Айсберг

Сентябрь в Хогвартсе выдался на редкость мягким — теплые ветра с озера приносили запах водорослей и прелых листьев, а солнце, хотя и клонилось к осени, еще припекало достаточно, чтобы студенты на переменах выбирались во двор. Но внутри замка атмосфера сгущалась, как зелье в котле, оставленном без присмотра. Что-то назревало — и те, кто умел слушать, уже слышали первые, еще далекие раскаты грома. Драко Малфой, однако, был слишком занят, чтобы обращать внимание на смутные предчувствия. Его жизнь в начале второго курса вращалась вокруг трех вещей: квиддича, уроков де Росье (которые он по-прежнему ненавидел и уважал в равной мере) и попыток разобраться в том, что происходит с его отцом. Последнее не поддавалось никакому анализу — Люциус Малфой в письмах был сух и немногословен, а на редкие вопросы сына отвечал уклончиво. Зато с квиддичем всё было ясно и понятно. Идея пришла Драко в голову еще летом — в тот самый момент, когда он увидел в лавке «Всё для квиддича» новейшие «Нимбус-2001». Они были быстрее, маневреннее и, что немаловажно, значительно дороже всего, что могли себе позволить другие факультеты. И когда Драко, затаив дыхание, заговорил об этом с отцом — впервые после возвращения из Хогвартса, впервые после того странного, пугающего письма, — Люциус не ответил отказом. — Слизерин должен побеждать, — сказал он, и в его голосе промелькнула тень былого высокомерия. — Если новая метла поможет тебе стать лучшим ловцом, а команде — выиграть кубок, это не расходы. Это инвестиция. Так Драко стал ловцом слизеринской команды. Не без труда — Маркус Флинт, капитан, поначалу скептически отнесся к идее брать второкурсника, пусть даже и с «Нимбусом-2001». Но когда семь новеньких метел прибыли в Хогвартс в длинных деревянных ящиках с гербом Малфоев, скепсис Флинта испарился как утренний туман. Драко прошел отбор, показав себя на удивление неплохо — годы полетов в саду Малфой-мэнора не прошли даром, — и был зачислен в команду самым молодым ловцом за последние сто лет. — Поттер будет в ярости, — заметил Теодор, когда Драко, сияя, сообщил новость в гостиной. — Он же гриффиндорец... ну, почти. В смысле, его отец был гриффиндорцем, и он сам болеет за них, когда мы не играем. — Поттер может болеть за кого угодно, — отмахнулся Драко, — но когда Слизерин выйдет против Гриффиндора, он будет сидеть на нашей трибуне. И будет болеть за нас. Потому что он слизеринец, хочет он того или нет. Гарри, услышав эту новость, действительно испытал смешанные чувства. С одной стороны, он был рад за Драко — то, что они стали друзьями, было одним из самых неожиданных и ценных итогов прошлого года. С другой — он действительно болел за Гриффиндор, и мысль о том, что ему придется сидеть на слизеринской трибуне, пока его друг ловит снитч против команды, за которую играл когда-то его отец, вызывала странное, почти болезненное раздвоение. Голоса он начал слышать в середине сентября. Сначала это было просто ощущение — будто кто-то шепчет за стеной. Гарри списывал это на старые трубы, на сквозняки, на разыгравшееся воображение. Но потом шепот стал громче. Отчетливее. Он слышал его в коридорах, в гостиной, даже в спальне — тихое, злое шипение, которое, казалось, шло из самих стен. Слов было не разобрать, но интонация не оставляла сомнений: этот голос хотел чего-то. Хотел кого-то. И ждал. — Ты плохо выглядишь, — заметил Теодор однажды вечером, когда они сидели в гостиной Слизерина. За окнами, выходящими в Черное озеро, проплывала тень Кальмара. — Опять кошмары? — Нет. — Гарри потер лоб, там, где начинал ныть шрам. — Голоса. Я слышу голоса в стенах. Как будто кто-то шепчет. Или шипит. Драко, сидевший рядом и полировавший свою новую метлу, поднял голову: — Шипит? Хм. Это может быть что угодно. Трубы, призраки, Пивз балуется... — Пивз не шипит, — возразил