Айсберг

Лето в Литтл-Уингинге никогда не было временем отдыха. Для Гарри Поттера оно всегда было испытанием, но не магическим — с магическими испытаниями он, как ни странно, научился справляться с честью, проходя через Турнир Трёх Волшебников, встречу с драконами, глубины Чёрного озера и, наконец, лабиринт, обернувшийся кладбищем. Нет, настоящее испытание, которое готовило ему каждое лето, было человеческим. Испытанием на прочность нервов, на терпение, на способность держать себя в руках. Испытанием, которое не предусматривало ни фанфар, ни баллов, ни Кубков. Четыре недели он уже провёл на Тисовой улице, в доме номер четыре, и каждая минута этого времени была пропитана тошнотворной, удушающей смесью из притворного невнимания Дурслей, их мелких, унизительных поручений и того особого сорта презрения, которое процветает в пригородах, где всё необычное воспринимается как угроза. Но этим летом ко всем привычным унижениям — к крикам дяди Вернона о «ненормальности», к причитаниям тёти Петунии о том, какой он обуза, к тупым издёвкам Дадли, который за год стал ещё шире, если это вообще было возможно, — добавилось кое-что новое. Нечто худшее. Гнетущая, всепоглощающая тишина. Никто не писал ему. Совы, обычно приносившие хотя бы короткие записки от Драко или Теодора или, в лучшие времена, от Сириуса, исчезли. Чёрное небо над Тисовой улицей оставалось пустым и безмолвным, и Гарри, каждую ночь сидя на подоконнике своей душной спальни и глядя на звёзды, чувствовал себя полностью, абсолютно отрезанным от магического мира. Ни Драко, который обещал слать сову каждую неделю и, Гарри знал, слово своё держал — значит, его письма перехватывали. Ни Теодор с его аналитическими выкладками и язвительными, но точными комментариями о политической обстановке. Ни Дафна, которая только-только начала открываться им и чьё молчание было, пожалуй, самым тревожным. И даже Сириус, чьё последнее письмо, полученное ещё на вокзале Кингс-Кросс, было полно обещаний и заверений — «Я буду ждать тебя, крестник, мы что-нибудь придумаем, Лунатик тоже будет, держись», — замолчал, растворился в эфире, как будто его и не было. Гарри чувствовал себя запертым в маггловской тюрьме, из которой выбросили ключ, и единственным его преступлением было то, что он выжил. Он пытался убедить себя, что это не их вина. Что, возможно, письма перехватывает Министерство. Что Сириуса могли снова загнать в подполье. Что Драко и Теодор, возможно, просто не могут связаться с ним по соображениям безопасности, которые им наверняка навязали их родители, перепуганные возвращением Тёмного Лорда. Но логика, которую так старательно вдалбливал в него де Росье — «факты, Поттер, отделяйте факты от эмоций», — не помогала. Факты были просты: его забыли. Его бросили. Он был один, и в этом одиночестве прошлое лето — лето, когда он стал свидетелем возрождения Волдеморта, видел смерть Седрика Диггори собственными глазами, слышал голос матери и держал в руках мёртвое тело, — прокручивалось в его голове снова и снова, как заезженная пластинка на старом проигрывателе дяди Вернона. Он просыпался в холодном поту каждую ночь, с криком, который приходилось глушить подушкой, чтобы не разбудить Дурслей — не потому, что он боялся их гнева, а потому, что не хотел давать им лишний повод для насмешек. А потом, одним душным августовским вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая пригородные газоны в цвет разбавленного апельсинового сока, а воздух всё ещё был густым и липким от дневной жары, всё изменилось. Они с Дадли возвращались из парка. Вернее, Гарри возвращался — медленным, размеренным шагом, глядя прямо перед собой и стараясь думать о чём угодно, кроме того, где он находится, — а Дадли, как обычно, плёлся чуть позади и донимал его, не в силах отказать себе в удовольствии поиздеваться над двоюродным братом. Его голос, ленивый и гнусавый, бубнил что-то про то, что Гарри «никчёмный урод», что его «никто не любит», что «даже те психи в твоей школе, наверное, рады, что ты свалил на лето», что «твои родители-алкоголики наверняка были счастливы избавиться от такого сына». Последнее он произнёс с особенной, тупой жестокостью, не понимая смысла собственных слов. Гарри сжимал кулаки в карманах лёгкой ветровки с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов, и считал про себя до десяти. Раз — вдох. Два — выдох. Три — расслабь плечи. Четыре — отдели факты от эмоций. «Контроль, Поттер, — звучал у него в голове спокойный, лишённый интонаций голос профессора де Росье. — Гнев — это всего лишь страх, который надел маску. Страх — это всего лишь недостаток информации. Не позволяйте ни тому, ни другому управлять вами. Вы лучше этого. Вы сильнее этого». Гарри цеплялся за эти слова, как утопающий за спасательный круг, но даже заклинания де Росье имели свои пределы. Он досчитал до десяти, потом до двадцати, потом до пятидесяти. Дадли всё не унимался. И Гарри уже был на грани — той самой опасной грани, за которой контроль ломается, как перетянутая струна, — когда мир вокруг них внезапно и стремительно изменился. Свет погас. Это не было похоже на закат или на облако, закрывшее солнце, — солнце уже и так висело