Инструкция по перевоспитанию

Дорога длинная, пыльная и, по мнению Ким Тэхёна, оскорбительно скучная. Он сидит на заднем сиденье чёрного «Equus», откинувшись в кожаном кресле с таким видом, будто его везут на казнь. Ноги в дырявых винтажных джинсах — между прочим, лимитка, хотя кто в этой глуши оценит — раскинуты широко, по-свойски. Тонкие длинные пальцы унизаны причудливыми кольцами: серебро, у каждого своя история, которую он никогда не расскажет. В наушниках играет то, что он включает, когда хочет отгородиться от мира: тяжёлый, нахальный бит, режущий ритм и голос — ленивый, вкрадчивый, но с откровенной уличной угрозой. Тэхён специально делает погромче, чтобы не слышать вздохов отца. Он покачивает головой в такт и снова, в который уже раз, шепчет про себя на испанском: «Es la mentalidad». Но даже сквозь музыку вздохи пробиваются — глубокие, тяжёлые. Тэхён из тех, кого в интернете называют «бесяче идеальными» — и это чистая правда, без капли фотошопа. Чёткая линия подбородка, идеальная симметрия, губы от природы яркие и выразительные, как и брови. Глаза — большие, тёмно-карие, обрамлённые длинными пушистыми ресницами. Всё своё, натуральное, без грамма косметики — просто щедрый подарок природы, который Тэхён воспринимает как должное. И волосы. Длина — ровно до ушей, с аккуратной текстурой: чуть длиннее на макушке, слегка рваная чёлка, уложенная в небрежную сторону. Светлые, почти пепельный блонд, выбеленный до идеального холодного оттенка — без намёка на желтизну. Мастер, который несколько часов колдовал над Тэхёном в салоне, словно летал за этим оттенком в Париж. Волосы ухоженные, мягкие, пахнут дорогим шампунем — даже после нескольких часов в машине они лежат как надо, не сбиваясь в колтуны. Тэхён проводит по ним рукой, поправляя прядь, и ловит себя на мысли, что в этой глуши никто не оценит его стараний. Ну и чёрт с ними. Отец ведёт машину молча. Вот уже третий час по нескончаемой дороге. Ким Сукджин — глава Kim Group. В обычной жизни он не позволяет себе расслабляться ни на секунду. Идеально выглаженная белая рубашка, дорогие часы на запястье, взгляд, заставляющий подчинённых запинаться на полуслове. Но в эту дорогу он словно собрался в последний путь, что даже выглядел старше своих пятидесяти двух. Под глазами залегли тени, плечи как-то ссутулились. Где-то час назад он расстегнул ворот на две пуговицы — предал официальному виду небрежности. За дорогой следит внимательно, и в его глазах, через зеркало заднего вида, Тэхён иногда замечает то, что предпочитает не замечать: усталость. Не от бизнеса — от него, от единственного сына, который к девятнадцати годам успел стать главной головной болью не только семьи, но и жёлтой прессы. Рука Тэхёна тянется к телефону — машинально, по привычке. Экран вспыхивает: три пропущенных от Сохи, два от Ёнчжэ и куча уведомлений из чатов, где его имя мелькает с хештегом #скандал. Он без энтузиазма пролистывает ленту, кривится: «Наследник Kim Group — наркоман? Сенсационные кадры из закрытого клуба» «Позор империи: отец Ким Тэхёна в бешенстве» «Клуб-наркопритон закрыт навсегда» Новостные заголовки кричат — перекрикивая друг друга, словно соревнуясь — кто громче, кто мерзостнее, смакуя подробности, не стесняясь в эпитетах. А следом за ними подтянулись и те, кого ещё вчера Тэхён называл друзьями. Те уже вовсю комментируют произошедшее. Кто-то подстёбывает с приторной весёлостью, кто-то выдавливает из себя «поддержку» — такую фальшивую, что к горлу подступает тошнота. Тэхён читает и чувствует, как по позвоночнику ползёт холодное, липкое презрение. В каждом сообщении сквозит одно и то же: не участие, а любопытство зеваки, которому не терпится заглянуть в замочную скважину и увидеть, как глубоко падёт Ким Тэхён. Ни одного «как ты сам?». Ни одного вопроса, на который не нужно отвечать публично, ни одной фразы, которая не стала бы частью дешёвого спектакля. Он нервозно отбрасывает телефон на кожаное сиденье — тот глухо шлёпается и уезжает куда-то под дверцу, скрываясь из виду вместе с уведомлениями, чатами и этим гадливым чувством, что за ним подсматривают. Он не ответил ни одному. Даже не захотел перечитывать. — Наконец устал от них? — неожиданно спрашивает отец, не поворачивая головы. Голос — ровный, без намёка