Крестообразно

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Б. Пастернак

***

      — Вы хотите, верно, чтобы я снял маску, — раздавался во тьме страшный, запальчивый шепот. Он переплетался с ветром и скользил, плыл по сырому воздуху — бесформенный, не низкий и не высокий, точно несуществующий. — Вы всегда были любопытной, Кристина, но я, хотя любопытства в женщинах не переношу, никогда не посмею счесть это вашим недостатком, — молчание. — Нет-нет, милая моя Кристина, не гневайтесь, недостатков у вас нет вовсе! Простите своего сквернословного дурака. Создатель многое проглядел, но не позволил бы себе такого кощунства. Ах! Ты злишься, ты дрожишь!.. Ты все еще хочешь, чтобы я снял маску? — воздух застыл осязаемой массой, в нем — прерывистый вздох: — Маску, маску… Что же мы об одной только маске… Вам совсем неинтересен тот, кто под ней? Нет уж, маленькая прелестница, сегодня вы не увидите меня без нее. Иначе вы снова меня покинете.       Что-то острое резануло по боку, и мужчина накренился, приникнув к полу. Штанину обожгло льдом.       За зиму в жилище его стало настолько холодно, что не спасали уже ни камин, ни покрывала; впрочем, Эрик давно позабыл об этой напасти, а сейчас не только о ней не мог думать — ни о чем. Любая мысль, ощущение — все застыло, когда в полной тишине протяжно скрипнула половица. Затем еще, и еще раз… Пол ожил и, судя по всему, принялся плакать под легкой поступью. Эрик подавился этим жутким звуком и напряженно затих, подкошенный благоговейным ужасом. Он безумно вгляделся в пустоту — а затем шевельнул языком, принявшись с извращенным удовольствием, уйдя в себя полностью, высчитывать удаляющиеся шаги. Три, четыре, семь… Замер: поступь оборвалась так неожиданно, как началась. Сделалось настолько тихо, что сквозь привычный гул в ушах Эрик различил биение своего сердца. Ах, сердце его тоже рыдало, совсем как половицы, но, в отличие от них, никак не хотело замолкнуть. Глупое, глупое сердце! Награди Эрика Бог заместо него хоть сколько-нибудь приличным носом, жизнь его сложилась бы совсем иначе. Эрик прижал к груди окаменевшую ладонь — несчастный орган колотился с силой, способной вспороть кожу.       Маэстро сглотнул. Странное дело: с раннего утра и до поздней ночи все казалось ему черным, даже само море, которое в таких красках описывала Кристина. Она находила, помнится, и чудесную синеву, и лазурь, и проблески красноватой охры… Да, да, «красноватая охра» — так она со всей трогательной непосредственностью назвала неизвестный ей оттенок, которому и Эрик-то не смог придумать имени. Лазурь, синева!.. Как же милая девочка заблуждалась: никаких цветов не было — они перемешивались так быстро, что вмиг расплывались в одну безрадостную тусклость.       Но вот что-то ударило по окну. Мотнув головой, Эрик избавился от бесполезных размышлений о цвете воды — ничем стихия не отличается от другой стихии в темноте.       Впрочем, он быстро загорелся новой идеей. Ветер! Тот, что приходил вместе с тяжелыми тучами с Ла-Манша еще до рассвета, бился в ставни, скулил в трубе и у порога, совсем по-человечески шарил по полу — самостоятельности ему не занимать. Быть может, и осторожные шаги — его рук дело? Одна иллюзия причудливее другой, что за коварство! Уж ветер смог бы побороться с маэстро за место величайшего в своем роде фокусника и обманщика.       Мужчина дернул стертой под маской щекой. Нет, пожалуй, еще не все здесь обратилось смолянисто-черным, хотя солнце в Перрос-Гиреке потускнело уже давно. Взять хотя бы снег! Снег был чистым, нетронутым, и целые горы его лежали на берегу неделями. Соль, тоже белая, въедалась в стекла; луна одиноко вращалась над морем, и старый пугающий маяк медленно водил по волнам мутным белесым светом. А уж отсутствие дневного зноя бывшего Призрака Оперы нисколько не смущало — он и в полубреду замечательно видел в темноте. Лучше, думается, холодный мрак, чем колкие парижские огни и тлетворный воздух подворотен.       Море снаружи дышало, вздымалось, глухо вскрикивало. Вспомнив о причине своего пребывания на полу и решив, что разбушевавшаяся стихия окончательно спугнула таинственные шаги, Эрик медленно поднялся и, шатаясь, прошел к креслу.       