низко над крышами одинаковых домов. Нет, это была тьма совершенно иного свойства: внезапная, глубокая, пронизывающая до костей. Улица, ещё секунду назад залитая оранжевым вечерним светом, погрузилась в сумерки, а затем и в полную, кромешную темень. Воздух, только что душный и тёплый, стал ледяным — таким холодным, что изо рта вырывались облачка пара, а кожа мгновенно покрылась мурашками. Фонари вдоль улицы, один за другим, начали гаснуть — не выключаться, а именно гаснуть, как будто их задувало невидимое, ледяное дыхание. И в этой темноте, из-за угла, из переулка между двумя прилизанными маггловскими домами, выплыли две фигуры. Чёрные, рваные, бесплотные, они скользили над землёй, не касаясь её, и от них исходил такой холод, что Гарри почувствовал, как кровь стынет в жилах. А потом пришли крики. Крики, которые он слышал раньше — много, много раз, в ночных кошмарах, в присутствии дементоров на третьем курсе, в самых тёмных уголках своей памяти. Крики его матери, умоляющей Волдеморта пощадить её сына. «Нет, только не Гарри! Пожалуйста, пощади! Убей меня вместо него!» — этот голос, полный ужаса и любви, заполнил всё вокруг, и мир начал меркнуть. Дементоры. Гарри действовал не думая — или, точнее, думая именно так, как его учили. Рефлексы, вбитые в мышцы годами тренировок с де Росье, сработали быстрее, чем сознание успело осознать угрозу. Палочка — та самая, которую он, следуя совету профессора, всегда носил с собой, даже на маггловских каникулах, потому что «опасность не спрашивает разрешения, Поттер, и не сверяется с вашим расписанием», — оказалась в его руке в одно мгновение. Он выбросил руку вперёд, и заклинание, которое он учил весь прошлый год, пытаясь довести его до совершенства, но так и не сумев — оно получалось у него только с огромным трудом, требуя такой концентрации, которая истощала его до дна, — сорвалось с губ с силой, удивившей его самого: — Экспекто патронум! Из кончика палочки вырвался серебристый свет — яркий, ослепительный, живой. Он сгустился, обрёл форму, разлился по улице, и из этого света выступил олень. Огромный, величественный, сотканный из чистого серебра и лунного сияния, он встал между Гарри и дементорами, опустив свои ветвистые рога. Он не просто светил — он излучал тепло, защиту, надежду, всё то, что дементоры не могли вынести. Олень бросился вперёд, и дементоры, столкнувшись с этой стеной света, с этим воплощением всего, что они ненавидели, отпрянули, заметались и, наконец, исчезли, растворились в темноте, из которой пришли. Свет фонарей снова зажёгся. Воздух снова стал тёплым. Мир вернулся на круги своя. Гарри стоял посреди тротуара, тяжело дыша, опустив палочку. Силы покидали его — каждый мускул дрожал, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные круги. Заклинание забрало почти всё, что у него было, но он устоял на ногах. А Дадли — его двоюродный брат, который секунду назад насмехался над ним, — лежал на земле, прижавшись спиной к мусорным бакам, и смотрел на Гарри снизу вверх с выражением, какого Гарри никогда раньше не видел на его толстом, вечно самодовольном лице. Это был страх — но не тот привычный, тупой страх перед наказанием от отца. Это был первобытный, животный ужас перед тем, чего он не мог понять и объяснить. И в этом ужасе, как ни странно, проступало что-то ещё — благодарность. И растерянность. И где-то глубоко-глубоко, на самом дне его маленьких свинячьих глазок, — зарождающееся понимание того, что человек, которого он травил всю жизнь, только что спас ему жизнь. — Что... что это было? — прошептал Дадли. Его голос, обычно громкий и наглый, дрожал, а зубы стучали то ли от холода, то ли от страха. — Ничего, — ответил Гарри. Он убрал палочку в карман. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё ещё дрожало. — Вставай. Пошли домой. Но домой они не пошли — вернее, пошли, но тот дом, куда они вернулись, уже не был для Гарри прежним убежищем. Последствия настигли его не сразу, а на следующее же утро, когда он, измученный бессонной ночью, спустился на кухню, где тётя Петуния с каменным лицом готовила завтрак, а дядя Вернон, багровый от ярости, читал утреннюю газету. В открытое окно кухни, выходящее на идеально подстриженный газон, влетела сова. Обычная, ничем не примечательная сипуха Министерства магии, которая, не обращая внимания на истошный вопль тёти Петунии, уронила толстый пергаментный конверт прямо в тарелку Гарри с яичницей. Конверт был тяжёлым, с гербом Министерства, оттиснутым золотом на плотной бумаге. Гарри вскрыл его, и сердце, только начавшее отходить от вчерашнего потрясения, рухнуло куда-то вниз, в желудок. «Уважаемый мистер Поттер! В связи с нарушением Декрета о разумном ограничении волшебства для несовершеннолетних (параграф 3, пункт „а“: использование магии в присутствии маггла), а также принимая во внимание тот факт, что данное нарушение является повторным, Министерство магии уведомляет Вас о временном отстранении от обучения в Школе чародейства и волшебства Хогвартс до вынесения окончательного решения дисциплинарной комиссией, заседание которой состоится двенадцатого августа сего года в десять часов утра в зале суда номер десять. С