на победу, но с каким-то редким, почти усталым любопытством. — От кого? — уточняет Тэхён, хотя прекрасно понял. — От тех, кто пишет. От девчонок, от дружков этих своих. Я смотрю, ты даже не отвечаешь. Тэхён молчит. Только дёргает плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и отворачивается к окну. Он мысленно ссылается на нежелание об этом говорить — проще уж смотреть, как за стеклом плывут пыльные придорожные кусты. Через полчаса заезжают на заправку. Старую, захолустную, с ржавыми колонками и одиноким вендинговым автоматом. Пахнет здесь иначе — дешёвым пластиком, пылью и жареным мясом от закусочной по другую сторону дороги. Совсем не так, как на улицах в городе, где воздух пропитан ароматом дорогого кофе и парфюма важных дам, выходящих из сверкающих внедорожников, а еще спешкой, нервозностью и… Отец останавливается, выходит залить бензин. Тэхён остаётся в машине, бездумно ковыряет ногтем кожу на сидении и пялит в окна, но через минуту его скручивает привычное, почти рефлекторное желание закурить на свежем воздухе. Он вылезает, хлопнув дверью, нащупывает пачку в недрах кармана и припадает к капоту, задницей обтирая недавно осевшую на авто пыль. Прежде чем вытянуть сигарету, Тэхён подносит пачку к лицу, как делают заядлые курильщики, проверяющие свежесть табака перед первой утренней затяжкой. Он вдыхает — глубоко, с прищуром, и на секунду мир перестаёт существовать. Шоколадные сигареты пахнут не так, как обычные. В их аромате нет ни смолистой горечи, ни резкой табачной ноты, от которой першит в горле. Вместо этого — тёплая, густая сладость, похожая на топлёное молоко с какао, в которое кто-то капнул ваниль и щепотку корицы. Тэхён задерживает дыхание, позволяя этому запаху заполнить лёгкие, и только потом вытягивает сигарету — тонкую, коричневатую, с едва заметным глянцем на поверхности фильтра. Она почти невесомая между его длинными пальцами с аккуратной формой ногтей. Он подносит её к губам, но перед этим проводит фильтром по нижней — медленно, словно пробуя на вкус. И, не отрывая взгляда от дороги, которой, кажется, нет конца и края, щёлкает зажигалкой. Огонь вспыхивает, лижет кончик сигареты, и в воздух поднимается тонкая струйка дыма — уже настоящего, с лёгкой ноткой какао, смешанного с горелой бумагой. Дорога устремляется вдаль, ныряя в холмы — округлые, мягкие, покрытые зелёным бархатом травы. Они наслаиваются друг на друга, волна за волной, пока не превращаются в настоящие горы. Далеко, на краю видимого мира, высится хребет — сине-серый, с зазубренными пиками. На их верхушках, несмотря на разгар лета, белеет снег. Ослепительная, холодная белизна кажется неуместной среди зелени и солнца. Он делает ещё одну затяжку — глубокую, жадную. Дым вырывается из ноздрей, взвивается кверху и рассеивается в горячем воздухе. Никотин мягко ударяет в голову, расслабляя всё тело. Губы растягиваются в удовлетворённой — почти злой — улыбке, и Тэхён поворачивается к отцу. — Будешь? — спрашивает он, протягивая пачку. Щедро, демонстративно. Прекрасно зная, что тот никогда не курил. — Ну, смелее! Я угощаю! Отец фиксирует взгляд на слегка помятой пачке, переводит на сына: бледного, с красными от недосыпа глазами, но всё ещё красивого — с отголоском чего-то родного, мягкого, что напоминает жену. Но эти идиотские кольца на пальцах, серебряный гвоздик в ухе, дырявые джинсы — всё это перечёркивает сходство. — Ты в курсе, что это медленная смерть? — спрашивает отец. — Всё когда-нибудь умирает, — пожимает плечами Тэхён, затягиваясь. — Даже надежды хороших отцов. Отец, хмыкнув, отворачивается. Доливает бензин, захлопывает крышку бака и молча садится в машину. Тэхён, докурив, тушит сигарету о подошву кроссовка и кидает окурок в урну — единственное за всё время проявление уважения к этому месту. Телефон в кармане жужжит новыми уведомлениями. Тэхён, удивлённо изогнув бровь, глядит на экран. Сеть всё-таки пробилась сквозь глушь. Пишет Хёджон. Та самая, с которой он познакомился в клубе недели две назад. Тогда, ещё до «инцидента» — как этот пиздец мягко называет отец. Тэхён фыркает на официальную формулировку и открывает сообщение. «Ты мне снился. Приезжай сегодня, я одна» Он перечитывает дважды. Потом третий раз. И не чувствует ровным счётом ни-хе-ра. Девушки