Айсберг

Блокнот появился в жизни Гарри Поттера холодным ноябрьским вечером, за три недели до Рождества. Он нашел его в своей сумке — просто сунул руку за учебником по Трансфигурации, а пальцы наткнулись на что-то гладкое, кожаное, чуждое. Гарри вытащил предмет на свет: маленький блокнот в черной обложке, без названия, без имени владельца, потертый по краям, но все еще крепкий. — Странно, — пробормотал он, вертя находку в руках. — Я не клал это сюда. Теодор, сидевший напротив в гостиной Слизерина, поднял глаза от своей книги. Его взгляд задержался на блокноте дольше обычного. — Дай посмотреть, — сказал он, протягивая руку. Гарри передал ему блокнот. Теодор осмотрел обложку, перевернул, провел пальцами по корешку, поднес к свету камина. Затем нахмурился. — На нем нет имени владельца. И название издательства отсутствует. Это не похоже на школьный учебник или обычный дневник. — Может, чей-то старый конспект? — предположил Драко, который развалился в кресле у огня и лениво полировал свою метлу. — Кто-то из старшекурсников забыл, а домовики подложили тебе по ошибке. — Домовики не ошибаются, — рассеянно заметил Теодор, все еще разглядывая блокнот. — По крайней мере, не с вещами студентов. Гарри взял блокнот обратно и открыл первую страницу. Она была пуста. Вторая — тоже. Третья, четвертая, десятая — все страницы были девственно чисты, без единой помарки. — Пустой, — сказал он с разочарованием. — Просто старый блокнот. — Выброси, — посоветовал Драко. — Мало ли что это может быть. После этой истории с Тайной комнатой я бы не стал доверять странным предметам, которые появляются из ниоткуда. Но Гарри не выбросил. Что-то удержало его — может быть, любопытство, может быть, та самая интуиция, которая в прошлом году привела его к Философскому камню. Он сунул блокнот в прикроватную тумбочку и забыл о нем. Рождественские каникулы прошли тихо. Гарри остался в Хогвартсе — Дурсли не горели желанием видеть его, а он сам предпочитал пустые коридоры замка душной атмосфере Тисовой улицы. Драко уехал в Малфой-мэнор, но писал каждые три дня — длинные письма, полные жалоб на отца, который «стал еще более странным», и на мать, которая «суетится вокруг меня, как будто я стеклянный». Теодор тоже остался — его отцу в Азкабане было не до рождественских ужинов, а мать в Мунго не узнавала собственного сына. Однажды вечером, когда за окнами выл ветер, а в гостиной было пусто и холодно, Гарри снова наткнулся на блокнот. Он лежал в тумбочке, забытый, но не потерянный, и что-то в его черной обложке манило — как манит темная вода: страшно, но хочется заглянуть. Гарри открыл его, взял перо и, сам не зная зачем, написал на первой странице: «Меня зовут Гарри Поттер». Чернила впитались в бумагу и исчезли. Просто исчезли, как будто их никогда не было. Гарри удивленно смотрел на пустую страницу, когда на ней начали проступать новые слова — не его почерком, а чужим, ровным и красивым: «Здравствуй, Гарри Поттер. Меня зовут Том Реддл. Как ты нашел мой дневник?» Так начался их разговор. Долгие ночные беседы с мальчиком из прошлого, который казался удивительно понимающим, удивительно умным, удивительно... похожим на Гарри. Сирота. Полукровка. Вырос среди магглов, которые его не понимали. Том Реддл знал, каково это — быть одиноким, быть чужим, быть странным. Он слушал Гарри так, как никто не слушал раньше — ни Драко с его аристократической сдержанностью, ни Теодор с его аналитическим холодком, ни даже Хагрид с его простодушной теплотой. Том понимал. А потом он показал Гарри кое-что. Воспоминание, спрятанное в дневнике. Хагрид, еще мальчишка, стоит перед директором Диппетом, а рядом с ним — клетка, в которой копошится что-то мохнатое и многоногое. Акромантул. Хагрид прятал акромантула в замке. И когда Тайная комната открылась в прошлый раз, когда погибла Миртл, именно Хагрида обвинили в этом. Гарри захлопнул дневник. Его руки дрожали. Хагрид — его друг, его первый друг в магическом мире, человек, который привел его в Хогвартс и подарил ему альбом с фотографиями родителей, — не