уважением, Мафальда Хопкирк, глава Отдела по борьбе с неправомерным использованием магии». Дальше Гарри не читал — буквы расплывались перед глазами. Его исключали. Отстраняли. Выгоняли. За что?! За то, что он спас жизнь — жизнь! — своему двоюродному брату?! За то, что защитил его от дементоров, которые, по всем законам магического мира, вообще не должны были находиться в Литтл-Уингинге, за сотни миль от Азкабана? За то, что использовал Патронуса — заклинание, которым гордился бы любой взрослый волшебник, — чтобы отогнать существ, перед которыми пасуют даже опытные мракоборцы? Он скомкал письмо в кулаке. Ярость, которую он так старательно подавлял всё лето, поднималась изнутри горячей, удушливой волной. Это было не просто несправедливо. Это было преступно, подло, бесчеловечно. Он не успел толком осознать случившееся и решить, что делать дальше, потому что события того вечера понеслись вскачь. Дурсли, которые и без того жили в состоянии перманентного страха перед магическим миром, получили какую-то странную записку — не совой, а обычной маггловской почтой, что само по себе было тревожным знаком. Тётя Петуния, прочитав её, побледнела как полотно, до цвета старого пергамента, и, не сказав ни слова, принялась паковать чемоданы. Дядя Вернон, который всегда и на всё реагировал криком, на этот раз молчал, и это было страшнее любой его истерики. В течение часа дом номер четыре по Тисовой улице опустел — Дурсли погрузились в машину и уехали в неизвестном направлении, оставив Гарри одного в пустом доме, где эхо их шагов ещё звенело в коридорах. А потом за ним пришли. Это были не авроры из Министерства, которые, как опасался Гарри, должны были явиться, чтобы арестовать его и препроводить в камеру до суда. Это были совсем другие люди — люди, чьи лица он частично знал, а частично видел впервые в жизни. Орден Феникса. Аластор Грюм, легендарный мракоборец, чьё лицо, изрубленное шрамами, напоминало карту боевых действий, а вращающийся магический глаз, казалось, видел всё и сразу, включая то, что происходило у Гарри за спиной. Римус Люпин, который тепло и немного грустно улыбнулся Гарри и положил руку ему на плечо. Кингсли Бруствер, высокий темнокожий волшебник с серьгой в ухе и спокойной, уверенной манерой держаться. Нимфадора Тонкс, молодая женщина с ярко-розовыми волосами, которая при первом же взгляде на Гарри сказала «Вот это да, тот самый Поттер!» и чуть не споткнулась о зонтик. И ещё несколько человек, чьих имён Гарри не запомнил в суматохе. Они забрали его на мётлах — не на «Нимбусах» и не на «Молниях», а на старых, видавших виды «Кометах», которые, тем не менее, летели быстро и бесшумно, — под покровом темноты, которая этим вечером была им союзницей. Полёт был долгим, холодным и дезориентирующим. Гарри, вцепившись в древко метлы позади Люпина, смотрел, как под ним проплывают огни Лондона — сначала далёкие пригороды, потом бесконечные ряды домов, потом ярко освещённые центральные улицы, — пока, наконец, они не начали снижаться в районе, который даже в темноте выглядел мрачным и необжитым. Они приземлились на маленькой, замусоренной площади, зажатой между облезлыми домами викторианской постройки, и Грюм, хромая, подошёл к двери под номером одиннадцать. Затем произошло нечто странное: дома начали раздвигаться, словно по чьему-то невидимому приказу, и между ними, словно по волшебству — хотя, конечно, это и было волшебство, — появился ещё один дом. Номер двенадцать. Площадь Гриммо, 12. Штаб-квартира Ордена Феникса встретила его запахом пыли, старого дерева и какой-то особенной, трудноуловимой магии, которая пропитывала каждый камень этого мрачного особняка. Это был родовой дом семьи Блэков, и каждый дюйм его стен, казалось, был пропитан историей — тёмной, гордой и трагичной. В коридоре, куда его провели, было темно и холодно; старые газовые лампы, переделанные под магические светильники, давали тусклый, колеблющийся свет. Портреты покойных предков ворчали со стен, стоило только задеть пыльную драпировку, закрывавшую их рамы. Домовики — точнее, один особенно старый и безумный домовик по имени Кикимер, — бормотали что-то себе под нос, прячась по углам и бросая на Гарри злобные взгляды. Но всё это было неважно. Важно было то, что в большой гостиной с высокими потолками и огромным, закопчённым камином, где пылал огонь, собрались люди, которых Гарри не видел целое, бесконечно долгое лето. — Гарри! Сириус Блэк, живой, осунувшийся, но живой — его глаза, такие же серые, как у всех Блэков, но полные не холодной гордости, а лихорадочного, голодного тепла, — бросился к нему через всю комнату и заключил в такие медвежьи объятия, что у Гарри затрещали кости. От Сириуса пахло табаком, огневиски и тем особым запахом старой одежды, который бывает в домах, где давно не открывали окон. Он был небрит, его волосы, обычно небрежно собранные, теперь просто висели спутанными прядями, а под глазами залегли тёмные круги — следы долгих ночей без сна и постоянного напряжения. Но он был здесь. Он был жив. И он не забыл о своём крестнике. — Ты молодец, крестник, — прошептал Сириус ему на ухо, всё ещё сжимая в объятиях. — Мы всё слышали. Патронус в