить страдания. Даже если это смерть. Поэтому выходило так, что состояние Минхо беспокоило всех, кроме него самого. А, ну и ещё кроме Хёнджина. Надо сказать, что с того момента, как сёгуну резко начало делаться хуже, он вовсе ни разу во дворец не явился. Может быть, конечно, он и бывал в нём, но к Минхо не заходил. И его это в принципе не трогало. Мужчина привык к странному и переменчивому поведению самурая. Но всё же, он мог бы прийти хотя бы раз. Неужели его совсем не заботит то, что будет с ним самим, когда сёгуна не станет? В тот вечер была гроза. Страшная летняя буря вдруг внезапно обрушилась на Токио, заливая все его улицы холодным ливнем. Типичная для июня погода, но Минхо она всё равно никогда не нравилась. Стук капель по крышам действовал на нервы, а дождь мешал выйти в сад. Да, даже ослабев окончательно, сёгун не переставал выходить на свои ежедневные прогулки, когда была возможность и когда он чувствовал себя более-менее нормально. Поэтому сидя в своей тайной комнате он тихо злился на бога или кого бы там ни было за то, что он лишил его последней и единственной радости в жизни. Тайной комнатой сёгуна являлось небольшое и узкое помещение в дальнем конце второго этажа резиденции. Там он любил уединяться, когда особенно сильно выматывался от общения, и иногда даже спал там. Поэтому в комнате этой ничего кроме татами и небольшого столика и не было. Больше ничего и не нужно. И последние месяцы он по большей части проводил именно в ней. Это было единственное во всём дворце место, где можно было спокойно укрыть свою слабость от чужих глаз. Тихие шаги были едва ли различимы сквозь шелест летнего дождя. По коридору плыла тень, волоча за собой шлейф смертельной опасности. Пробраться во дворец незамеченным не составляло большого труда, особенно, когда стражи такие растяпы. Дверь медленно отъехала в сторону. Никому не было до неё дела, ведь единственный обитатель скромной комнаты был как обычно занят делами государственной важности. Его не смутило не колыхнувшееся пламя свечи, ни шелест бумаги, которой никто не касался. Он понял, что не один в помещении только тогда, когда было уже слишком поздно. Когда тяжёлое и холодное лезвие легло ему на плечо, возникая страшной тенью на периферии. Заставило дёрнуться так, что аж витки волос подскочили. Мужчина обернулся, но встретился лишь с красной лисьей мордой, хищно щурившейся своими глазами-прорезями. На голову плотно была надвинута соломенная шляпа, скрывавшая всё то, что не могла скрыть маска, а шея была замотана до самой челюсти. Коварный лис даже руки бинтами замотал, чтобы невозможно было отличить его по шрамам или родинкам. Он отпрянул, и занёс катану над головой, готовясь нанести удар. Что-то изменилось на мгновение и жертва молвила: — Ты!.. Катана обрушилась на мужчину и кровь его мощным потоком залила рабочий стол. Это была его последняя в жизни подпись. Никто не знал и не мог знать о том, где находится Минхо. Он не сообщал об этом никому и никогда, даже Крису. Даже ни один из придворных слуг не знал об этой каморке. Поэтому мужчина сильно удивился и даже испугался, когда в дверь прямо над его ухом раздался стук. — К-кто здесь? — отходя от транса и прочищая горло, спросил он. — Можно? — раздался из-за тонкого дерева знакомый голос. Затем, дверь отъехала в сторону и в проёме показалась красная лисья морда. Минхо поначалу перепугался ещё больше, но затем, вспомнив голос, признал в пришельце Хёнджина. — Входи, — нахмурился мужчина, желая подняться на ноги, но вошедший осадил его, положив свою руку ему на плечо. — Давно тебя не было видно. — Да, были кое-какие дела, — отмахнулся самурай, снимая с головы шляпу. Следом за ней ушла и жутковатого вида маска, давая Минхо наконец-то увидеть в полной красе привычный нагловатый прищур Хёнджина. Прикрыв за собой дверь, он стянул с пояса свои мечи и с лязгом уложил их на пол, чтобы те не мешались. — И ч-что же заставило тебя вернуться? — вскинул бровь Минхо, усмехаясь. Слова давались ему тяжело, с запинками, но он успел привыкнуть. — Захотелось навестить старого друга, — ёрничал мужчина, разбинтовывая руки. Если сёгуну не привиделось, на бинтах виднелись капли крови. — В таком виде-е? — последняя гласная предательски растянулась, делая мужчину похожим на идиота, поэтому он приложил кулак к губам, делая вид, что хочет откашляться. Его уже успела достать собственная неспособность выражаться по-человечески, но вот Хёнджина это будто бы и вовсе не заботило. — Да, — пожал