мог быть виновен. Но воспоминание было настоящим. Гарри чувствовал это. Он никому не рассказал о дневнике. Ни Драко, когда тот вернулся с каникул. Ни Теодору, который заметил, что Гарри стал более замкнутым, но не стал давить. Дневник был его тайной — единственным местом, где он мог быть собой, не боясь осуждения. Шли недели. Голоса в стенах становились громче, но теперь Гарри почти не обращал на них внимания — он был слишком занят Томом. Дневник стал его убежищем. А потом нападения возобновились. Первым был Колин Криви, первокурсник-гриффиндорец, который вечно бегал за Гарри с фотоаппаратом. Его нашли в коридоре — окаменевшего, с выпученными от ужаса глазами и камерой, разбитой вдребезги. Затем Джастин Финч-Флетчли, пуффендуец, который всегда нервно улыбался при виде Гарри. Почти Безголовый Ник — призрак, который, казалось бы, не мог пострадать от живого существа, — был найден парящим в неестественной позе, почерневшим и неподвижным. Школа погрузилась в паранойю. Студенты ходили группами, вздрагивали от каждого звука и смотрели на Гарри с ужасом. Парселтанг, продемонстрированный в Дуэльном клубе, сделал его изгоем — даже те, кто знал его лично, теперь сторонились. Только Драко и Теодор оставались рядом, но даже Драко иногда смотрел на Гарри с тенью сомнения в глазах. — Я знаю, что это не ты, — сказал он однажды вечером. — Но, Мерлин, Поттер, почему ты не можешь быть нормальным? — А что такое «нормальный»? — спросил Теодор, не отрываясь от книги. — Ну, не знаю. Не говорящий со змеями. Не слышащий голосов в стенах. Не находящий темные артефакты в собственной сумке. Гарри дернулся. Драко заметил. — Что? Ты нашел что-то еще? — Нет, — слишком быстро ответил Гарри. — Ничего. Теодор медленно поднял глаза от книги. Его взгляд был долгим и тяжелым, но он ничего не сказал. В тот день, когда Драко и Теодор уехали на выходные в Хогсмид, Гарри остался в замке. Он сидел в гостиной, перелистывая дневник, когда страницы снова начали заполняться. Том хотел показать ему кое-что еще. Последнее воспоминание. Правду. Гарри согласился. Мир вокруг исчез, растворился в чернильной темноте, и он оказался в кабинете, который узнал сразу, хотя никогда не видел его прежде. Кабинет директора. Но за столом сидел не Дамблдор — старик с морщинистым лицом и длинной седой бородой, Армандо Диппет. А перед ним стоял Том Реддл. Он был выше, чем в предыдущих воспоминаниях, — может быть, шестнадцать или семнадцать. Красивое лицо, темные волосы, уверенная поза. Но что-то в его глазах изменилось. Что-то темное. Что-то голодное. — Я пришел сообщить, сэр, — говорил Том, и его голос был мягким, вкрадчивым, — что нападения прекратились. Девушка, которую... убили, была последней жертвой. Я знаю, что виновный пойман. — Да, — кивнул Диппет. — Хагрид. К сожалению, его исключили. Но я не понимаю, Том, зачем вы пришли? Вы не обязаны были докладывать лично. — Я хотел спросить, сэр... — Том сделал паузу, и его голос стал еще тише, еще вкрадчивее. — Не могу ли я остаться в школе на лето? У меня нет дома, куда я мог бы вернуться, а здесь я могу быть полезен... Диппет покачал головой: — Боюсь, это невозможно. Школа закрывается на лето. Таковы правила. Что-то мелькнуло в глазах Тома — на долю секунды, на одно мгновение. Гнев. Ярость. И тут же исчезло, сменившись вежливой улыбкой. — Понимаю, сэр. Благодарю за ваше время. Он вышел из кабинета, и видение последовало за ним. Гарри видел, как Том идет по пустым коридорам, как его лицо меняется — маска любезности сползает, обнажая что-то холодное и расчетливое. Он подошел к чулану, открыл дверь и заглянул внутрь. Там, в темноте, кто-то плакал — сдавленно, безнадежно. — Ты все еще здесь? — спросил Том. — Я думал, ты уйдешь после того, что случилось. Плакса Миртл подняла заплаканное лицо: — Я никуда не уйду! Я буду преследовать Оливию Хорнби до конца ее дней! Она пожалеет, что смеялась надо мной! Том улыбнулся. Медленно. Холодно. — Это очень... решительно с твоей стороны. Видение оборвалось. Гарри снова оказался в гостиной, задыхающийся, дрожащий. Дневник