маггловском пригороде, против двух дементоров. В четырнадцать лет. Твой отец гордился бы тобой. Я горжусь тобой. — Я думал... я думал, вы забыли обо мне, — выдохнул Гарри, и слова, которые он сдерживал всё лето, вырвались наружу против его воли. — Забыли? — Сириус отстранился и посмотрел на него с такой смесью гнева и боли, что Гарри стало неловко. — Мы ни на минуту о тебе не забывали, Гарри. Ни на минуту. Дамблдор приказал нам не посылать сов — говорит, это опасно, Министерство перехватывает переписку, а Тёмный Лорд может отследить... Но я не согласен. Я должен был... Мы должны были... — Тихо, Сириус, — спокойно произнёс Люпин, подходя ближе. Он положил руку на плечо своего старого друга и мягко сжал. — Гарри здесь. Он в безопасности. Всё остальное можно обсудить позже. Гарри огляделся. В гостиной, помимо Сириуса и Люпина, было много народу. Миссис Уизли, чьё доброе лицо было озабоченным и усталым, стояла у стола, на котором громоздились тарелки с остатками ужина. Артур Уизли, которого Гарри видел пару раз в Хогвартсе, сидел в кресле у камина и читал какой-то пергамент, подслеповато щурясь. Близнецы Уизли — Фред и Джордж, — при виде Гарри тут же расплылись в одинаковых ухмылках и хором завопили: — Поттер! Слышали, ты дементоров прогнал! Патронусом! Прямо как настоящий мракоборец! — В четырнадцать лет! — Это надо отметить! — Я не... — начал Гарри, пытаясь объяснить, что ничего героического в этом не было, что он просто действовал на инстинктах, что ему было страшно до чёртиков, — но его перебил Сириус, чьё лицо внезапно стало серьёзным: — Ты молодец, крестник, но праздновать пока рано. Министерство пытается тебя подставить — они цепляются за любую возможность дискредитировать тебя и Дамблдора. Фадж в панике, он боится признать, что Волдеморт вернулся, и поэтому ты для него — угроза. Свидетель, от которого нужно избавиться. Завтра у тебя слушание в Министерстве. Дамблдор уже работает над твоей защитой, но... — Слушание? — переспросил Гарри. Его голос прозвучал глухо. — Меня будут судить за то, что я спас Дадли? — Министерство магии, — произнёс чей-то голос от двери, — не интересуется спасением магглов, Поттер. Оно интересуется сохранением собственной власти. Гарри обернулся. В дверях гостиной, опираясь на трость с серебряным набалдашником, стоял профессор Аластор Грюм, и его магический глаз, бешено вращаясь, уставился прямо на Гарри. — Добро пожаловать в Орден, парень, — сказал он. — Ты нам нужен. Но сначала — выживи завтра. Гарри сглотнул. Выжить на слушании? Это звучало почти так же абсурдно, как и само слушание. Но прежде чем он успел обдумать эту мысль, его внимание привлекли двое людей, сидящих в дальнем углу гостиной, за большим дубовым столом, заваленным пергаментами и картами. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Они были здесь. В штаб-квартире. И они смотрели на него. Гарри не видел их почти четыре года — с того самого дня, как Распределяющая шляпа выкрикнула «Слизерин!», и его жизнь навсегда изменилась. За эти годы они пересекались в коридорах, на совместных уроках, в Большом зале, но между ними всегда была стена. Невидимая, но прочная. Рон и Гермиона жили своей жизнью — жизнью Гриффиндора, полной своих друзей, своих побед, своих проблем, — и в этой жизни Гарри Поттеру, слизеринцу, другу Малфоя и Нотта, места не было. Рон, при виде Гарри, отвёл глаза. Его веснушчатое лицо, раскрасневшееся от жары камина, выражало сложную смесь эмоций, среди которых Гарри различил неловкость, стыд и что-то похожее на обиду — старую, застарелую, которую он сам, возможно, уже и не осознавал. Гермиона, напротив, смотрела прямо на него. Её каштановые волосы были, как всегда, немного растрёпаны, а в карих глазах горел тот особый, аналитический огонёк, который Гарри помнил ещё с их первой встречи в «Хогвартс-экспрессе». Она смотрела на него с выражением, которое он не мог до конца расшифровать, — смесь сожаления, неловкости и ещё чего-то, спрятанного глубже. Чего-то похожего на старую, давно похороненную обиду. — Привет, — сказал Гарри, подходя к их столу. Его голос, как он ни старался, прозвучал напряжённо. — Привет, Гарри, — ответила Гермиона. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Мы... мы рады, что ты в порядке. Мы слышали о нападении. Это ужасно. — Да, — буркнул Рон, не поднимая глаз. Он упорно смотрел в стол, водя пальцем по трещине в дереве. Повисла пауза — та самая, мучительная, наполненная всем тем, что не было сказано за четыре года. Гарри понимал: они не общались. Слишком многое изменилось. Он попал на Слизерин — факультет, который Рон с детства считал рассадником зла, — а они на Гриффиндор. Их пути разошлись в тот самый момент на Распределении, и с тех пор они не сделали ни шагу навстречу друг другу. Они никогда не были врагами — нет, до этого не дошло, — но они не были и друзьями. Не такими, как Драко и Теодор, которые приняли его в свой круг, несмотря на все предрассудки. Рон и Гермиона все эти годы жили своей жизнью, строили свою дружбу, и в этой дружбе Гарри Поттеру не нашлось места. А теперь, когда слухи о его «безумии» и «лжи» распространились по всему магическому миру благодаря стараниям «Ежедневного пророка», они смотрели на него с опаской — как на человека, который может быть опасен. Или, что ещё хуже, который может быть сумасшедшим. — Я не сумасшедший, — тихо сказал Гарри, и эти слова вырвались у него прежде, чем он успел их остановить. — И я не лгу. Волдеморт вернулся. Я видел это своими глазами. Рон вздрогнул при имени Тёмного Лорда. Гермиона же, напротив, подалась вперёд: — Я читала об этом, — быстро сказала она. — В «Пророке» пишут... ну, ты знаешь, что они пишут. Но я также читала отчёт Дамблдора для Международной конфедерации магов — он был в архиве Министерства, папа помог достать копию, — и там всё описано. Заклинание Приори Инкантатем, братские палочки, свидетельства... Я верю тебе, Гарри, — она сделала паузу и бросила быстрый взгляд на Рона, — но многие не верят. И это проблема. — Я знаю, — ответил Гарри. — Спасибо. Он отвернулся и подошёл к окну, выходящему на тёмную, мрачную площадь Гриммо. За грязным стеклом, за пеленой лондонского смога и магической защиты, скрывался город, который не знал и не хотел знать о том, что происходит в магическом мире. Гарри смотрел на уличные фонари, на редкие фигуры прохожих, и думал о том, что его ждёт. Лето в компании людей, которые формально были на его стороне, но не были ему близки. Слушание в Министерстве, где его судьбу будут решать люди, которые уже объявили его лжецом. Пятый курс в Хогвартсе, где все, кроме горстки друзей — Драко, Теодор, Дафна, — будут смотреть на него с подозрением или откровенной враждебностью. Мир катился к войне, а он, Гарри Поттер, оказался в самом центре этой войны, не имея ни плана, ни поддержки, ни даже уверенности в том, что его не исключат из школы, которая была его единственным настоящим домом.

***

Суд над Гарри Поттером, назначенный на двенадцатое августа, состоялся в обстановке, которая с первых же минут не оставляла сомнений: Министерство магии явилось сюда не для того, чтобы вершить правосудие. Оно явилось, чтобы устроить показательную порку. Зал суда номер десять, расположенный глубоко в недрах министерского здания — на том самом уровне, где коридоры становились уже, свет магических факелов тусклее, а воздух тяжелее от близости к Отделу тайн, — был забит до отказа. Полный состав Визенгамота, облачённый в мантии цвета запёкшейся крови, расселся полукругом на скамьях, поднимавшихся ярусами к высокому, теряющемуся во мраке потолку. Их лица — старые, морщинистые, надменные — смотрели на Гарри сверху вниз с тем особым выражением брезгливого любопытства, которое обычно приберегают для особо опасных преступников. В центре этого мрачного амфитеатра стояло деревянное кресло с цепями на подлокотниках — то самое, предназначенное для обвиняемых. Цепи, к счастью, не шевелились, но их присутствие говорило само за себя. Гарри, войдя в зал и увидев это кресло, на мгновение замер. Его сердце, и без того колотившееся где-то в горле, пропустило удар. «Дисциплинарное слушание по делу несовершеннолетнего» — так это называлось в письме. Но кресло с цепями, мрачные лица судей и отсутствие даже намёка на сочувствие говорили о другом. Его судили как угрозу. Как врага государства. Министр магии Корнелиус Фадж, восседавший в центре первого ряда, выглядел так, словно ему предстояло не выслушивать аргументы, а оглашать уже готовый приговор. Его круглое, обычно румяное лицо было багровым от напряжения, а пальцы нервно постукивали по деревянному подлокотнику. Рядом с ним сидела женщина, которую Гарри не знал, — худая, с острыми чертами лица и глазами, напоминавшими глаза хищной птицы, — и что-то тихо нашёптывала министру на ухо. Позже он узнал её имя: Долорес Амбридж, старший заместитель министра. Но в тот момент она была лишь безликой фигурой в розовом, которая, казалось, смотрела на него с тем же холодным, оценивающим выражением, с каким мясник смотрит на тушу. И вот, когда Гарри уже начал терять надежду на справедливость, а Фадж открыл было рот, чтобы начать заседание вступительным словом, двери зала распахнулись. Вошёл Альбус Дамблдор. Он не просто вошёл — он вплыл в зал, как ледокол входит в замёрзшую гавань, и его появление мгновенно изменило температуру воздуха. Парадная лиловая мантия, расшитая серебряными звёздами, струилась за его спиной; длинная серебряная борода была уложена с особой тщательностью, а глаза — эти знаменитые глаза, которые могли быть тёплыми и лукавыми, — сейчас горели холодным, опасным огнём. Выражение его лица не предвещало Министерству ничего хорошего. Фадж, увидев его, осёкся на полуслове и побагровел ещё сильнее. Дамблдор неспешно проследовал в центр зала, остановился рядом с Гарри и, не спрашивая разрешения, взмахом палочки призвал для себя удобное кресло с высокой спинкой. — Я приношу извинения за опоздание, — произнёс он, и его голос, мягкий и обволакивающий, заполнил зал до самых дальних углов. — Мне пришлось задержаться, чтобы найти свидетеля, чьи показания, я уверен, будут иметь решающее значение для этого... — он сделал микроскопическую паузу, — ...