для него как фоновый шум: иногда приятный, чаще раздражающий, но всегда, мать его, абсолютно всегда — мимолётный. Они приходят и уходят быстро, шумно и без следа. Тэхён даже не запоминает их лица — они сливаются в одно расплывчатое пятно, оставляя после себя только запах чужих духов и чувство брезгливости поутру. Обычно он смахивает такие сообщения или отвечает коротко, с ленивым равнодушием, а через час забывает, кому писал. Иногда соглашается приехать — просто потому, что делать нехер, а в пустой квартире тишина становится слишком громкой. Он даже не помнит, когда в последний раз хотел кому-то написать первым. Не от гордости — от полного отсутствия этого желания. Никто никогда не цеплял его до мозга костей. Не заставлял сердце биться чаще не от адреналина, а от простого, дурацкого «я скучаю». Он давно перестал ждать этого щелчка, той самой искры, о которой снимают тупые фильмы и пишут в песнях. Может, её вообще не существует. Может, люди просто выдумали любовь, чтобы оправдать свою неспособность существовать в одиночестве. Он набирает ответ быстро, почти не глядя — пальцы сами выстукивают привычный ритм, отточенный годами переписок с такими же, как она. «Ты мне тоже снилась. Но я занят. Отъехал с папаней по делам. Вернусь — оторвёмся» Отправляет, не перечитывая. Прячет телефон в карман и возвращается в машину. Сердце стучит ровно. Ни быстрее, ни медленнее. Те же шестьдесят ударов в минуту, что и минуту назад. Собственное безразличие раздражает его больше, чем лицемерие отца или фальшь так называемых друзей. Потому что оно тотальное. Оно пожирает всё: интерес к учёбе, азарт от запрещённых веществ, удовольствие от секса, радость от того, что когда-то его зажигало, и даже желание встать с кровати по утрам. Тэхён давно перестал искать то, что могло бы его зацепить. Он даже забыл, как выглядит это чувство — когда чего-то хочется по-настоящему, до дрожи в коленях. Сейчас ему всё равно. На Хёджон. На отца. На эту злоебучую ссылку. На то, что будет завтра. Потому что на душе — огромная, звенящая тоска, которую больше не заглушить ни дорогим коктейлем, ни новым человеком в постели. Тэхён закрывает глаза, откидывается на спинку сиденья и выдыхает сквозь зубы. Он даже не знает, что ищет. Может, поэтому уже давно ничего не находит. Пейзаж за окном меняется с унылой регулярностью, и теперь Тэхён невольно следит за ним. Сначала — зеркальные стёкла небоскрёбов и бесконечные пробки, от которых хотелось выть. Потом — бетонные коробки спальных районов с облупившейся краской. Мосты через реки с мутной, усталой водой. Затем — трасса, обсаженная чахлыми соснами, которые, кажется, выживают тут вопреки, а не благодаря. И наконец — просёлок, начавшийся километров через пятнадцать от той самой заправки. Вот где начинается настоящее испытание. Дорога поползла вверх, карабкаясь по склонам холмов с упрямством человека, который лезет на эшафот по собственной воле. Машину трясло на каждой кочке, и Тэхён несколько раз больно прикусил язык — в прямом смысле. Давился проклятиями, пока не открылся простор. Бескрайний, пропитанный солнцем и ветром, такой огромный, что городские небоскрёбы в сравнении показались бы игрушечными. Округлые бока холмов расчерчены тропинками — козьими, наверное, или человеческими, такими же упёртыми. Где-то темнели пятна далёких рощ, а в низинах между ними блестели тонкие ручьи. Чёрный лак на кузове покрылся слоем желтоватой пыли, и теперь «Equus» походил на разорившегося аристократа, которого выселили из особняка за долги. Даже стёкла помутнели — и сквозь них мир выглядел чуть более сносным, потому что не таким резким. Минут через пятнадцать Тэхён сдёргивает наушник. В ухе гудит, он морщится, дёргает мочку, привычным движением поправляя серебряную серьгу-гвоздик. И проскрежетал бы зубами, не выдержав тишины, но вместо этого почти выплёвывает: — Пап, ну серьёзно? — Тэхён обессилено откидывается на спинку сиденья и взгляд упирается в потолок. — Твоя эта идея моего «перевоспитания» через унитаз в землянке? Пауза. Тишина в ответ. — Ты гений педагогики, — добавляет он, кривя губы в усмешке, и всё же коротко выдыхает — не разочарованно даже, а так, будто выдохнул дым, которого в лёгких уже нет. Видимо, смирился. — Имей в виду — я отправлю