он плечами, — были дела. Как твоё самочувствие? Минхо посмотрел на него с недоумением и развёл руками, мол «а ты что, сам не видишь?» — Да, и правда, — понимающе заключил Хёнджин. Но сильно опечаленным он не выглядел. И на то, как выяснилось, была причина: — А знаешь, я тут от одной знахарки услышал один действенный способ лечения недугов, похожих на твой. Хочешь опробовать? Не дожидаясь ответа от недоумевающего сёгуна, он отодвинул край своего хаори и вынул на свет свечи стеклянную бутылку. — Рюмок не найдётся? — ехидно улыбнулся самурай, садясь напротив Минхо. — Что это? — напрягся мужчина. — Было сказано, что настойка. Но мне кажется, что это обычное саке на винограде, — усмехнулся саркастично Хёнджин, но завидев беспокойство на лице сёгуна, поспешил его успокоить: — Не волнуйся так. От саке ещё никому хуже не становилось. Хотя бы на меня посмотри. Поняв, что никакой тары у Минхо, естественно, нет, молодой человек не сильно расстроился. С характерным хрустом свернув пробку, он отбросил её куда-то в сторону и не церемонясь сделал первый глоток. Затем, отрываясь от стекла и вздрагивая, он протянул бутылку сёгуну. — За тебя, — растянулся он в улыбке, чувствуя, как нерешительно Минхо перенимает сосуд из его руки. Скептично осмотрев напиток, мужчина всё же решился отхлебнуть немного. А что, Хёнджин прав. От пары глотков ничего не будет. Да и потом, он с трудом ходит, что может быть хуже? И сначала, когда пара капель спиртного обожгла язык, Минхо аж перекосило. Давно не пил он алкоголя. Настолько давно, что уже успел отвыкнуть окончательно. И поэтому теперь саке казалось чем-то абсолютно несъедобным. Но с другой стороны, терпкий привкус винограда, который всё же пробивался сквозь адскую горечь спирта, освежал и облагораживал это пойло. И когда вкусовые рецепторы его распознали, захотелось отпить ещё немного. Но Минхо был человеком воспитанным, поэтому прежде чем продолжить, протянул бутылку обратно Хёнджину. — Пей-пей, — отмахнулся тот. — Тебе нужнее. Ничего не отвечая, Минхо лишь пожал плечами, мол «как знаешь», и выпил ещё. — Понравилось? — уточнил Хёнджин, с удовольствием наблюдая за тем, как жадно пьёт сёгун. Как лихорадочно дёргается его кадык на каждом глотке. Как с края губ стекает тонкая струя льющейся мимо рта жидкости. — Неплохо, — отозвался Минхо, просматривая на свету содержимое бутылки и взбалтывая его так, чтобы саке забавно облизывало стенки сосуда. Странно, что оно всегда протекало по горлу как обыкновенная вода. Никакого эффекта поначалу, только приятное жжение. И только спустя «пару глотков» Минхо вдруг ощутил, как потяжелела его голова, как участилось сердцебиение. Сделалось внезапно ужасно жарко. В его каморке не было окон, поэтому невозможно было даже получить доступ к свежему воздуху. Ощущая странную слабость в конечностях, мужчина отставил остатки саке на столик. Рука сама рваными движениями потянулась к вороту кимоно, оттягивая его и давая коже доступ к какой-никакой свежести. В голове туман, мысли спутанные и глупые, очень тяжело отдавать себе отчёт о собственных поступках. Зато головная боль куда-то делась. И вообще будто бы наконец-то полегчало. Невероятно. Хёнджин же никуда не делся. Он сидел и молча наблюдал за тем, как сёгун размеренно закладывает за воротник. Затем, когда у того трясущиеся руки сами потянулись к одежде, он оживился. Будто бы только этого и ждал. — Разреши мне помочь, — облизывая пересохшие губы, подался вперёд молодой человек. Аккуратно касаясь пояса, он потянул его за один конец, и тот быстро размотался, ослабляя свою хватку на талии Минхо. — Что ты… — подал он сдавленный голос, но никак не воспрепятствовал манипуляциям Хёнджина. То ли сил было недостаточно, то ли попросту желания не было. — Тише, — прошептал тот, таинственно заглядывая в сонные глаза сёгуна. — Я знаю, что делаю. Просто расслабься. Сказанное почему-то и в правду внушило Минхо чувство спокойствия, поэтому, последовав совету самурая, он действительно попробовал расслабиться, но сделать это в полной мере было трудно. Всё-таки, в состоянии полубреда тяжело оценивать происходящие вокруг тебя. Когда пояс распустился, и кимоно, более ничем не сдерживаемое, расступилось в стороны, Хёнджин начал медленно стягивать его с плеч сёгуна. Сначала с одного плеча, аккуратно проскальзывая шершавой рукой под край ткани, поглаживая тёплую кожу, а затем с другого. Ощущая, как предательская ткань сползает, а грубые руки деловито ощупывают уставшее