слушания. И он представил Арабеллу Фигг. Это была та самая странная старушка, которая жила по соседству с Дурслями на Тисовой улице, сколько Гарри себя помнил. Она всегда была немного не в себе — вечно окружённая кошками, пахнущая капустой и нафталином, — и Гарри в детстве думал, что она просто безобидная сумасшедшая. Теперь же выяснилось, что миссис Фигг — сквиб, и что все эти годы она присматривала за ним по личной просьбе Дамблдора. Её показания были путаными, нервными, сбивчивыми — она явно никогда в жизни не выступала перед такой аудиторией, её голос дрожал, а руки теребили край старого пальто. Но они были искренними. Она описала нападение дементоров в деталях, которые не мог бы придумать человек, никогда не сталкивавшийся с ними: внезапный холод, погасшие фонари, чувство безысходности, крики, которые слышал Гарри. Она подтвердила, что Патронус — серебряный олень, выскочивший из палочки её соседа, — был актом самозащиты, а не нарушением Декрета о разумном ограничении волшебства. Она подтвердила, что Дадли Дурсль, маггл, находившийся в непосредственной близости от дементоров, был бы мёртв, если бы не вмешательство его двоюродного брата. Этого должно было хватить. Но Министерство — в лице Фаджа и его цепных псов — не желало сдаваться так просто. Фадж бушевал, кричал, что миссис Фигг — «всего лишь сквиб», что она «не могла видеть дементоров», что её слова ничего не стоят. Он требовал продолжения допроса, пытался запутать её в показаниях, перебивал и хамил. И тогда вмешалась она — Амелия Боунс, глава Департамента магического правопорядка, женщина с квадратным лицом и моноклем, сидевшая среди членов Визенгамота. Её голос, сухой и резкий, как треск ломающегося сухого дерева, перекрыл крики Фаджа: — Министр, — произнесла она, — закон ясен. Сквиб может не видеть дементоров, но он прекрасно чувствует их воздействие. Миссис Фигг описала классические симптомы присутствия дементоров. Её показания подтверждают слова мистера Поттера. Более того, — она подняла какой-то пергамент, — у нас есть отчёт мракоборца Кингсли Бруствера, который зафиксировал следы использования заклинания Патронуса в указанном районе именно в указанное время. Если Министерство настаивает на обвинении, я предлагаю вызвать дементоров для перекрёстного допроса. В зале повисла тишина. Фадж открыл рот, потом закрыл. Идея вызывать дементоров в суд была настолько абсурдной — и настолько опасной, — что даже он не рискнул на неё согласиться. После долгих препирательств, шёпота, обмена злобными взглядами и нескольких попыток Фаджа отложить слушание, Визенгамот проголосовал. Гарри Поттер был оправдан по всем пунктам обвинения. Свободен. Чист. Но победа эта, какой бы важной она ни была, оставила во рту горький привкус. Когда Гарри выходил из зала суда, поддерживаемый Дамблдором, он видел лица членов Визенгамота. Многие из них голосовали за оправдание не потому, что верили ему. Они голосовали потому, что Дамблдор прижал их к стенке фактами, а Амелия Боунс — законом. Их глаза, встречавшиеся с глазами Гарри, были полны сомнения, подозрения, а кое-где — откровенной враждебности. А за стенами зала суда, в коридорах Министерства, уже ждали репортёры «Ежедневного пророка», чьи блокноты были полны ядовитых вопросов, а лица — предвкушением сенсации. Гарри вернулся на площадь Гриммо с тяжёлым сердцем, зная, что настоящая битва ещё не началась. Оправдательный вердикт не изменил общественного мнения. Для магического мира он всё ещё оставался «мальчиком, который лжёт».

***

Первое сентября наступило с той неизбежностью, с какой наступает день после ночи, но радость от возвращения в Хогвартс — ту самую, привычную, тёплую радость, которую Гарри испытывал все предыдущие годы, — была отравлена новостью. Альбус Дамблдор, многолетний директор, Верховный чародей Визенгамота, человек, чьё имя было синонимом безопасности, был временно отстранён от должности. Никто толком не знал, почему. Официальная версия, озвученная «Ежедневным пророком», звучала как-то расплывчато: «в связи с пересмотром административной политики школы», «в целях обеспечения прозрачности управления», «для проведения всесторонней инспекции учебного процесса». Но правда, которую знали посвящённые — Сириус, шептавшийся с Люпином на кухне, когда Гарри подслушивал их разговор; члены Ордена, обменивавшиеся мрачными взглядами, — была проще и страшнее. Министерство, напуганное возвращением Волдеморта, которое оно так яростно и так публично отрицало, решило взять Хогвартс под свой контроль. И для осуществления этого контроля они прислали нового директора. Её звали Долорес Амбридж. Она вошла в Большой зал в разгар праздничного пира, когда студенты, уже успевшие наесться и начавшие обмениваться летними новостями, никак не ожидали вторжения. И её появление было именно вторжением — не появлением гостьи, а захватом территории. Амбридж была вся в розовом: розовый кардиган из мохнатой ангорской шерсти, розовая шляпка-таблетка, сидевшая на её коротких, тусклых волосах, как гриб на пне, розовый бант, завязанный под вторым подбородком. Она улыбалась — но эта улыбка, растянутая на её широком, жабьем лице, не имела ничего общего с теплотой. Это была сладкая, приторная, паточная улыбка, от которой у Гарри мгновенно заныли зубы, а где-то в желудке зародилось глухое, инстинктивное