сториз с геолокацией. Пусть твои инвесторы видят, где ты держишь родного сына. Каждое слово бьёт наотмашь. Отец молчит так долго, что Тэхён понимает — ответа не будет. — Ты бы сказал сразу, что я еду на край света, — бросает Тэхён, поворачивая голову к окну. — Я бы хотя бы пауэрбанк прихватил. Телефон скоро сдохнет — и я вместе с ним. Боюсь, живым до исправительной колонии не доеду. Сильно огорчишься? Отец медленно поворачивает голову, мельком глядит в зеркало заднего вида — туда, где отражается Тэхён, его, между прочим, родной сын. Верите? — Там, куда мы едем, нет связи. И сториз, думаю, ты завязал снимать на ближайшее время. Репутация, знаешь ли, рвётся быстро, а сшиваешь потом годами, — он делает паузу, и взгляд его на секунду метается в зеркало — проверить, слушает ли сын. — После того как твои «друзья» слили видео в паблики, тебе бы лучше на время исчезнуть из инфополя. Тэхён медленно переводит взгляд на затылок отца. Проверяет телефон. Две палки. Одна. Ноль. Ахуенно. Усмехается — криво, с вызовом, обнажая ровные белые зубы. Он знает, что эта усмешка бесит людей. Отец, кажется, давно перестал её замечать. Или упрямо делает вид. — Репутация? — Тэхён дёргает плечом и отворачивается к окну, упирая локоть в дверцу. — Папа, у нас с тобой её никогда не было. Только бабло и связи. Остальное — жалкая постановка. Ты умеешь улыбаться камерам, я умею нюхать дорожки. У каждого свой талант. И своё поощрение. Кому-то — грамота в рамке, кому-то — реабилитационный центр. Отец молчит. Только сжимает руль — белеют костяшки. Не от злости. От боли. Тэхён это знает. Он даже чувствует что-то вроде укола совести — маленького, как комариный укус, — но тут же давит его привычным: «сам виноват, зачал дебила». Дорога вьётся между холмами, поднимается выше, и в какой-то момент машина ныряет в тень — густую, прохладную, пахнущую хвоей и сырой землёй. Лес смыкается над головой, низко склонённые ветки скребут по крыше, как пальцы нищих. Тэхён ёжится, хотя в машине душно. Когда лес расступается, перед глазами возникает долина. Над долиной висит прозрачное утро. Не городское, серое и сонное, а какое-то настоящее. Молочный, почти призрачный туман ещё держится в низинах. Птицы в лесу перекликаются высокими, чистыми голосами. Тэхён, из чистого любопытства — не из интереса, нет, он бы скорее сдох, чем признал интерес, — высовывается в окно. Вдыхает. И не понимает, чем, чёрт возьми, пахнет. Не бензином. Не асфальтом. Ничем из того, к чему привыкло его обоняние. Какая-то зелень, что-то резкое, сладкое одновременно. Это бесит. Потому что у этого запаха нет названия, бренда, цены. А у всего, что стоит его внимания, должна быть цена. Вовремя ловит себя на том, что смотрит, не отрываясь. И тут же злится — на себя, на отца, на этот грёбаный пейзаж, который имеет наглость быть странно красивым без разрешения. Рывком закрывает окно, отворачивается, выпрямляется на сиденье и вперивается взглядом в переднее кресло отца. — И долго мне тут киснуть? — спрашивает он, натягивая на лицо маску безразличия. — Неделю? Две? Потом ты приедешь, посмотришь на «нового» меня с отвращением и скажешь: «Сынок, прости, эксперимент не удался. Давай отвезу тебя в клуб, нюхай дальше, у тебя хотя бы глаза горят»? Тэхён усмехается, ожидая привычного «не шути так» или хотя бы раздражённого вздоха. Но отец молчит. И молчание затягивается на несколько ударов сердца. Тэхёна разрывает от немого оскорбления. — Да ну, ты серьёзно? Отец не оборачивается. Говорит глухо, глядя на дорогу: — Лучше видеть тебя живым в дерьме, чем твои горящие глаза перед смертью. — А, так ты меня уже похоронил, — кривится Тэхён. Волосы встают дыбом на затылке от ужаса. — Ну спасибо, папочка! — Ты пробудешь здесь до сентября, — спокойно (юзни, блять, хоть какую-то эмоцию помимо этого показушного спокойствия! — молится Тэхён) говорит отец, не повышая голоса, словно хочет перевести тему. — В университете я договорился, осенью пойдёшь заново на первый курс, — и ему удается. Тэхён замирает. — Что, прости? — переспрашивает он, выделяя каждое слово. Брови взлетают вверх. — Ты в курсе, что мне будет стыдно? Девятнадцатилетний лоб — и снова первый курс? Там же первокурсницы, папа! Они будут думать, что я запоздалый. Или, ещё лучше! Что я