тело, Минхо, медленно начиная догадываться, к чему всё идёт, тяжело выдохнул, прикрывая глаза. К такому жизнь его точно не готовила. Картина, представшая перед самодовольным самураем, была даже лучше, чем он себе представлял: разгорячённое алкоголем лицо Минхо налилось румянцем и даже перестало выглядеть так болезненно, тело его, не успев растерять былую силу, выглядело особенно хорошо в испуганном напряжении, а глаза, прикрытые упавшей на них чёлкой, смотрели неотрывно и даже как-то нагло, с вызовом. Хёнджин будто в зеркало смотрел, и от этого его желание лишь росло. Он не успел ещё толком ничего сделать, а Минхо уже дышал тяжело, часто и прерывисто. Удивительная штука – саке с виноградом. Руки вновь легли на горячую кожу, скользя по рёбрам и опускаясь вниз по бокам. Придвигаясь ближе, Хёнджин по-хозяйски пристроился у сёгуна между ног, заставляя его тем самым фактически сесть ему на бёдра. Припадая губами к напряжённой шее, мужчина с жадностью принялся расцеловывать каждую выделяющуюся вену на ней. В какой-то момент, зубы его, острые, будто у настоящей лисы, впились в кожу Минхо, аккуратно прикусывая её. Шумное дыхание сёгуна в этот момент сменилось на тяжёлый вдох и рваный выдох, прямо у Хёнджина над ухом, от чего он и сам покрылся приятными мурашками. Зализав размашисто небольшую ранку, самурай принялся дальше исследовать тело своего внезапного любовника, вжимаясь в него сильнее, будто бы желая, ища способ слиться с ним воедино. — Х-хёнджин, — позвал Минхо, стараясь отстраниться. Что-то в его больном мозгу щёлкнуло, ненадолго вернув его в реальность, но этой искры было недостаточно, чтобы тягаться с самураем. — Я не… — А я – да, — надавил он на бёдра мужчины пальцами, будто отлитыми из металла, от чего тот зажмурился и крепче сжал его плечи в ответ. Хёнджин был настроен решительно. Он всегда был настроен решительно и всегда добивался поставленных перед собой целей. И если его целью на эту ночь стал теперь выглядевший даже жалко сёгун – он своего добьётся. И Хёнджин поспешил объяснить свою позицию и неуёмному Минхо, с жадностью целуя его. На утро голова болела так, как она не болела ещё никогда. Мужчина даже не понял, как смог такое большое количество времени провести в отключке в подобном-то состоянии. Минхо обнаружил себя в своей кровати. В своей обычной кровати, а не на татами в той комнатушке, в которой он запомнил себя в последний раз. Он абсолютно не помнил, как оказался здесь. Единственное, что он знал сейчас, так это то, что всё его тело адски болело. Просто невыносимо. Казалось, что даже дышать было больно. Попытка приподняться на локтях с ходу не увенчалась успехом. Обрушиваясь обратно на подушку-валик, Минхо резко выдохнул, болезненно жмурясь. За подобную физическую активность тело его не отблагодарило, подбросив новых отвратительных ощущений. Теперь у него затянуло ещё и в боках, будто бы они были покрыты тысячью синяков, без устали нывших от каждого нарочито аккуратного вдоха. Мужчина силился вспомнить события последней ночи. В его памяти лишь редкими, но яркими вспышками всплывали обрывки диалога с внезапно заявившимся к нему в покои Хёнджином, но кроме этого ничего вспомнить не удавалось. Лишь смутное подсознательное ощущение подсказывало Минхо, что же там произошло на самом деле. И от этих обрывков воспоминаний делалось тошно. Вторая попытка подняться оказалась более удачной. Сёгуну удалось даже сесть, о чём он тут же пожалел, так как дикое головокружение сковало его, мешая двигаться. Но тем не менее, желание осмотреть себя было сильнее, а страх того, что он может увидеть, подгонял. И Минхо раскрыл глаза, окидывая мутным взглядом своё тело: поначалу показалось, что всё выглядит обычно, но затем взор зацепился за синеватые отметины, украшавшие бока мужчины. На счёт кровоподтёков он оказался прав, только вот не помнил совсем, откуда они взялись. И они даже ещё не были самым страшным. Приглядевшись, Минхо заприметил на внутренних сторонах своих бёдер красные пятна. Где-то более смазанные, где-то почётче, но их багряный цвет он не спутает ни с чем. От полного осознания с ним произошедшего, голова вновь пошла кругом, и мужчина лёг обратно. Какой позор. Спустя время, в покои ввалилась целая орава прислуг, во главе со стражей и, скорее всего, придворным лекарем. Они моментально окружили Минхо со всех сторон с обеспокоенными лицами. — Господин, как Вы себя чувствуете? — спросил, видимо, лекарь, принимаясь осматривать избитое болезнью тело сёгуна. Не