Рано растворяться в разгоряченном разуме и бежать от странного шума — позвякивания, шипения, свиста где-то в глубине ушей, походящего то ли на стрекотание кузнечиков, то ли на писк, то ли на звук перебираемых монет. Почти отсутствующие губы шевельнулись. Не сойти с ума, не позволить себе упустить долгий миг отчаяния, за которым с месяц назад открылся сладкий звук девичьего рыдания. Ох! Звук тот, растревожив сердечные раны и приевшийся шум в ушах, поселился где-то в доме. Эрик чувствовал, что был здесь не один. Только тот звук, самый прекрасный из всех, еще мог согревать — и справлялся отменно, грел чудеснее огня и одеял. Но что за глупые мысли встревожили маэстро и заморочили ему голову! Конечно, было бы полнейшим безумием думать, будто по полу блуждал всего-навсего ветер. Никакой на свете ветер не смог бы так аккуратно ступать по половицам, слишком уж они нынче резки и неразборчивы — на дворе зима. Нет, поступь эту Эрик узнал бы из мириада других, ее ни с чем не спутаешь!..       Это совершенно точно были ее шаги.       Словно в подтверждение из-за шторы раздался тонкий свист, поразительно похожий на женское пение. Эрик тотчас узнал и его: он долгие дни потратил на то, чтобы научить Даае так мастерски орудовать верхами. Задрожав, Призрак достал трубку и опустился в продавленное темное кресло.       — Вы знаете, моя дорогая, я успел испугаться, — прошептал он, выдыхая пар и чувствуя, как особенно резко начинает болеть сердце. Пение оборвалось, и мужчина, не смея двинуться, произнес: — Довольно. Зачем же ты снова играешь со своим бедным Эриком, жестокая моя Далила?       Порыв ветра, закравшийся через испещрившие дом щели, легко колыхнул штору.       — Верно, Эрик предполагал, что вам могло стать холодно, — важно кивнул маэстро, удовлетворенный ответом. — Совсем как тогда, в Булонском лесу. Припоминаете? Я говорил, что вам не следует выглядывать наружу. Ловить там было нечего, кроме простуды и глупого лица мальчишки, — снова молчание. — Разумеется, Эрик прекрасно помнит, моя драгоценная девочка, что вам не нравится это уничижительное обращение. И все-таки не откажите мне в удовольствии иногда называть его так — глупый мальчишка. Умные молодые люди, Кристина, не гуляют по ночам в дорогой одежде совершенно одни. Мало того, что для них подобное может плохо кончиться, — так они еще и бесстыдно портят прогулки людям благовоспитанным.       Теперь уже вновь скрипнула половица, и Эрик подскочил, как ужаленный, уронив трубку. В памяти всколыхнулись одинокие следы девичьих ботинок повсюду — на берегу, у часовни и, главное, на тропе, ведущей к его дому. Последние уже наверняка успело замести.       — Не смей смеяться надо мной! — рассерженно обронил мужчина и порывисто дернулся к звуку, однако и шага не успел сделать, как тот раздался уже в другом конце гостиной. Заходили желваки. — Эрику сполна хватило твоих невыполненных обещаний и лжи, но из уважения и любви к тебе я почти не вспоминаю о своих обидах! Что же ты притихла?! Сделай милость, Кристина, выучись не уходить, пока я не закончил с тобой говорить, и тогда, быть может, ты сделаешь своего учителя чуточку счастливее. Ах, ты же желаешь мне счастья, маленькая прелесть? В счастье ты еще никому не привыкла отказывать!..       Она не ответила — в который раз он сплоховал. Конечно, мадемуазель Даае была чуткой донельзя и не стала бы отвечать грубостью на грубость.       Однако Кристина не подозревала, как отчаянно ее учитель боялся наказания тишиной.       Проклиная свою неосмотрительность, Эрик с тяжелым сердцем повернулся к окну. Успела наступить глубокая ночь. Луна показалась маэстро в разы ярче обычного; гордая владычица отбрасывала на снег рваные серебристые полосы, заглядывала в дом, и в этом неверном свете Призрак с каждым мгновением все меньше напоминал человека. Горбился, как никогда ощутив тяжкое бремя своего роста, — и очертания фигуры расплывались, сливались, не находя формы, с тьмой гостиной. Милая его Кристина не отвечала уже непозволительно долго — но она должна была понять, простить ему вспышку гнева, ведь Кристина-то точно знала, что ее учитель скорее бы умер, чем намеренно причинил ей боль.       