тупорылый, да настолько, что пришлось оставить на второй год. А я не тупорылый. Я просто забил на учёбу. Это разные вещи. — А как ты хотел? Все сессии ты провалил, — терпеливо говорит отец. — Правильно выразился — забил. Даже не явился на экзамены. Так что лето проведёшь… тут. Считай это жизненной практикой. — Ах, жизненной практикой! — Тэхён смеётся, откидывая голову на подголовник. — По выживанию среди комаров и стариков с вилами? Ты хоть сам понимаешь, что делаешь? Отправляешь наследника империи копать картошку. Гениально… Просто гениально! Он смеётся снова, но смех выходит нервным, рваным — он всё ещё не отошел от отцовского «живым в дерьме». Фраза засела где-то под рёбрами, мешая дышать. Тэхён заводится. Медленно, но в назначенном направлении. — А если я сбегу? — спрашивает он, неожиданно втискиваясь меж передних сидений и глядя на отца в упор. Глаза чёрные, дикие. Взгляд острый, как когти у разъярённого кота. — Уйду пешком по этой твоей живописной дорожке? Или ты меня там привяжешь к ржавой батарее? Уже рассадил наёмников по местным кустам? — Не сбежишь, — тот даже бровью не ведёт. — Слишком приличное расстояние до города. А если всё же решишься, боюсь, не дойдёшь. Даже на маршрутку не сядешь — денег у тебя нет. Я всё заблокировал. Карты, счета, даже твой Apple Pay. Прости, совсем забыл тебе сказать, — хмыкает отец. Тэхён на секунду теряется. Потом снова расхохатывается — уже по-настоящему, почти восхищённо, роняя спину на сиденье. — Папа, да ты монстр! Заблокировал всё? Серьёзно? И что дальше? Я буду жевать траву и пить дождевую воду? Уже предвижу эти кричащие заголовки. «Наследник Kim Group одичал в лесу. Перевоспитание или, всё-таки, пытка?» Жёлтая пресса в экстазе. Отец в очередной раз не отвечает. Только переводит дыхание и сворачивает на грунтовку, ведущую вниз по склону. Они спускаются в низину пологого холма. Отец глушит двигатель. В наступившей тишине становится слышно, как где-то далеко поёт птица — высоко, чисто, как будто смеётся над ними обоими. Потом поворачивается к сыну. Впервые за всю дорогу — лицом к лицу. И Тэхён видит его глаза. Красноватые, с припухшими веками — неужели не спал прошлой ночью? — и в них что-то такое, от чего хочется немедленно выйти из машины и убежать, лишь бы не видеть. Не потому что страшно. Потому что слишком честно. — Послушай меня, — говорит отец тихо, без нажима, даже как-то по-домашнему, словно они сидят на кухне, а не в пыльном внедорожнике на краю земли. — Тебе девятнадцать лет. Ты провалил первый же год в университете, потому что вместо пар шатался по клубам. Ты куришь дрянь, где каждый второй готов слить твоё видео за лайк. Ты спишь с кем попало, ты не помнишь, как зовут твоих «друзей» на следующее утро. Ты больше не учишься, не работаешь, ничего не создаёшь. Ты просто — сгораешь. Перед камерами. На глазах у всей страны. Он делает паузу. Такую долгую, что Тэхён успевает трижды придумать ядовитый ответ, дважды передумать и один раз почти растрогаться. — Я не хочу хоронить своего сына, Тэхён, — добавляет отец ещё тише. — Не хочу смотреть, как ты превращаешься в заголовок новостей. Не хочу, чтобы меня однажды разбудили ночью звонком из больницы. Или из морга. Тэхён скрещивает руки на груди, чувствуя, как кольца впиваются в кожу через тонкую ткань толстовки. Ему становится неуютно. Не от слов — от того, как они сказаны. Без крика, без угроз. Просто — факт. Как диагноз: «К сожалению, это неизлечимо». Он почти слышит этот фантомный голос врача, эхом прокатившийся по стерильному коридору. И хочется ответить. Отбить у отца желание когда-либо ещё затрагивать эту тему. У него готов целый арсенал: от «ты меня тоже не радуешь» до «а кто меня таким воспитал?». Но почему-то вместо этого вырывается другое — тоже колкое, но с другой стороны: — Красиво сказал. Аплодирую стоя! Ты в театральном учился или так, жизненный опыт? Сценарий, свет, грим — нет, подожди! Грима не вижу, натурально играешь. Как ты это делаешь? Слезу выдавливаешь или просто вспоминаешь, сколько денег я просадил за этот год? У отца дёргается глаз. Он в очередной раз проглатывает ответ и молча опускает стекло. В салон врывается воздух — густой, сладкий, пахнущий мёдом и нагретой хвоей. И ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только