в силах ничего ответить, тот лишь промычал что-то неразборчивое, сводя брови от болезненных ощущений от интенсивных пальпаций. — Господин, что с Вами произошло? Мы нашли Вас под утро в странной комнате, и… ваша постель… она была в крови, — подал смущённый и напуганный голос один из стражников. От услышанного Минхо вздрогнул. Его догадка оказалась верной и воспоминания не подвели его. К его собственному сожалению. Сил отвечать не было ни на что, но окруживших мужчину людей это не смущало. Они продолжали атаковать его своими расспросами. — Господин, — позвал ещё один слуга, — есть ещё одна новость. Ваш советник, Крис, тот полукровка. Помните его? Сегодня утром он был найден у себя в покоях… с перерезанным горлом. Это стало последней каплей. Всё в голове Минхо наконец-то сложилось, как дешёвый пазл. И те не опознанные крапинки на бинтах Хёнджина, и его странный внешний вид в общем, и его внезапный визит. Всё стало понятно. Мужчине хватило сил лишь на то, чтобы накрыть уставшие глаза рукой. Свет больно бил по ним, раздражал, заставляя предательские слёзы выступать на уголках глаз. Да и не было уже никакого желания глядеть на рожи всех собравшихся. Тошно делалось от одного только вида презренной комнаты. Кажется, это был конец. Теперь уже настоящий и необратимый.                             *** Празднование дня полной луны, подобно ханами, стало общенародным событием в период правления первого в истории государства сёгуна. Цукими традиционно отмечают по осени, посвящая торжеству несколько дней подряд. Обычно, в этот день люди были увлечены всевозможными ритуалами и обрядами, ели вкусную еду, образованные представители сочиняли стихи друг другу, и абсолютно все без исключения с увлечением наблюдали золотистый диск луны на беззвёздном небосводе. В этом году праздник пришлось отменить. Причиной тому послужил всеобщий траур, внезапно накрывший собой столицу. По традиции, о смерти сёгуна было принято сообщать много погодя. Прежде, чем объявить об этом народу, необходимо было заранее подготовить храм для проведения прощальной церемонии. И только тогда, когда всё будет готово, во всеуслышание объявлялось о смерти правителя. В этот раз на похороны пришло так много народу, что не все они даже смогли уместиться в подготовленном для торжества храме. Подле гроба, естественно, стояли самые близкие для покойного люди – его супруга, с мрачным видом, похожим больше на смесь страха и злобы, чем на скорбь, и деревенский староста, подле которого утирая слёзы стояла его жена. Здесь не хватало лишь двоих человек, один из которых отправился в мир иной несколькими месяцами раньше своего господина, а второй… второй уже занял свой долгожданный пост. Не сложно догадаться, что Хёнджин был тем самым вторым заговорщиком, готовившим переворот во дворце. Он бы и сам с удовольствием признался в том, что первая его затея с подписанием сомнительной бумаги была, мягко говоря, не самой удачной. Зато, она помогла ему избавиться от назойливого подельника, избежав при этом марания рук в крови раньше времени. А ещё она многому научила изворотливого самурая. Например тому, как правильно подлизаться к сёгуну, не вызвав у него при этом никаких подозрений. Что, в конечном счёте, дало свои плоды. Ему даже удалось вынудить изнурённого правителя надиктовать завещание, в котором указано было, что после его смерти свою власть он всецело передаёт в руки Хёнджина. А ему только этого и надо. Мужчина давно мечтал о власти. Практически безграничной, такой, какая давала бы ему возможность делать всё, что пожелаешь. И сотворить из страны ту, которую давно хотелось видеть. И которую всё время мешал увидеть безынициативный бывший сёгун. Поэтому Хёнджин без раздумий приступил к выполнению своих новых обязанностей в тот же день, в какой умер Минхо, не утруждая себя даже появлением на похоронах. Был ли народ рад тому, что произошло в резиденции? Был ли он рад очередной смене власти? Хёнджину было плевать. А Минхо в последние дни своей жизни, мучаясь в предсмертной лихорадке, и вовсе не задумывался об этом. Ему всегда было плевать на эту страну, на этих людей, на свои собственные обязанности, которые не интересовали его с самого детства, являясь лишь тяжким бременем, которое он не в праве был с себя скинуть. Так какой смысл был задумываться об этом, лёжа на смертном одре? Минхо умирает, и по ту сторону ему будет глубоко наплевать на тех, кто останется здесь, доживать свой век после того, как не станет его самого.