Теодор. — Пивз орет, визжит, швыряется чернильницами, но не шипит. — И шрам болит, — добавил Гарри. — Не сильно, но постоянно. Как будто кто-то давит на него пальцем. Драко и Теодор переглянулись. — Ты говорил об этом кому-нибудь? — спросил Драко. — Дамблдору? МакГонагалл? Может, Помфри? — Нет. Я не хочу, чтобы меня считали... ну, странным. Я и так Поттер-на-Слизерине, за мной и так все следят. Если я еще и на голоса в стенах начну жаловаться... — Ты слышишь голоса в стенах, — медленно повторил Теодор. — И тебя это не беспокоит? — Беспокоит. Но не настолько, чтобы бежать к Дамблдору. Теодор промолчал, но его лицо приняло то самое выражение, которое Гарри про себя называл «режимом анализа». Нотт что-то сопоставлял, что-то прикидывал — и, похоже, результаты этих прикидок ему не нравились. — Ладно, — сказал он наконец. — Пока не жалуйся. Но если голоса станут громче или шрам заболит сильнее, ты идешь к Дамблдору. Или к де Росье. Понял? — Почему к де Росье? — Потому что он единственный, кто знает о Темных искусствах больше, чем говорит. И он единственный, кто не станет паниковать, услышав о голосах в стенах. Он просто запишет это в свой блокнот и скажет что-нибудь вроде «любопытно, продолжайте наблюдение, Поттер, пять баллов Слизерину за бдительность». Гарри усмехнулся — впервые за несколько дней. Теодор умел поднять настроение даже в самые мрачные моменты. Надпись они обнаружили через неделю. Это был вторник, и уроки закончились рано. Гарри, Драко и Теодор шли по коридору третьего этажа, направляясь в библиотеку — у них был совместный проект по Зельеварению, и Теодор настаивал на том, чтобы найти «действительно редкие источники, а не то, что Снейп рекомендует первокурсникам». Они проходили мимо ниши, где висел старый гобелен с изображением средневековых волшебников, когда Гарри внезапно остановился. — Смотрите, — прошептал он. На стене, прямо под факелом, были написаны слова. Буквы блестели в тусклом свете — не краска, не мел, а что-то темное, влажное, от чего к горлу подступала тошнота. ТАЙНАЯ КОМНАТА СНОВА ОТКРЫТА ВРАГИ НАСЛЕДНИКА, ТРЕПЕЩИТЕ А ниже, на каменном полу, застыла миссис Норрис. Кошка Филча висела в воздухе, неестественно вывернув хвост, и ее глаза — широко раскрытые, стеклянные — смотрели в никуда. Она не дышала. Но и не была мертва. — Она... она окаменела? — прошептал Драко, и его голос дрогнул. — Как? Это же... это очень сложная магия. — Тайная комната, — перебил его Теодор, вглядываясь в надпись. — Я читал о ней. Это легенда. Якобы Салазар Слизерин построил в замке тайную комнату, в которой запечатал чудовище. Когда-нибудь его наследник должен был открыть комнату и выпустить чудовище, чтобы оно очистило школу от магглорожденных. — Магглорожденных? — повторил Гарри. — Но миссис Норрис — кошка. И она не магглорожденная. — Это предупреждение, — сказал Теодор, и его голос звучал мрачно. — Первый удар. Кошка — это символ. Настоящая цель — люди. В коридоре начали собираться студенты. Кто-то ахнул, кто-то закричал. Филч, привлеченный шумом, пробился сквозь толпу и, увидев свою кошку, застыл на месте. Его лицо исказилось — сначала ужасом, потом яростью. — Это вы! — закричал он, тыча пальцем в Гарри. — Это вы сделали! Вы, слизеринцы! Вы убили мою кошку! — Мы просто нашли ее, — начал было Гарри, но его перебил властный голос: — Что здесь происходит? Профессор МакГонагалл, а за ней — Снейп, Флитвик и, что самое неожиданное, де Росье, появились в коридоре, привлеченные шумом. Август, как всегда, выглядел так, будто его только что оторвали от чтения крайне скучной, но важной книги. Его глаза скользнули по надписи, по окаменевшей кошке, по лицам студентов — и задержались на Гарри. — Миссис Норрис не мертва, — произнес он спокойно, даже не наклоняясь к кошке. — Она окаменела. Это разная магия. — Но кто