лежал у него на коленях, раскрытый на пустой странице, но Гарри уже не мог смотреть на него как прежде. Что-то в этом разговоре было неправильно. Что-то в улыбке Тома, когда он говорил с Миртл. Что-то в том, как он спросил, не может ли остаться в школе на лето, — как будто ему было нужно что-то в замке, что-то, что он не хотел оставлять. — Это ты, — прошептал Гарри, и слова вырвались сами собой. — Это был ты, Том. Ты открыл Тайную комнату. Ты выпустил василиска. Ты убил Миртл. И подставил Хагрида. Дневник молчал. А потом страницы начали заполняться, но не словами — чернилами, которые сочились, как кровь, собираясь в буквы, которых Гарри никогда не видел, но которые он мог прочитать: ТОМ МАРВОЛО РЕДДЛ. Буквы перестроились, сложились в новую фразу, и Гарри прочел ее, и холод сковал его сердце: ЛОРД ВОЛДЕМОРТ. — Ты — Волдеморт, — выдохнул он. И дневник ожил. Тени сгустились в углах комнаты. Камин погас, словно задутый невидимым ветром. Из страниц дневника начало подниматься что-то — полупрозрачное, колеблющееся, с тем же лицом, что Гарри видел в воспоминаниях. Том Реддл. Шестнадцатилетний Том Реддл, который не был ни живым, ни мертвым, который был заперт в дневнике пятьдесят лет назад и ждал того, кто освободит его. — Ты умнее, чем я думал, Гарри, — произнес он, и его голос был таким же мягким, как в воспоминаниях, но теперь Гарри слышал в нем лед. — Но слишком поздно. Джинни Уизли уже написала мне всё, что нужно. Она открыла комнату. Она выпустила василиска. А теперь ты приведешь меня туда. И мы закончим то, что я начал пятьдесят лет назад. — Я никуда не поведу тебя, — сказал Гарри, отступая. — О, поведешь. — Том улыбнулся и указал на дверь. — Потому что если ты этого не сделаешь, василиск убьет еще кого-нибудь. Может быть, твоих друзей? Малфоя? Нотта? Уизли, которая сейчас лежит без сознания в Тайной комнате, истекая жизнью? Выбирай, Гарри Поттер. Ты — герой. Герои спасают людей. Сердце Гарри пропустило удар. Джинни. Рыжеволосая первокурсница, которая весь год ходила бледная и молчаливая. Которая рисовала что-то в блокноте, похожем на... похожем на этот дневник. Так вот кто был настоящей жертвой. Вот через кого действовал Реддл. — Где она? — спросил Гарри. — Я покажу тебе. Но сначала... — Том взмахнул рукой, и дневник взлетел с колен Гарри, зависнув в воздухе. — Ты откроешь комнату. Ты, Гарри Поттер. Потому что ты говоришь на змеином языке. Потому что ты — единственный, кто может. Гарри сжал палочку. Выхода не было. Он должен был спасти Джинни. Должен был остановить василиска. И если для этого нужно было открыть Тайную комнату — он откроет ее. Большой зал встретил их пустотой и тишиной. За длинными столами не было студентов, под потолком не горели свечи. Только у дальней стены, склонившись над свитком пергамента, стоял профессор де Росье. Казалось, он ждал. Гарри вошел, и его шаги эхом отразились от каменных стен. За ним, невидимый для обычных глаз, плыл полупрозрачный силуэт Тома Реддла. Август поднял голову. Его светло-серые глаза скользнули по Гарри, задержались на пустом пространстве за его спиной — задержались чуть дольше, чем следовало бы, — и снова вернулись к мальчику. — Поттер, — произнес он, и в его голосе не было ни удивления, ни тревоги. Только констатация факта. — Вы идете в Тайную комнату. — Откуда вы знаете? — вырвалось у Гарри. — Потому что я этого ждал, — ответил Август. — И потому что у вас за спиной тень, которой там быть не должно. Гарри вздрогнул и обернулся. Том Реддл парил в воздухе, глядя на де Росье с выражением, которое Гарри не мог расшифровать — смесь любопытства и настороженности. — Вы видите меня? — спросил Том. — Я вижу всё, Реддл, — произнес Август, и в его голосе впервые за всё время прозвучала тихая, ледяная угроза. — Но я не вмешиваюсь. Поттер должен сделать это сам. Он перевел взгляд на Гарри. — Идите, Поттер. И помните: василиск убивает взглядом. Прямой контакт с глазами — мгновенная смерть. Если вы увидите его — не смотрите ему в глаза. Ориентируйтесь по звуку. По отражению. По