настоящее, живое лето, спустившееся с гор и не спросившее ничьего разрешения. Тэхён непроизвольно втягивает носом — глубоко, по-детски, как вдыхают запах свежего хлеба в пекарне. И тут же морщится, как от удара. Потому что ему нравится. А он не хочет, чтобы ему здесь нравилось. — Ну и чё? Воздухом сыт не будешь. Отец кивает на открывшуюся панораму. — Ты только посмотри… Разве курить какую-то траву приятнее, чем просто дышать этим? Ты же всегда был собранным, въедливым, не терпел пустоты, в которой теперь барахтаешься… Плечо Тэхёна дёргается от собственной усмешки — громкой, резкой. Плечо острое и худое — последние месяцы он почти не ел нормально, только перекусывал на бегу или в клубах, хватая что попало между коктейлями. Но даже эта худоба не портит его: кость лежит идеально, как у модели на подиуме, которую кормят салфетками и похвалой. — Я помню, ты в школе проекты выигрывал, олимпиады, а по вечерам мог часами сидеть с конструктором, добиваясь идеальной симметрии, — продолжил отец. — Что с тобой случилось? Где тот мальчик, который не сдавался, пока не понимал, как всё устроено? — Как всё устроено? — улыбается, но в глазах ни тени веселья. — Папуль, я как раз таки понял. Хочешь, открою секрет? Чисто по-родственному. Люди не хотят видеть конструкции, которые я буду возводить, вклад, который я буду вносить в общество. Они хотят видеть провалы успешных. Хотят контент. Хотят смотреть, как я танцую на столах в блядушниках, как нюхаю, целуюсь, проваливаюсь. И я даю им это. Своего рода благотворительность. Гордись сыном! Ты же всегда искал повод для гордости. Ну? — Ты разрушаешь себя, — констатирует отец, помрачнев. — А ты разрушаешь меня, когда запрещаешь мне дышать так, как я хочу, — парирует Тэхён, и в его голосе вдруг звучит что-то настоящее, без игры. Но он тут же прячет это за привычной усмешкой. — Может, мне нравится моя трава. Она хотя бы не читает нотации и не смотрит на меня так, будто я уже труп. А ты смотришь. Знаешь, жутко становится. Прям мурашки по коже — может, у меня аллергия на твой взгляд? Выпиши мне справку. Отец вздыхает. Долго, со свистом, как паровоз, который тащит непосильный груз в гору и знает, что впереди — только ещё более крутой подъём. — Ладно. Как хочешь, — он трёт переносицу, будто пытается бороться с головной болью. — Но помни: я делаю это не с целью наказать. Я делаю это потому, что ещё надеюсь тебя не потерять. Глупая, наверное, надежда. Но она у меня есть. Держусь за неё, как ты — за свою пачку сигарет. Тэхён хочет сказать что-то вроде «надежда — это для слабаков», но почему-то молчит. Слова застревают в горле, как комок непрожеванной обиды. Вместо этого он просто отворачивается к окну, но не видит за ним зелени и палящего солнца. Видит в нём лишь отражение отца — уставшее, постаревшее на десять лет за один разговор. Отец выходит из машины, хлопнув дверью — не громко, а как-то обречённо. Тэхён остаётся сидеть, глядя в окно на дом, которого никогда раньше не видел. Дом притулился на склоне холма, двухэтажный, из потемневшего, но крепкого дерева, с резными наличниками — на каждом своя завитушка, будто их вырезал влюблённый плотник, который хотел сделать что-то красивое просто потому, что мог. Кажется, что он стоит здесь вечность, вросший корнями в эту землю, как старый дуб, переживший не одно поколение. Веранду увивает дикий виноград — листья уже пожелтели на солнце, но ещё держатся, цепляясь за перила тонкими лапками. Кругом клумбы. Не чахлые городские клумбы с одинаковыми петуньями, от которых пахнет разочарованием и тоской. Настоящие, хозяйские: пионы, такие пышные, что стебли гнутся под тяжестью цветов, и Тэхён на секунду представляет, как они падают, разбрасывая лепестки по траве. Наперстянка с фиолетовыми колокольчиками — ядовитая, он почему-то это знает, откуда-то из глубин детских энциклопедий. Что-то высокое и жёлтое, похожее на маленькие подсолнухи, тянется к солнцу. А за домом, на заднем плане, совсем близко встаёт склон, поросший густым лесом, который убегает вверх, к синему небу, такому чистому, что на него больно смотреть. — Идиот, — бормочет Тэхён сам себе. Он не знает, кого имеет в виду — отца, который привёз его в такую даль, чтобы спасать то, что, возможно, уже не спасти. Или