мог... — начала МакГонагалл. — Очевидно, тот, кто знает о Тайной комнате больше, чем следует. И кто имеет доступ к заклинаниям, которые не проходят в стандартной школьной программе. — Де Росье повернулся к студентам, и его голос зазвучал громче, перекрывая гул толпы: — Всем разойтись по гостиным. Немедленно. Старосты, проводите младшие курсы. Профессора, попрошу вас остаться. Толпа начала расходиться — медленно, неохотно, оглядываясь на страшную надпись. Драко потянул Гарри за рукав, но тот медлил. Де Росье поймал его взгляд и едва заметно качнул головой: не сейчас. — Идем, — прошептал Теодор. — Здесь мы ничего не сделаем. Они ушли, но Гарри еще долго чувствовал на спине холодок — тот самый, который появлялся, когда де Росье смотрел на него особенно пристально.

***

Северус Снейп заметил исчезновения де Росье в третьи выходные сентября. Профессор зельеварения имел привычку рано вставать — наследие лет, когда приходилось варить сложные зелья в предрассветные часы, пока никто не мешает. По субботам он обычно завтракал в Большом зале одним из первых, наслаждаясь тишиной и отсутствием студентов. И именно поэтому он заметил, что де Росье ни на одном субботнем завтраке не появляется. Сначала он не придал этому значения. Может быть, коллега предпочитает завтракать у себя в покоях? Может быть, у него другие привычки? Но когда субботняя отлучка повторилась в третий раз, а затем — по наведенным справкам — и в четвертый, Снейп начал задавать вопросы. Не Августу — с него станется ответить «на Севере» и уйти. Он спрашивал у домовиков. У Филча, который следил за воротами. У МакГонагалл, которая ведала расписанием перемещений преподавателей. Картина вырисовывалась странная. Де Росье уходил рано утром в субботу, иногда еще до рассвета. Возвращался поздно вечером в воскресенье — всегда один и тот же час, минута в минуту. Никто не знал, куда он ходит. Никто не видел, чтобы он аппаратировал от ворот (да и аппарация в Хогвартсе была невозможна). Казалось, он просто исчезал — и появлялся снова, как призрак, подчиняющийся собственным законам. Однажды в воскресенье вечером, столкнувшись с де Росье у входа в подземелья, Снейп не удержался: — Хорошие выходные, профессор? Август остановился и посмотрел на него с тем самым выражением, которое означало: я знаю, что вы знаете, что я знаю, но мы оба сделаем вид, что это не так. — Продуктивные, — ответил он. — А ваши? — Менее продуктивные. Я провел их, гадая, куда вы исчезаете каждую субботу. Де Росье чуть склонил голову к плечу — его фирменный жест, означавший легкое любопытство. — Вы могли бы просто спросить. — Хорошо. Куда вы исчезаете каждую субботу? — На Север. И он ушел. Просто развернулся и ушел, оставив Снейпа стоять в темном коридоре с отчетливым желанием запустить в стену Петрификусом. Или чем посильнее. На следующий день Снейп снова зашел к Дамблдору. Директор, как обычно, пил чай, и его глаза за стеклами очков-половинок поблескивали с тем самым выражением, которое означало: я знаю больше, чем скажу, но меньше, чем хотелось бы. — Он сказал «на Север», — произнес Снейп, стоя посреди кабинета. — Что это значит? Где этот чертов Север? Сибирь? Исландия? Норвегия? — Понятия не имею, Северус. Август всегда был... скрытным. Но я доверяю ему. — Вы доверяли Квирреллу! — резко бросил Снейп, и тут же пожалел об этом. Дамблдор вздохнул и снял очки. — Да. Доверял. И ошибся. Но Август — не Квиррелл. Вы сами это знаете. Вы наблюдали за ним весь прошлый год. Вы видели, чему он учит детей. Вы видели, как он спас Грейнджер. Вы видели, как он вел себя, когда Поттер пошел за камнем. Снейп промолчал. Всё это было правдой, но от этого не становилось легче. — Я просто хочу знать, с кем мы имеем дело, — произнес он наконец. — Как и все мы, — кивнул Дамблдор. — Включая, я подозреваю, самого Августа.