Воссоздав в душе очаровательный образ, Эрик часто заморгал и едва не захлебнулся восторгом. Мужчина осторожно переложил трубку на камин и принялся фанатично лепить ее дальше — полностью, до крошечной родинки под губой, такой светлой, что походила та скорее на веснушку. Кристину несомненно поцеловало солнце — оно, конечно, не сбежало бы от Даае, как от ее пугающего Ангела, и ничего бы для нее не пожалело, даже такого трогательного благословения. Стань Эрик хоть на миг светилом, он расцеловал бы Кристину с макушки до пят; а тут — всего-навсего одна чудная родинка…       Маэстро совершенно увлекся разглядыванием своего творения и с концами ушел в себя. Обрадовавшись тому, что опять может видеть Кристину, он вспомнил вдруг: цвета все-таки прокрадывались и в эту уродливую гостиную, потому как изредка вечерами и по утрам стекла наливались багрянцем. Эрик тогда прятался от свечения в низкой прихожей, как испуганный зверь. Сгибался в три погибели где-то за старым шкафом, увлеченно перебирая исписанные нотами листы; потом, уставая, принимался изучать безвкусный персидский ковер, упирать глаза в занавешенное зеркало, в дырки в стенах — во что угодно зарывался взглядом, только бы не столкнуться со зловещим алым.       Зря, зря вспомнился ему недобрый багрянец. Отчего-то Эрик до жути его боялся.       Странный дом стоял на отшибе, неподалеку от обрыва и берега розового гранита. Он был сложен из темного камня и казался не просто неприветливым — совершенно отчужденным, каким-то коряво-неправильным, словно под жилище была неумело переделана пещера. Над стенами нависала остроконечная крыша, и потрескивали от мороза стрельчатые окна, забранные свинцовыми переплетами. Кристина виделась такой неправильной в этом забытом месте… И все же от нее ни разу не прозвучало ни одного упрека, ни одной жалобы! Эрик глухо простонал, все сильнее обуреваемый чувством вины. Нельзя было забываться и надеяться на ее снисхождение — рано или поздно терпение заканчивается и у ангелов. Что толку им без конца биться о тоскливую землю, обламывая крылья!       — Ох, Кристина! — неожиданно запричитал Эрик, заломив руки. — Прости, прости меня, Кристина, но ты должна понять меня в последний раз! — затрясшись, мужчина оторвал пригвожденные к полу ноги и длинной кривой тенью замельтешил по гостиной. — Довольно, я очень устал! С меня хватит!.. И с тебя хватит тем более, моя милая девочка! Обычный дом в городе… Просторный, светлый, с широкими окнами и полупрозрачными занавесями, непременно сливочными, да, полупрозрачными занавесями… Представь себе, только представь, как рано утром я ловко проворачиваю резной ключик — вот так!.. Беру тебя под локоток, тебя, ты мне улыбаешься, целуешь в щеку — а Эрик сотворит к тому времени маску, которая бы совсем не отличалась от настоящего лица — и вместе мы… Мы, мы-ы!.. — тень запнулась о кресло и стремительно сжалась, скользнув, обвивая руками скрипучую мебель, к ковру. — Мы с тобой идем, переплетя наши руки, и ты жмешься ко мне, очаровательно жмуришься от солнца… Ты уже обожаешь меня, моя дорогая, и по доброй воле зовешь меня пройтись с тобой по магазинам, смеешься, радуешься городской суете, по которой отчаянно истосковалась… Эрик столько отнял у тебя, но я возмещу все упущенное, троекратно возмещу!..       По щекам Эрика заструились слезы настолько обжигающие, что он, ни о чем больше не думая, с болезненным стоном сбросил с себя маску. Как же жгло виски! Что за шум ударял по ушам! Эрик крупно дернулся: голова — вещица коварная, в который раз подводила в самый неподходящий момент. Он снова падал своим страшным лицом в грязь перед воплощением чистоты, истязал себя, валялся в копоти, не в силах очнуться.       — Эрик, конечно, никогда бы не перестал тебя обожать, — захрипел маэстро, вцепившись скрюченными длинными пальцами, как паук, в обивку кресла. — Даже если бы ты вдруг загрустила, устала на жаре и принялась жаловаться — ничего страшного в том нет, лишь было бы желание вернуться со мною домой и выпить успокаивающего чая в прохладе… Вер… нись домой… Ох, Кристина! — страшный всхлип разодрал ему горло. — Кристи-и-ина!..       