отвращение. Она прошествовала к преподавательскому столу и заняла место Дамблдора — его высокое золотое кресло, — с видом человека, который наконец-то получил то, что по праву принадлежит ему. Её голос, когда она поднялась для приветственной речи, оказался именно таким, каким Гарри его себе представлял: высокий, девичий, почти писклявый, сюсюкающий. Совершенно не вязавшийся с тем, что она говорила — а говорила она о дисциплине, о порядке, о «светлом будущем, которое мы строим вместе с Министерством», о «необходимости отбросить устаревшие предрассудки и довериться мудрому руководству». Её слова были гладкими, как отполированное стекло, и такими же пустыми, но в интонациях, в манере растягивать гласные и понижать голос на ключевых фразах, сквозило нечто такое, отчего Гарри стало не по себе. Это была угроза, завёрнутая в розовую обёртку. Преподаватели встретили её по-разному, и Гарри, внимательно наблюдавший за их столом, отметил каждую реакцию. Профессор МакГонагалл, сидевшая справа от опустевшего кресла Дамблдора, поджала губы с такой силой, что они превратились в тонкую, почти невидимую линию; её спина, и без того всегда прямая, стала похожа на стальной стержень, а пальцы, сжимавшие вилку, побелели. Флитвик, маленький профессор Заклинаний, нервно теребил край своей мантии и обменивался встревоженными взглядами с профессором Спраут, которая хмурилась, скрестив руки на груди. Снейп, сидевший на своём обычном месте с краю, сохранял каменное выражение лица — ни один мускул не дрогнул на его бледном лице, — но его пальцы, сжимавшие ножку серебряного кубка с вином, побелели от напряжения, а желваки на скулах заходили ходуном. А Август де Росье... Август де Росье, который за четыре года преподавания в Хогвартсе ни разу — ни единого раза! — не выказал открытого отвращения ни к одному человеку, даже к тем, кто явно заслуживал этого, даже к Квирреллу с его тюрбаном, от которого разило чесноком и тёмной магией, даже к Игорю Каркарову, бывшему Пожирателю Смерти, однажды явившемуся в замок и распространявшему вокруг себя ауру липкого, трусливого страха, — при появлении Амбридж едва заметно поморщился. Это было почти неуловимое, микроскопическое движение лицевых мышц: уголки губ опустились вниз на долю миллиметра, брови сдвинулись на толщину волоса, ноздри чуть-чуть расширились. Случайный наблюдатель ничего бы не заметил — он сидел бы и думал, что профессор Защиты от Тёмных Искусств так же невозмутим, как всегда. Но Гарри, сидевший за столом Слизерина и в силу давней привычки наблюдавший за де Росье пристальнее, чем за кем-либо, заметил. Как и Драко Малфой, который наклонился к нему и тихо, с ноткой почтительного удивления в голосе, хмыкнул: — Смотри, даже де Росье проняло. Я думал, он вообще не умеет реагировать на людей. А тут — Амбридж. Новый уровень токсичности. Причиной этой реакции — или, по крайней мере, главной причиной, — была не сама Амбридж. Вернее, не только она. Причиной были её духи. Тяжёлый, приторный, удушающе-сладкий аромат роз и фиалок, настолько густой и концентрированный, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он распространялся от её фигуры волнами, как круги по воде, и достигал самых дальних углов Большого зала быстрее, чем её голос. Студенты, сидевшие за ближайшими к преподавательскому столу столами, начали чихать, кашлять и тереть слезящиеся глаза уже через минуту после её появления. Это был не просто запах — это была химическая атака, газовое облако в розовой обёртке. Август де Росье, сидевший за преподавательским столом с краю — на своём обычном месте, которое он занимал четыре года подряд, — медленно, без резких движений, поднялся. Взял свой кубок с водой — простой, без вина, — и с абсолютно непроницаемым, совершенно каменным лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, проследовал вдоль стола на самый дальний конец. Туда, где в добровольной изоляции сидел Северус Снейп. Де Росье остановился рядом с ним, опустил кубок на стол и произнёс своим обычным тоном — тем самым, которым он читал лекции о смертельных проклятиях: — Вы не возражаете, профессор Снейп? Там, — он едва заметно повёл головой в сторону Амбридж, всё ещё вещавшей о «светлом будущем» и «дисциплине», — концентрация ядовитых веществ, боюсь, превышает допустимую для дыхания норму. Даже для меня. Снейп, который последние несколько минут боролся с острым, почти непреодолимым желанием наложить на себя заклинание головного пузыря, чтобы отгородиться от этого запаха, и сохранял невозмутимость исключительно ценой титанических усилий воли, медленно, очень медленно повернул голову. Его чёрные глаза — тёмные, глубокие, всегда настороженные — встретились с бесцветными, прозрачными глазами де Росье. И на одно короткое, невероятное, почти невозможное мгновение уголок его тонкогубого рта дрогнул и изогнулся в подобии кривой, скупой, но самой настоящей улыбки. — Нисколько, — ответил он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал почти дружелюбно. — Я как раз искал повод покинуть эпицентр бедствия. Ваша компания, де Росье, значительно предпочтительнее... некоторых других. — Боюсь, — заметил Август, делая маленький, элегантный глоток воды и ставя кубок на стол, — этот эпицентр будет распространяться. Амбридж — не просто новый директор, назначенный Министерством. Она — генеральный инспектор. Политический назначенец с чрезвычайными полномочиями. Я ознакомился с её мандатом — она имеет право пересматривать учебные программы, отстранять преподавателей и вводить новые правила. Её назначение — это не просто смена администрации. Это объявление войны независимости Хогвартса. Снейп нахмурился. Его улыбка — если это была улыбка — исчезла так же быстро, как появилась. — Вы думаете, она попытается вмешаться в преподавание? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только де Росье. — Я знаю, — ответил Август и поставил кубок на стол с тихим, но отчётливым стуком. — Министерство отрицает возвращение Волдеморта. Оно отрицает саму возможность того, что Тёмный Лорд восстал. А следовательно, оно отрицает необходимость боевой подготовки студентов. А Защита от Тёмных Искусств в том виде, в котором я её преподаю, — это именно боевая подготовка. Практические дуэли. Контр-заклинания. Тактика против тёмных существ. Всё, что Министерство сейчас считает ненужным и даже опасным для своего имиджа. — Он помолчал, и его палец провёл по краю кубка, извлекая из него тонкий, звенящий звук. — Мне интересно, как скоро она попытается меня уволить. Я даю ей неделю. Максимум — две. — Она не посмеет, — резко сказал Снейп. В его голосе прозвучала странная, почти собственническая нотка. — Уволить профессора Защиты, которого Дамблдор нанимал по специальному распоряжению? — Посмеет, — спокойно возразил Август. — Но не сможет. Мой договор с Попечительским советом составлен таким образом, что его расторжение требует либо моего добровольного согласия, либо решения, подписанного единогласно всеми двенадцатью попечителями. А Люциус Малфой, который входит в Совет, — он понизил голос до шёпота, — недавно оказался перед необходимостью сделать выбор между лояльностью Министерству и лояльностью своему сыну. Его наследник, знаете ли, весьма... привязан к моим урокам. И к некоторым моим студентам. Снейп бросил быстрый взгляд на стол Слизерина, где Драко Малфой что-то горячо обсуждал с Поттером и Ноттом. Затем снова посмотрел на де Росье. Его глаза сузились. — Вы манипулируете Попечительским советом через их детей, — произнёс он. Это был не вопрос. — Я защищаю свою должность, — поправил его Август с лёгкой, едва уловимой тенью улыбки. — Это разные вещи. Кстати, о защите должностей. Вы слышали, что мадам Амбридж уже отправила запрос в Совет о пересмотре учебного плана по Зельеварению? Снейп замер. Его спина, и без того прямая, стала ещё прямее. Этого он не слышал. Никто ему не сообщал — ни Дамблдор, ни Минерва, ни даже его собственные источники в Министерстве. — Откуда вы знаете? — спросил он, и его голос прозвучал опасно тихо. — У меня есть источники, — ответил Август, делая ещё один глоток воды. Его бесцветные глаза, встретившиеся с чёрными глазами Снейпа, блеснули тем особенным, холодным весельем, которое Снейп уже начал распознавать за четыре года знакомства. — Такие же, как те, что сообщают мне о ваших попытках следить за мной с помощью Карты Мародёров. Кстати, как поживает старый пергамент? Снейп поперхнулся вином. Закашлялся. Его лицо, обычно бледное, пошло красными пятнами. Он потянулся за салфеткой, но Август — невозмутимый, спокойный, как Блэк-лейк в безветренную погоду, — уже протягивал её ему. Когда, во имя Мерлина, он успел её взять?! — Не беспокойтесь, профессор, — произнёс Август всё тем же спокойным, лишённым эмоций голосом. — Я не в претензии. Вы — один из немногих людей в этом замке, чьё внимание мне не неприятно. Более того, я нахожу вашу бдительность... похвальной. Если бы у меня было больше коллег, подобных вам, я бы спал спокойнее. Снейп ничего не ответил. Да и что он мог ответить? Он взял салфетку из пальцев де Росье, вытер губы, чувствуя, как предательский жар заливает его щёки — проклятые, предательские щёки, которые всегда выдавали его с головой, — и заставил себя смотреть прямо перед собой. Туда, где на месте Дамблдора, в его кресле, всё ещё стояла Долорес Амбридж в своём розовом кошмаре и продолжала вещать о дисциплине, порядке и светлом будущем. Её голос, высокий и сладкий, разносился по залу, но теперь к нему примешивался другой звук — тихий, едва слышный скрип. Это профессор МакГонагалл, не в силах больше сдерживаться, скрипела зубами. А Август де Росье, человек-айсберг, загадка, которую Снейп безуспешно пытался разгадать четыре года, сидел рядом с ним — прямой, спокойный, невозмутимый, как статуя древнего идола, — и смотрел на Амбридж с выражением холодного, клинического любопытства. Он смотрел на неё так, как натуралист смотрит на новый, неизвестный вид ядовитого насекомого, случайно занесённого в его лабораторию. И, кажется — Снейп мог поклясться, — ему, Августу де Росье, этот учебный год начинал казаться интереснее предыдущих. Где-то в углу Большого зала Пивз, подвешенный под потолком, затянул издевательскую песенку про розовых жаб, и несколько первокурсников испуганно втянули головы в плечи. Новый учебный год начался. И он обещал быть долгим.