***

Гвинет Эллардайс преподавала Маггловедение так, как никто не преподавал его раньше. Забудьте о скучных лекциях Квиррелла с его чесночным запахом и заиканием. Гвинет ворвалась в учебный процесс, как свежий ветер в душную комнату — шумная, яркая, остроумная. Она приносила на уроки маггловские журналы и газеты, включала музыку на странных устройствах, работающих от «безопасного магического генератора», и рассказывала о магглах с такой страстью, что даже самые упертые чистокровные слизеринцы начинали слушать с интересом. — Магглы, — говорила она, прохаживаясь между партами, — не используют магию. Вообще. Представьте себе: они не могут взмахнуть палочкой и зажечь свет. Они не могут аппарировать на работу. Они не могут наложить согревающие чары, когда им холодно. И тем не менее, — она обвела класс сияющим взглядом, — они построили города, которые никогда не спят. Они изобрели машины, которые летают быстрее метел. Они отправили человека на Луну — без магии, мальчики и девочки, без единого заклинания. Как вам такое? Студенты переглядывались. Кто-то фыркал недоверчиво, кто-то задумывался. А Гвинет улыбалась всё шире, явно наслаждаясь эффектом. Ее уроки быстро стали одними из самых популярных в школе. Студенты толпами валили на Маггловедение, даже те, кто не выбирал этот предмет. Флитвик в учительской шутил, что Гвинет могла бы преподавать что угодно — хоть историю развития маггловской сантехники, — и аудитория всё равно была бы полна. — И дело не только в ее педагогическом таланте, — добавила МакГонагалл с едва заметной улыбкой. — Хотя таланта ей не занимать. Спраут хмыкнула в чашку с чаем. — Она молода, красива и носит декольте, которое заставляет даже меня задуматься о маггловской моде. Неудивительно, что семикурсники записываются на ее уроки пачками. Всё это было сказано в шутку — до поры до времени. Но однажды шутка обернулась реальностью. Его звали Адриан Малсибер. Семикурсник, Слизерин. Высокий, самоуверенный, с темными волосами и холодными серыми глазами — типичный представитель старой магической семьи, привыкший получать то, что он хочет. На уроке Маггловедения он сидел на первой парте и смотрел на Гвинет с выражением, которое нельзя было назвать иначе как голодным. В конце урока, когда остальные студенты потянулись к выходу, он задержался. — Профессор Эллардайс, — произнес он, облокачиваясь на ее стол. — У меня есть вопрос. Личного характера. Гвинет, собиравшая свои маггловские журналы, подняла на него глаза и улыбнулась — вежливо, но настороженно. — Да, мистер Малсибер? — Я хотел спросить... — Он выдержал театральную паузу. — Не согласитесь ли вы выпить со мной сливочного пива в Хогсмиде в эти выходные? Только вы и я. В классе, где еще оставались несколько студентов, повисла тишина. Кто-то хихикнул. Кто-то ахнул. Гвинет моргнула. Потом медленно, очень медленно отложила журналы в сторону. Ее лицо оставалось приветливым, но в светло-серых глазах мелькнуло что-то холодное — что-то, что напомнило бы наблюдателю о другом обладателе таких же глаз. — Мистер Малсибер, — произнесла она, и ее голос понизился на полтона, — боюсь, я должна отказаться. По двум причинам. Во-первых, я ваш преподаватель, а преподаватели не ходят на свидания со студентами. Во-вторых... — она наклонилась чуть ближе, и Малсибер инстинктивно отшатнулся, — я не пью