тени. — Он сделал паузу. — И возьмите это. Из складок своей мантии он извлек небольшой серебряный кинжал в простых ножнах. — Гоблинское серебро. Оно не убивает василисков, но может отвлечь. И... — он чуть помедлил, — если дойдет до худшего, используйте его на дневнике. Крестражи уязвимы к тому, что может уничтожить их физическую форму. Гарри принял кинжал, чувствуя, как холод металла проникает сквозь пальцы. Крестраж. Том Реддл был не просто воспоминанием — он был частью души. И если уничтожить дневник, уничтожится и он. — Спасибо, профессор, — тихо сказал он. — Не благодарите, Поттер. — Август уже отвернулся к своим свиткам. — Я делаю это не ради вас. Я делаю это ради уравнения. Гарри кивнул, хотя не понял последней фразы, и пошел к выходу. У дверей он обернулся, но Август уже не смотрел на него. Он что-то писал в свитке, и его лицо было таким же бесстрастным, как всегда. Вход в Тайную комнату открылся в женском туалете на третьем этаже. Гарри вызвал змею — просто представил ее, как представлял в Дуэльном клубе, — и прошипел: «Откройся». Раковина задрожала, ушла в пол, и перед ним открылся темный провал, уходящий в бесконечность. — Спускайся, — прошептал Том за его спиной. Гарри спустился. Тайная комната оказалась огромной, вырубленной в скале под озером. Вдоль стен стояли каменные змеи, вырезанные с таким мастерством, что казались живыми. А в центре зала, на возвышении, стояла статуя Салазара Слизерина — высокая, бородатая, с каменными глазами, смотревшими в вечность. У подножия статуи лежала Джинни Уизли. Ее рыжие волосы разметались по каменному полу. Глаза были закрыты. Она едва дышала. — Уизли! — Гарри бросился к ней, но Том преградил ему путь. — Не так быстро, Гарри. Ты уже сделал то, что мне было нужно. Ты открыл комнату. Теперь Джинни умрет, а я — вернусь. — Ты не вернешься, — сказал Гарри, выхватывая палочку. — Я уничтожу тебя. — Интересно, как? — Том рассмеялся. — Ты — одиннадцатилетний мальчик, а я — величайший волшебник всех времен. Даже в таком виде я сильнее тебя. — Ты забыл кое-что, — произнес Гарри, и его голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Я уже побеждал тебя. Когда мне был год. Том перестал смеяться. Его лицо исказилось — не от гнева, а от чего-то более глубокого. От памяти. От воспоминания о зеленой вспышке, которая отскочила от ребенка и ударила в него самого. — Твоя мать, — прошипел он. — Это была она. Ее жертва. Ее любовь. Какая глупость! — Глупость? — Гарри шагнул вперед. — Ты называешь любовь глупостью? Ты, который никогда никого не любил? Который прячется в дневнике пятьдесят лет, потому что никто не захотел остаться с тобой? Ты — жалок, Том. Ты — пустота. Том вскинул руку. Из его пальцев вырвался сноп искр, и между ними начал формироваться образ — змея, сотканная из дыма и тьмы. Но в этот момент за спиной Гарри раздался звук. Шипение. Реальное, живое, гораздо более глубокое, чем то, что он слышал в стенах. Статуя Салазара Слизерина открыла рот. Из темного провала выползло нечто — огромное, золотисто-зеленое, с чешуей, блестевшей в тусклом свете факелов, и глазами... Гарри зажмурился, падая на пол и пряча лицо в сгибе локтя. — Не смотри ему в глаза! — услышал он шипение. Это была не команда Тома — это был голос самого василиска, но он звучал странно, приглушенно, как будто... Как будто змея сама предупреждала его. Гарри откатился в сторону, все еще не открывая глаз. Он слышал, как огромное тело скользит по камню. Слышал, как Том смеется. Слышал, как Джинни стонет во сне — она была еще жива, еще можно было ее спасти. Он открыл глаза ровно настолько, чтобы увидеть свое отражение в луже воды на полу — и отражение василиска над ним. Не смотреть в глаза. Смотреть в отражение. Как сказал де Росье. Василиск атаковал. Его хвост просвистел в воздухе, и Гарри едва успел прижаться к полу. Затем — удар головой, и каменный зуб разлетелся вдребезги. Гарри вскочил и побежал вдоль стены, пытаясь найти укрытие, пытаясь вспомнить всё, чему их учили на Защите. Контроль. Не паниковать. Использовать