себя, который не может просто побыть благодарным хотя бы пять минут. Он вытаскивает второй наушник, который один чёрт молчит, чтобы услышать, как за дверью машины отец тяжело вздыхает, глядя на этот идиллический дом, в котором, кажется, даже стены умеют прощать. А Тэхён не умеет. И не хочет учиться. Он нехотя вылезает из машины, хлопает дверью сильнее, чем нужно, — звук эхом ударяет по холмам, и Тэхёну на секунду кажется, что природа вздрагивает от негодования. Он окидывает двор взглядом, полным презрения, но внутри, где-то под рёбрами, что-то дрожит. Над головой, в идеально синем небе, кружит какая-то птица — хищная, чёрная, — а ветер, долетевший с далёких снежных вершин, пахнет прохладой и свободой. Этот запах раздражает Тэхёна больше всего. Свобода пахнет не так, твердит он себе. Свобода пахнет деньгами и риском. А здесь пахнет чем-то, от чего хочется закрыть глаза и замереть, а этого он себе позволить не может. Дед выходит на крыльцо, когда они с отцом подходят к скрипучим ступеням. Тэхён, волочащий за собой небольшой чемодан с самым необходимым, как и велел отец, ожидает увидеть сгорбленного старика с клюкой — ну, знаете, классика жанра по мотивам «А зори здесь тихие-тихие». Вместо этого перед ним стоит жилистый, сухой мужик. Кремень. Ему около семидесяти, но он даст фору любому тридцатилетнему офисному планктону, который задыхается после подъёма на третий этаж. В выцветшей клетчатой рубахе, заправленной в чёрные штаны, подвязанные бечёвкой — даже не верёвкой, а именно бечёвкой, будто он принципиально игнорирует ремни. Лицо в морщинах — глубоких, как трещины в пересохшей земле, — но глаза… глаза чёрные, острые, молодые. Такие глаза бывают у хищных птиц, которые высматривают добычу с высоты, или у палачей, которые за долгие годы перестали видеть в жертвах людей. Дед окидывает Тэхёна с ног до головы многозначительным взглядом. Медленно, со вкусом, как антиквар, оценивающий подделку. Дырявые джинсы, белая толстовка с капюшоном от Balenciaga — он специально не снял её, хотя на улице градусов двадцать пять, потому что как же вы без брендов поймёте, кто я. Белые волосы, уложенные в идеальную небрежность. Серьга в ухе — гвоздик, минималистичный, но дорогой. Бледная кожа — результат жизни в ночных клубах и полного игнорирования солнца. И такое лицо, что хоть на обложку «Vogue», хоть на доску объявлений в полиции: «Разыскивается особо опасный». Дед сплёвывает сквозь зубы — на землю, в сторону, но сам жест красноречивее любых слов, произнесённых вслух. — Этот что ли шалопай? — спрашивает он у отца, даже не глядя на него. Голос — низкий, прокуренный, будто он глотал угли вместо кофе по утрам. Тэхён чувствует, как внутри закипает лава. Нет, ну вы посмотрите на него, деда мороза из глубинки, который позволяет себе такие оценки! Ещё и смотрит на наследника Kim Group как на мусор, который в его двор ветром принесло. Но рядом стоит отец, и Тэхён вдруг замечает, как тот сжал губы — не в гневе, нет, а в безмолвной мольбе: «Не позорь. Пожалуйста, хоть сейчас не позорь». Тэхён проглатывает первую порцию яда — она обжигает пищевод, как кислота, — и выдаёт вторую, в более упакованном, презентабельном виде. — Здравствуйте, дедушка, — он склоняет голову с подчёркнутой вежливостью — той, что хуже прямого оскорбления. Уголки его губ изгибаются в идеальной улыбке, отработанной на сотнях светских мероприятий. — Я ваш новый постоялец. Обещаю вести себя тихо и не сжечь дом. — Слышал я такие обещания, — бурчит дед, не поведя и бровью. — Дом не сожжёшь — я не позволю. А насчёт «тихо» сомневаюсь. Язык у тебя длинный, звонкий и без костей, как у сороки. Только сорока хоть пользу приносит — червяков клюёт. А ты? Червей не клюёшь? Сигареты, поди, куришь? Лицо-то у тебя жёлтое, нездоровое. Тэхён открывает было рот, чтобы ответить чем-нибудь вроде «черви не мой формат, я предпочитаю чёрную икру», но дед уже поворачивается к отцу, полностью вычеркнув его из разговора. Этот жест — ты пустое место, мальчик, иди и стой в углу — задевает Тэхёна сильнее, чем любое оскорбление. — Комната на втором этаже, налево по коридору, — бросает дед, махнув рукой куда-то в сени, в темноту, пахнущую старым деревом и сушёными травами. — Туалет на улице, через двор. Только ты не перепутай — клозет для дам слева, для кавалеров — справа. Шутка! У меня один на всех, так что не ошибёшься. — О, романтика! — Тэхён картинно прижимает ладонь к груди, изображая сердечный приступ. — Прямо как в корейских дорамах про трагическую любовь. Только любви, боюсь, не обещаю. И вообще, я по определению городской житель. У меня аллергия на деревенское счастье. — Ничего, — отмахивается дед, — пройдёт. Или не пройдёт, и ты вымрешь, как мамонт. Время покажет — наука зафиксирует. Дед улыбается отцу. Устало так, по-стариковски, и протягивает костлявую ладонь с пальцами, похожими на коряги. Кожа на руке сморщенная, загорелая до коричневого оттенка, и в этой руке чувствуется сила, которой Тэхён не ожидал. — Я так понимаю, всем плевать на моё мнение, да? — Тэхён фыркает, обращаясь к небу. — Как всегда! «Сынок, мы знаем, что для тебя лучше!», — выдавливает неестественный голос. — Классика. Гениальный родительский сценарий, который обычно заканчивается психотерапией… Отец открывает было рот — наверное, чтобы сказать что-то примирительное, вроде «Тэхён, пожалуйста», — но дед останавливает его жестом. Просто поднимает руку, как регулировщик на перекрёстке, и отец замолкает. Это зрелище настолько абсурдное — глава многомиллиардной корпорации, который подчиняется жесту старика в клетчатой рубахе, — что Тэхён на секунду забывает, как дышать. — Ничего! Молодой, — дед смотрит на Тэхёна, и в его глазах мелькает что-то вроде насмешливого любопытства. — Жизнь научит. А пока — иди, располагайся. Ужин в семь. Опоздаешь — останешься голодным. Я не ресторан, добавки не проси. В моём доме все едят то, что дают, и благодарят небеса за то, что не приходится жевать кору. — А кто просит? — огрызается Тэхён, взбираясь на крыльцо и перешагивая через порог, который, кажется, специально сделан выше, чтобы спотыкались городские пижоны. Чемодан, который он волочит за собой, с глухим стуком бьётся о каждую ступеньку — Тэхён специально не поднимает его, потому что хочет, чтобы все слышали, как ему тяжело. Какой он несчастный, сосланный в это захолустье, наследник. Уже в дверях он оборачивается, смотрит на отца — на его седые волосы (стал седеть рано, в сорок три, и теперь на висках их уже больше, чем чёрных), на морщины, которых в прошлом году было заметно меньше, на его неуверенную позу — так не похожую на ту, с которой он подписывал многомиллионные контракты, ломая конкурентов одним взглядом. И в Тэхёне что-то ёкает. Совсем чуть-чуть — миллиметр, который он тут же засыпает привычной грязью. И скрывается в доме, прежде чем отец успевает сказать что-то на прощание. Тэхён захлопывает за собой дверь — не громко, но так, чтобы это услышали. Чтобы знали: он здесь, он злой, и он будет всем отравлять жизнь. Это единственное оружие, которое он умеет держать в руках. Отец провожает его взглядом — долгим, тяжёлым, как приговор самому себе. Потом поворачивается к деду, который стоит, опершись на перила, и смотрит на закрывшуюся дверь с выражением, которое трудно прочитать. — Справитесь? — спрашивает отец, и голос его вдруг садится, становится тонким, почти детским. Он вдруг кажется себе мальчишкой, который пришёл просить помощи у старшего, потому что сам не справляется с жизнью. Дед Хван хмыкает — коротко, сухо. Достаёт из кармана потрёпанную трубку, неторопливо набивает её, приминая большим, пожелтевшим пальцем. — Справимся, — отвечает он, чиркая спичкой о подошву сапога. Спичка вспыхивает мгновенно, и дым плывёт вверх, растворяясь в утреннем небе. — Ты, главное, сам не кисни. Он у тебя не глупый. Злой — да, злой, как цепной пёс, которого не кормили неделю. Но не глупый, — дед делает глубокую затяжку, и дым вырывается из его ноздрей двумя тонкими струйками. — Однако наглый — это да, наглости хоть отбавляй! Но под этой наглостью, я чую, парнишка есть… Живой ещё. Отец кивает. Тихо благодарит и уходит к машине — дверь закрывается с глухим, уставшим звуком. И уезжает. Не оглядываясь. Потому что знает: если оглянется, увидит не дом и не поле, а свои сомнения, которые будут тянуть его назад, в этот двор, к этому крыльцу. Он заберёт сына обратно. А обратно нельзя. Там, в городе, его сына ждёт медленная смерть. А здесь — здесь, может быть, жизнь. Грязная, неудобная, вероятно, суровая, но жизнь.