сливочное пиво. Она выпрямилась, взяла свои журналы и вышла из класса, оставив Малсибера стоять с открытым ртом. За дверью она столкнулась с Теодором Ноттом, который, судя по его лицу, слышал весь разговор. — Ни слова, Нотт, — бросила она, проходя мимо. — Я ничего не сказал, профессор, — ответил Теодор, но в его голосе звучала та самая нотка, которая появлялась у него всякий раз, когда он анализировал что-то особенно интересное. На следующем уроке Защиты от Темных Искусств у седьмого курса произошло то, что потом вошло в анналы студенческого фольклора как «Урок Уворота». Адриан Малсибер, явившийся на занятие в приподнятом настроении (отказ Гвинет он воспринял как временную неудачу и уже придумывал новый план), был встречен необычной расстановкой в кабинете. Парты исчезли. Вместо них по периметру стояли манекены — те самые, что использовались для отработки боевых заклинаний, — и каждый держал в руках волшебную палочку. — Сегодня, — объявил Август де Росье, стоя в центре зала, — мы будем отрабатывать увороты и защитные чары. Мистер Малсибер, выйдите в центр. Малсибер, не подозревая подвоха, вышел. — Ваши однокурсники, — продолжил Август, обращаясь к классу, — будут атаковать Вас тренировочными заклинаниями — слабыми, но чувствительными. Ваша задача — уклоняться. Их задача — сделать так, чтобы Вы не смогли уклониться. Это научит Вас двигаться, а их — предвидеть движения противника. Начинаем. Малсибер открыл было рот, чтобы возразить, но первое заклинание уже летело в него. Ступефай слабой мощности — но достаточной, чтобы оставить синяк. Он едва успел пригнуться. Дальше начался ад. Студенты, поначалу сомневавшиеся, быстро вошли во вкус. Заклинания летели со всех сторон — однокурсники, которых Малсибер третировал годами, получили уникальную возможность выпустить пар. Кто-то стрелял Ступефаем, кто-то — Петрификусом, кто-то — Экспеллиармусом. Малсибер уворачивался как мог, но пропущенных ударов становилось всё больше. Через десять минут он уже представлял собой жалкое зрелище — взмокший, в порванной мантии, с синяком на скуле и подпаленными волосами. — Достаточно, — произнес Август, и заклинания прекратились. — Мистер Малсибер, ваши навыки уворота оставляют желать лучшего. Но вы старались. Десять баллов Слизерину за упорство. Малсибер, шатаясь, вернулся в строй. Он так и не понял, было ли это наказанием за его попытку пригласить Гвинет на свидание, или просто совпадением. Но больше он к профессору Эллардайс не подходил. Вообще. — Это сделал он, — сказал Теодор вечером того же дня, когда троица собралась в гостиной за обсуждением последних новостей. — Де Росье. Малсибер — это предупреждение. Всем, кто попытается приставать к Эллардайс. — Ты думаешь, он знал? — спросил Гарри. — Он всегда знает, — ответил Драко. — Это де Росье. Он знает то, чего не должен знать, и делает вид, что это случайность. — Но зачем ему защищать ее? — задумчиво произнес Теодор. — Она явно в состоянии постоять за себя. И всё же он вмешался. Почему? Ответа не было. Но трое друзей чувствовали, что разгадка этой тайны — как и многих других, окружавших профессора Защиты и его загадочную ассистентку, — была где-то рядом. Спрятанная за слоями льда и молчания. А голоса в стенах тем временем становились всё громче. И Гарри знал — нутром чуял, — что Тайная комната была только началом.