окружение. Противник больше — у него больше слепых зон. — Почему ты убегаешь? — прошипел василиск. — Ты — говорящий. Ты — мой хозяин? — Я не твой хозяин! — крикнул Гарри, не думая. — Я просто... говорю! Змея замерла. Ее огромная голова качнулась, и в щели прикрытых век мелькнул желтый глаз. — Ты говоришь. Но ты не хозяин. Ты странный, говорящий. — А ты не хочешь меня убивать, — вдруг понял Гарри. — Ты убиваешь тех, кто не говорит с тобой. Но я говорю. Я — другой. — Другой, — повторил василиск. — Ты другой. Я не хочу убивать другого. Хозяин приказал убивать не-говорящих. Том, наблюдавший за этой сценой, закричал. Его голос, обычно мягкий и вкрадчивый, сорвался на визг: — Убей его! Убей! Я приказываю тебе! Но василиск колебался. Его верность принадлежала Салазару Слизерину и его наследникам, а не тени в дневнике. А Гарри говорил на том же языке, что и Салазар. И змея не могла решить, кто из них настоящий хозяин. — Я не буду убивать, — прошипел василиск наконец. — Он — говорящий. Ты — нет. Ты приказываешь, но я не слышу тебя. — Тогда умри вместе с ним! — завопил Том и метнул в василиска сгусток тьмы — то самое заклинание, которым Драко чуть не поразил Гарри в Дуэльном клубе. Но василиск был быстрее. Его хвост хлестнул по воздуху, отбрасывая Тома к стене. Полупрозрачная фигура замерцала и начала рассеиваться. А Гарри, не теряя ни секунды, бросился к Джинни. Девочка едва дышала. Рядом с ней на каменном полу лежал раскрытый дневник — тот самый, который она писала весь год, который высосал из нее жизнь, и который теперь пытался высосать жизнь из самого Гарри. Гарри выхватил из-за пояса кинжал, который дал ему де Росье, и вонзил его в дневник. Раздался дикий, нечеловеческий крик. Чернила брызнули во все стороны, как кровь из раны. Том Реддл закричал — и исчез, растворился, как туман под порывом ветра. Дневник вспыхнул и превратился в горстку пепла. Стало тихо. Только дыхание Джинни, слабое, но ровное. И дыхание Гарри — тяжелое, прерывистое. И шипение василиска, который замер в глубине пещеры и смотрел на Гарри желтыми щелями глаз, больше не пытаясь атаковать. — Ты убил тень, — прошипел василиск. — Тень приказывала мне. Теперь тени больше нет. — Ты свободен, — сказал Гарри, все еще не глядя ему в глаза. — Но ты не можешь оставаться здесь. Ты убивал людей. — Я делал то, что приказывал хозяин. Теперь хозяина нет. — Ты можешь уйти? Куда-нибудь, где нет людей? Василиск долго молчал. Потом его огромная голова медленно опустилась — почти поклон. — Я уйду. В глубины. Туда, куда не приходят люди. Говорящий освободил меня. Я не забуду. Он развернулся и исчез в темном провале, из которого появился. Гарри смотрел ему вслед, пока последний отблеск чешуи не растворился в темноте. Джинни открыла глаза. Оставшаяся часть года прошла как в тумане. Гарри стал героем — снова, уже во второй раз. Но теперь, в отличие от истории с Философским камнем, подробности не скрывались за закрытыми дверьми. Дамблдор лично рассказал студентам о том, что произошло — в сильно отредактированной версии, разумеется. Тайная комната была запечатана. Василиск ушел. Наследник Слизерина — точнее, его тень — уничтожен. А Гарри Поттер, слизеринец и парселтанг, снова спас школу. Джинни Уизли поправилась. Она была слаба, но жива, и ее глаза, встречавшиеся с глазами Гарри в коридорах, светились благодарностью и смущением. Драко ходил мрачнее тучи — он до сих пор не мог простить себе того заклинания в Дуэльном клубе. Теодор анализировал. — Это был крестраж, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в гостиной. — Дневник Реддла. Часть его души, запертая в предмете. Я читал о таких вещах — они упоминаются в очень старых, очень темных книгах. Реддл создал его еще в школе. Он уже тогда был чудовищем. — Но откуда дневник взялся у меня? — спросил Гарри, и тут же замолчал, потому что ответ пришел сам собой. Де Росье. Он знал. Он ждал. Он дал ему кинжал. — Он подкинул его, — медленно произнес Гарри. — Он подкинул мне дневник. Чтобы я нашел его. Чтобы я открыл комнату. Чтобы я