***

Ночь опустилась на Хогвартс, как тяжелое бархатное покрывало. Замок спал — студенты в своих кроватях, преподаватели в своих покоях, даже призраки стали тише, растворившись в древних стенах. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на страницах книг в библиотеке. Август де Росье не спал. Он покинул свои покои вскоре после полуночи, когда последние огни в окнах башен погасли, и направился в коридор третьего этажа. Его шаги не производили ни звука — мантия не шуршала, подошвы не стучали по камню, словно сама материя расступалась перед ним, не желая мешать. В левой руке он держал единственный источник света — не палочку с Люмосом, а маленькую сферу холодного белого огня, парящую над ладонью. Свет выхватывал из темноты куски стен, гобелены, рыцарские доспехи, застывшие в почетном карауле. Коридор третьего этажа встретил его запахом сырости и старого камня. Надпись стерли еще днем — Филч, рыдая над своей окаменевшей кошкой, лично оттирал стену каким-то едким составом, который ему выдали из кладовки зелий. Август просил Дамблдора сохранить надпись для изучения, но директор — в кои-то веки — не прислушался. Филч был безутешен, МакГонагалл настаивала на том, чтобы убрать «эту мерзость» прежде, чем ее увидят младшие студенты, и Дамблдор уступил. Теперь на стене осталось только мокрое пятно — более темное, чем окружающий камень, с едва заметными разводами по краям. Август остановился напротив него и долго смотрел, словно пытаясь разглядеть то, что было написано кровью, сквозь слой воды и чистящего зелья. Затем он опустился на пол. Движение было плавным, текучим, лишенным той старческой осторожности, которую можно было бы ожидать от человека его возраста. Он скрестил ноги под собой — поза, которую в восточных практиках называли «лотосом», — положил руки на колени и закрыл глаза. Сфера холодного света зависла над его плечом, отбрасывая на стену бледные, дрожащие тени. Тишина. Темнота. Камень под ним был ледяным, но Август не замечал холода. Его разум уже погружался в иное место — в иное время. Это была не легилименция в обычном смысле. Он не вторгался в чужое сознание. Он смотрел в прошлое самого замка — в ту память, которую старые камни хранили лучше, чем живые свидетели. Праязык магии, на котором он говорил, был не только средством произнесения заклинаний — он был ключом к тому, что лежало за гранью обычного восприятия. Стены Хогвартса помнили. Пол помнил. Воздух помнил. И если знать, как спросить, они могли показать. Перед его закрытыми глазами начали проступать образы. Сначала — хаотичные, разрозненные, как осколки разбитого зеркала. Затем они сложились в картину, и Август увидел. Юноша. Высокий, темноволосый, с красивым, но странно неприятным лицом — черты слишком правильные, слишком симметричные, как у статуи, в которую забыли вдохнуть душу. Одет в слизеринскую форму сорокалетней давности. Стоит в кабинете директора — тогдашнего, не Дамблдора, а его предшественника, Армандо Диппета. Голос юноши — мягкий, вкрадчивый, с нотками, которые хочется слушать, забывая о смысле слов: — Я прошу только о возможности послужить школе... У меня есть опыт, есть знания... — Мне жаль, Том, — отвечает старческий голос Диппета, — но вы слишком молоды. Возможно, через несколько лет... Вежливый отказ. Дверь, закрывающаяся перед носом. И что-то в лице юноши меняется — на долю секунды, на одно неуловимое мгновение, — прежде чем он снова надевает маску учтивости. Что-то холодное. Что-то голодное. Что-то, что не прощает отказов. Видение сменилось. Тот же коридор — третий этаж. Но не сегодняшний, а из далекого прошлого. Девушка в очках — Миртл Уоррен, плакса Миртл, — бежит по коридору, рыдая. Ее дразнили. Кто-то сказал что-то обидное, и она бежит в туалет, чтобы спрятаться, поплакать в одиночестве, уткнуться лицом в ладони и... Август видел, как она вбегает в туалет. Видел, как дверь за ней захлопывается. Видел — смутно, неясно, словно сквозь пелену, — как что-то огромное, золотисто-зеленое, скользит по трубам. Змея. Огромная змея. И голос — тот самый, что он слышал две недели назад в этом коридоре, — произносит: «Убей». Желтые глаза. Огромные, немигающие, светящиеся в полумраке. Крик обрывается. Миртл падает. Она не окаменела — она умерла мгновенно, потому что смотрела прямо в эти глаза. А затем... Затем тишина. Василиск исчезает в трубах. Юноша — Том Реддл, как его назвал Диппет, — стоит над телом, и выражение его лица невозможно описать. Не торжество. Не ужас. Скорее — удовлетворение исследователя, подтвердившего гипотезу. «Работает, — кажется, говорит он про себя. — Камера работает. Наследник — это я». Навязчивая фраза, которую Реддл шепчет василиску, повторялась в сознании Августа, как заезженная пластинка: «Не смотреть в глаза. Не смотреть в глаза. НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА». Август открыл глаза. Его лоб был покрыт холодным потом, тонкой пленкой блестевшим в свете магической сферы. Сердце — обычно такое же спокойное, как и всё в нем — билось чуть быстрее обычного. Виски сдавила тупая, пульсирующая боль — мигрень, которая всегда приходила после таких «погружений». Цена, которую он платил за дар видеть то, чего не видят другие. Он медленно поднялся с пола — сначала одно колено, затем другое, — и на мгновение оперся рукой о стену. Камень под его пальцами был холодным, но не равнодушным. Замок говорил с ним. Замок показывал. И теперь он знал. Том Реддл. Лорд Волдеморт. Наследник Слизерина. В школьные годы он открыл Тайную комнату, выпустил василиска, и василиск убил Миртл Уоррен. Потом Реддл испугался — или просчитал риски, что более вероятно для этого расчетливого ума, — и закрыл комнату. Но он оставил там что-то. Какую-то часть себя. Какой-то след, который мог быть активирован снова. И кто-то активировал его сейчас. Август выпрямился. Его лицо — бледное, с проступившими на лбу каплями пота — было таким же бесстрастным, как всегда. Но в светло-серых глазах читалась та особенная, тяжелая задумчивость, которая появлялась у него только в моменты принятия важных решений. Он развернулся и направился в свои покои, и сфера света послушно поплыла за ним, разгоняя темноту коридоров. В голове роились мысли. Не страх — он не умел бояться в обычном смысле этого слова. Но осознание. Четкое, как ледяной кристалл: то, что происходит в Хогвартсе сейчас, — не просто чья-то злая шутка. Это повторение истории. Или, что более вероятно, — ее продолжение. Кто-то открыл комнату снова. Кто-то управляет василиском. И этот кто-то умеет говорить на парселтанге — змеином языке, который был отличительной чертой Салазара Слизерина и его потомков. На следующий день, ранним утром, Август стоял у горгульи, охранявшей вход в кабинет директора. Пароль он знал — Дамблдор сообщил его еще в прошлом году, на случай «крайней необходимости». Август полагал, что василиск в стенах школы подпадает под это определение. Лестница принесла его наверх, и он шагнул в кабинет, не дожидаясь приглашения. Дамблдор уже не спал — он сидел в своем кресле, закутанный в лиловый халат с золотыми звездами, и задумчиво смотрел на догорающий в камине огонь. Фоукс дремал на жердочке, спрятав голову под крыло. — Август, — произнес директор, и в его голосе не было удивления — только усталость. — Вы рано. И, судя по вашему лицу, не с добрыми вестями. — Добрых вестей у меня нет, — ответил Август, останавливаясь посреди кабинета. — Но есть вопрос. Кто из преподавателей Хогвартса говорит на