убил василиска. — Или чтобы василиск убил тебя, а он потом разобрался с ним сам, — заметил Драко. — Ты был приманкой, Поттер. — Нет, — покачал головой Теодор. — Де Росье не использует людей как приманку. Он использует их как... инструменты. Он знал, что Гарри справится. Он подготовил его. Гарри вспомнил слова де Росье: «Я делаю это ради уравнения». Тогда он не понял. Теперь — кажется — начинал понимать. Гвинет Эллардайс тем временем стала всеобщей любимицей. Ее уроки Маггловедения собирали полные аудитории, а на переменах вокруг нее вились студенты, как мотыльки вокруг лампы. Дамблдор смотрел на это с благосклонной улыбкой и однажды заметил в разговоре с МакГонагалл: — Знаете, Минерва, я рад, что у нас появился кто-то, кто может разрядить обстановку. После всего, что случилось в этом году, школе нужно легкое дыхание. МакГонагалл, которая поначалу относилась к Гвинет с подозрением, теперь тоже смягчилась. — Она действительно знает свой предмет, — признала она. — И студенты ее слушают. Хотя, Мерлин свидетель, я не понимаю, зачем им знать о маггловских тостерах. Тостерах, микроволновках и прочих чудесах маггловской техники Гвинет рассказывала с таким энтузиазмом, что даже чистокровные слизеринцы начинали смотреть на эти предметы с интересом. А однажды она принесла в класс настоящий маггловский телефон — правда, он не работал в Хогвартсе из-за магического поля, — и позволила студентам подержать его в руках. — Когда-нибудь, — сказала она, — магглы и волшебники найдут способ понимать друг друга. И когда это случится, вы будете к этому готовы. Между тем в школе расцвела новая шутка. Всё началось с того, что третьекурсница с Когтеврана, просматривая конспекты, заметила странную закономерность. За последние два года Август де Росье как минимум четырежды ссылался на труды Геллерта Гриндевальда. Один раз — в лекции о природе страха. Второй — в анализе подавления воли. Третий — в примере о том, как идеология может оправдывать преступления. Четвертый — в контексте дуэльной магии. — Он постоянно говорит о Гриндевальде, — заметила она за ужином. — Как будто это его любимый темный маг. Шутка разлетелась по школе быстрее, чем заклинание Агуаменти. К концу недели уже все курсы хихикали, что профессор де Росье — тайный фанат Геллерта Гриндевальда. Кто-то нарисовал на полях учебника карикатуру: де Росье в футболке с надписью «Гриндевальд — мой кумир». Кто-то пустил слух, что у него в покоях висит портрет темного мага. Кто-то даже пытался задать вопрос на уроке — осторожно, издалека, — но Август просто посмотрел на студента долгим взглядом и сказал: «Гриндевальд был блестящим теоретиком магии и опаснейшим преступником. Изучать его труды — не значит восхищаться им. Это значит учиться на его ошибках. Садитесь, мистер Бут. Вы только что доказали, что не готовы к этому уроку». Слухи, однако, не утихали. Они стали чем-то вроде негласного студенческого фольклора — безобидной шуткой, которая объединяла все факультеты. Дамблдор, разумеется, знал об этих слухах. И его отношение к ним было... странным. Когда МакГонагалл однажды заметила, что студенты «опять хихикают над де Росье и его якобы одержимостью Гриндевальдом», директор лишь улыбнулся и поправил очки. — Август не фанат Геллерта, Минерва, — сказал он задумчиво. — Скорее, он его... хорошо понимает. Слишком хорошо. — Что вы имеете в виду, Альбус? Но Дамблдор только покачал головой и сменил тему. Он знал то, чего не знали другие. Знал, что связывало его и Гриндевальда много лет назад — дружба, идеалы, общая мечта, которая обернулась трагедией. И он подозревал, что Август де Росье, откуда бы он ни был родом, тоже имел какое-то отношение к этой истории. Возможно, прямое. Возможно, косвенное. Но так или иначе — Гриндевальд был частью его прошлого так же, как и прошлого самого Дамблдора. И когда он слышал, как студенты смеются над «фанатом Гриндевальда», он улыбался — но в его глазах мелькала тень. Тень старой печали, старой вины и старой, давно проигранной битвы за душу человека, которого он когда-то любил.