парселтанге? Дамблдор медленно снял очки и протер их краем халата. Его голубые глаза, лишенные привычной защиты стекол, смотрели на Августа с выражением, которое бывало у него только в самые серьезные моменты. — Насколько мне известно, — произнес он, тщательно подбирая слова, — ни один из нынешних преподавателей не обладает этой способностью. Парселтанг — редкий дар. В Британии за последние сто лет было зафиксировано лишь несколько говорящих на нем волшебников. Салазар Слизерин, его потомки, Герпо Гадкий... — он сделал паузу. — И Том Реддл. — Волдеморт, — уточнил Август без тени колебания. — Да. И еще... — Дамблдор посмотрел на Августа с неожиданной проницательностью. — Гарри Поттер. Хотя он сам об этом не знает. Вернее, не знал до недавнего времени. Я полагаю, когда Волдеморт пытался убить его, часть его способностей передалась мальчику. Включая парселтанг. В кабинете повисла тишина. Фоукс пошевелился во сне и тихо чирикнул. Август стоял неподвижно, переваривая информацию. Затем медленно кивнул. — Это многое объясняет. — Что именно? — Голоса, которые слышит Поттер. Он не сумасшедший. Он слышит василиска. Теперь настала очередь Дамблдора замереть. Его лицо, обычно такое безмятежное, на мгновение исказилось тревогой. — Василиск, — повторил он. — Вы уверены? — Я видел это, Альбус. Прошлой ночью. Я смотрел в память замка и видел, как Том Реддл открыл Тайную комнату. Как он выпустил василиска. Как василиск убил Миртл Уоррен. — Август сделал паузу. — Василиск до сих пор здесь. И кто-то снова управляет им. Кто-то, кто говорит на парселтанге. Дамблдор поднялся с кресла и подошел к окну. За стеклами занимался серый, пасмурный рассвет. Озеро лежало неподвижное, как ртуть. Где-то там, в глубине замка, прятался монстр — и тот, кто его контролировал. — Том Реддл оставил в школе что-то, что может открыть комнату снова, — произнес Дамблдор задумчиво. — Какой-то артефакт. Возможно, дневник? Он всегда любил записывать... — Дневник, — прервал его Август. — Это имеет смысл. Крестраж? — последнее слово он произнес почти шепотом. Дамблдор резко обернулся. — Это... очень серьезное предположение, Август. — Я знаю. Но оно объясняет многое. Если Реддл создал крестраж еще в школе — а он был достаточно талантлив и достаточно безумен для этого, — то часть его души могла остаться в замке. И сейчас она пытается завершить то, что он начал пятьдесят лет назад. Директор долго молчал. Потом кивнул — не столько в знак согласия, сколько в знак того, что принял информацию к сведению. — Спасибо, Август. Вы дали мне много пищи для размышлений. — Он вернулся к столу и взял чашку с остывшим чаем. — Что касается вашего вопроса... Никто из преподавателей не говорит на парселтанге. По крайней мере, официально. Но я проверю. Еще раз. — Проверьте, — сказал Август, направляясь к двери. — И еще, Альбус. Мальчик. Поттер. Если он слышит василиска, значит, василиск может слышать его. Или чувствовать. Это делает его уязвимым. — Я понимаю. — Я не уверен, что понимаете. — Август остановился у двери и повернул голову. — Если василиск нападет на Поттера, он умрет. Как Миртл. Если он посмотрит василиску в глаза — он умрет мгновенно. И никакая магия матери его не спасет. Дамблдор опустил чашку на стол. Его пальцы слегка дрожали. — Я распоряжусь, чтобы за Поттером присматривали. — Я уже присматриваю, — ответил Август. — Но лучше, если это будете делать и вы. Дверь закрылась за ним, и директор остался один в своем кабинете, глядя на угасающий огонь. Фоукс проснулся и перелетел на спинку его кресла. Дамблдор рассеянно погладил феникса по золотистым перьям, думая о Томе Реддле. О василиске. О дневнике. И о мальчике со шрамом, который слышал в стенах голос, не предназначенный для человеческих ушей.