С всхлипом еще отчаяннее предыдущего Эрик втянул воздух, вцепился пальцами уже в свое саднящее лицо. Он виноват, как же он перед ней виноват!.. Весь мир перед ней в неоплатном долгу: этот гениальный эгоист Густав Даае, взваливший на крохотную дочурку столько мыслей, неудобств и переживаний, эта говорливая труппа, мадам Жири со своими ожиданиями и строгостью, вечно требовательная публика, которой мало вынуть из певицы душу!.. А сколько страданий ей довелось пережить по его воле, волнений, переживаний — маэстро не откупился бы никакими подарками, прогулками или фокусами, стань он в тысячу раз талантливее и сообразительнее.       Но вот вновь завыл ветер, заверещал пол; тело Эрика сковала такая чудовищная судорога, что он, не осознавая мир вокруг, распластался у ковра. Вязкое Кристинино имя терлось о его язык. Нет уж, будешь слишком жаден, пытаясь испить из золотой чаши, — непременно отравишься и самой вкусной водой. Настало время великой расплаты. Нет ему прощения. Не видать этим темным стенам, вылизанным сквозняком, чистого личика и золотых кудрей! Эрик бездумно задержал дыхание в глупой попытке задохнуться — если бы Бог наградил его носом, в тот миг маэстро непременно бы сломал его себе и закупорил бы поганый рот, чтобы поскорее сгинуть… Расстаться с жизнью, не испытывать больше рези за ребрами, глухоты пополам с сумасшествием!..       Да только следом, вторя его рваному вздоху, громко скрипнула единственная дверь.       Повеяло жутким холодом. Кристина, с ног до головы белоснежная, как ни в чем не бывало стряхивала с пальто снег — вся из себя аккуратная, ладная, с какой-то удивительной, одной лишь ей присущей грацией. Эрик и бровью не повел, не оторвал щеки от ковра, только снова перестал дышать. Янтарный глаз цепко следил за неясным действом: Даае спокойно закрыла дверь, разделась и, стоя теперь вполоборота к нему, складывала на узкой тумбе промокшую шаль. Она тихонько пыталась отдышаться, прислушиваясь, видимо, к происходящему в доме. Призрак чересчур отчетливо слышал ее осторожное дыхание, волнующее стянутую белым платьем грудь — и видел ее, несмотря на свое полусознательное состояние, хорошо настолько, что едва смог бы спутать дочь скрипача с кем-либо еще. Она молчала. Было слишком темно, чтобы девушка, еще и со своей милой близорукостью, могла хоть что-то свободно разглядеть; Эрик лишь в очередной раз убедился, что она никогда не смогла бы смириться с житьем в подвалах Оперы.       — Вы не соизволили ответить мне, когда я позвала вас, — силясь придать голосу твердости, вдруг произнесла она. — А между тем я видела следы там, на снегу. Я бы не спутала отпечатки ваших ботинок с чьими-то другими, ведь сама же их и покупала.       В те тягучие секунды Эрик решил, что совсем тронулся умом и видит последние картины счастья перед одним из адовых котлов. Кристина не дождалась ответа и расстроенно вздохнула. Белые пальчики принялись копошиться в ткани, складывая ее иначе — снова и снова, потому что Даае попросту некуда было деть дрожащие руки.       — Вы раните меня своим молчанием, — обиженно пролепетала девушка. — Я знаю, что вы здесь, где же вам еще быть? А вы знаете, конечно, что я легко могу заблудиться в темноте. Этого вы добивались, не проводив меня до дома?       Ветер с моря завыл пуще прежнего, стихия носилась свистящими кругами. Кристина не услышала горестного хрипа и, не отворачиваясь от тумбы, приобняла себя за плечи.       — Вы думаете, так должен вести себя возлюбленный мужчина? — она зябко поежилась, схваченная холодом. — Вы обещали навестить могилу батюшки вместе со мной. Собирались взять скрипку… Что и говорить, Эрик, вам же прекрасно известно, как я боюсь темно…       Сквозь звон и гадкий скрежет в ухо Призрака угодил девичий вскрик. Зрение Кристины, похоже, попривыкло к мраку гостиной, и она, пройдя вперед по тесной прихожей, заметила распластавшееся у кресла тело. Светлая фигурка бесшумно подбежала к учителю, и Эрик почувствовал на себе ее маленькие руки.       — Эрик! — испуганно всхлипнула Даае, приподняв неожиданно тяжелого, несмотря на нездоровую худобу, мужчину. Она перевернула его на спину, чтобы уложить голову к себе на колени. — Эрик?       — Кри… стина…       — Вам совсем плохо, мой милый Эрик? — обеспокоенно защебетала певица, прикладывая пальцы к раскаленному лбу. Призрак едва не дернулся оттого, насколько ледяным было ее ласковое касание. — Простите, простите меня! Какая глупость, что же я такое спрашиваю! Вам снова нездоровится. Только что же вы молчали до моего ухода! Неужели вас совсем ничего не беспокоило? Я уже говорила вам, мой Ангел, что вы совсем себя не бережете. А при вашем-то состоянии это абсолютно непозволительно!       — При состоянии Эрика? — хрипло переспросил Призрак, глупо разглядывая нависшее над ним чудесное личико.       — Вы только-только стали идти на поправку, — недовольно вздохнула Кристина. — Если бы вы чаще меня слушали, то ваши головные боли ушли бы поскорее.       Она окинула странным взглядом его страшное лицо, об открытости которого Эрик вспомнил лишь сейчас. Никогда раньше Кристина не посмотрела бы на него так, как он о том мечтал. А теперь глядела, еще и находясь близко слишком, до стянутого горла: трагичная складка под подбородком, чудная родинка, подпрыгивающие от напряжение брови и такое сияние, такое принятие в расползшихся зрачках, что те, того гляди, поглотили бы бедного маэстро целиком. Он совсем выбился из сил, играя в прятки с тьмой и зловещей поступью, и не мог произнести что-то здравое. Да и что показалось бы ей правильным? Какое сокровенное слово помогло бы задержать ее здесь хоть до утра? Если бы он знал!..       Снаружи носился дикий мороз, а Кристина — Эрик чувствовал это заботливо уложенной головой — была в несуразно легком платье. Хотелось защитить ее от простуды, спасти — но как, как же уговорить, как подняться?..       Лунный свет паутиной ложился на ее светлую во всех отношениях голову. Милая Кристина никогда не выглядела прекраснее. Она сама совсем перепугалась, это невероятное создание, и беззвучно шевелила ртом. Эрик решил, что она готова была расплакаться, но ни с одной конечностью он управиться не смог, сраженный неясной агонией. Уродливые шрамы, бугры, неразборчивые швы — их Эрик когда-то накладывал себе сам, обливаясь холодной ненавистью, — все смягчалось под прозрачными голубыми глазами, обрамленными, точно кружевом, слипшимися от тающего снега ресницами. Не было ни зуда, ни привычной боли, и даже гнева к этой трепещущей девочке мужчина испытывать не мог, хотя и не переносил женских слез. Желания злиться, рвать и метать, дернуться на поиски маски — ничего не осталось. Только ее неправильный взгляд.       Неожиданно метель ударила в окно с нечеловеческой силой. Эрик крупно вздрогнул, вперившись в Кристину безумным взглядом. В темноте глаза его горели пугающе лихорадочно.       — Это он! — захрипел маэстро, вытянув раздувшуюся шею. — Он стучится!       — Кто — он?       — Ветер, — рявкнул Эрик, вскинув подбородок. — Хочет отнять тебя у меня! Но мы его не впустим. Ты хорошо закрыла дверь, моя дорогая?       — Но Эрик, — испуганно всхлипнула Кристина, — это лишь ветер, он не умеет открывать закрытые двери!.. И уж тем более отнимать… Я здесь, с вами.       — Ты не находишь, девочка, что говоришь ерунду? — криво усмехнулся ее учитель.       — Отнюдь, — поникла Даае. — Страшно только то, что из-за ветра вы можете заболеть. Сколько же вы так лежите? Я помогу вам встать и дойти до постели, если вы попытаетесь немного приподняться.       Эрику казалось, что без того безобразное лицо его заплывает десятком новых морщин от боли. Он снова ранил ее своими словами и непослушанием. Кристина здесь, само милосердие, пытается помочь… Да кто, в самом деле, нарядил ее в это глупое платье? В здравом уме он никогда не отпустил бы ее на улицу в таком виде. Подобному платью не помог бы и десяток шалей; как же он мог проглядеть ее уход, если дом совсем мал? Непозволительная невнимательность! От холода лицо ее сделалось восковым, безжизненным, как у прекрасной святой — нельзя же так наплевательски обращаться с первородной красотой!       — Так что же? Эрик?       — Эрик, стало быть, умер, — глухо пробормотал Ангел музыки. — К тому же я непозволительно плохо вас слышу.       — Что же вы говорите, ничего вы не умерли, — строго припечатала девушка, поджав бледные губы. — Но безрассудно рискуете, оставаясь на ледяном полу. Вам успело продуть уши? Ковер здесь не служит ни к какой пользе… Вставайте же!       — В этом доме ничто не служит к пользе, — безжизненно отвечал Призрак, не пытаясь приподняться, хотя руки, худые и юркие, словно просочившиеся в гостиную полосы лунного света, пытались ему помочь.       — Чем же этот дом так плох? — нервно хмыкнула Кристина, сдерживая бессильные слезы. — Вполне уютно. Зима нынче ужасно холодная, только и всего. Ну что же вы молчите и не двигаетесь?..       — У этого дома нет будущего, Кристина, неужели ты не понимаешь? — Эрик замер и затих, продолжив говорить только тогда, когда Даае спрятала свои пальцы, вновь двинувшиеся к его лбу. — Загляни в окно, куда стучался ветер, моя славная девочка, и ты увидишь, что мы находимся на краю земли. Это уже не тот Перрос-Гирек, каким ты запомнила его в детстве. Совсем скоро мир скрючится в одну несчастную точку, взорвется… Бам! — девичьи плечи в страхе дернулись. — Ничего не останется.       Они вдвоем замолчали.       — И даже нас с вами? — осторожно спросила Кристина; увлеченная, обескураженная, она перестала пытаться поднять своего учителя.       — И даже нас с вами, — жутко отозвался неземной голос, изуродованный страданием. Мужчина приподнял голову. — Кристина…       В него вперились светлые глаза, вид которых способен был бы провести Данте к раю в мгновение ока — что уж говорить о влиянии их на глупое Эриково сердце. Он прикрыл дергающиеся веки, и в тени кресла могло померещиться, будто вместо глаз у него разверзлись две дыры, как у настоящего мертвеца.       — Я так долго ждал тебя, моя Кристина, — слабо шевельнув рукой, он обвил костлявыми пальцами ее руку.       — Меня не было всего пару часов, — задрожал над ним чистый голосок. — Ангел мой, ты пугаешь меня!       — Слишком долго Эрик находил одну только пустоту, — почти отсутствующие губы скривились в некрасивой улыбке. — Пару часов? Я всю свою никчемную жизнь ждал тебя, славная девочка, у неба отвоевал бы, если бы пришлось… Не будь ко мне жестока, как была сегодня, я того больше не вытерплю. Не покидай меня, маленькая северная лгунья. Хватит, хватит…       В болезненном полусне звон совсем уж беспощадно терзал уши; Эрику не хотелось, чтобы в них раздавалось хоть что-то кроме голоса Кристины, и он, не в силах что-либо исправить, больно заскрежетал зубами.       Даае всей душой ощутила эту муку. Поднапрягшись, она прижала тяжелую голову к груди и вот уже — Эрик не сразу то осознал — стала покачиваться, будто баюкая его. Никогда и никто не пытался таким способом утихомирить его страдание, даже мать, для которой уложить свое дитя спать — дело ясное, неоспоримое… Его мать скорее бросилась бы в Ла-Манш со скалы, чем добровольно поглядела на свое дитя без маски. Эрик глухо застонал, и скрежет зуб его сменился ритмичным постукиванием: у груди Даае было ничуть не менее холодно, чем у пола, и все же упираться щекой в девичью мягкость, а не в шершавый ковер, было в сотню раз приятнее. Ухудшившийся слух не позволил ему словить биение доброго сердца, самой лучшей музыки. Эрик недовольно скривился.       — Не оставляй, не смей…       От неразборчивого шепота у Кристины сжалось сердце — она забормотала что-то беспредельно нежное, нагнувшись ближе к страшной вещи, заменявшей маэстро голову; качала, обнимала его, кутая в мраморе рук. Кристина совсем близко, хрупкая и невозможно любимая. Разум Эрика быстро заволокла темень, и он не успел опомниться, когда рот его схватил колючий поцелуй. Нежданный, он споро прервался, но на замену ему пришел второй — еще более жаждущий, отчаянный, истосковавшийся.       Сначала показалось, что в сознание мужчине хлынул чудовищный морок, но — чудо — ничего не переменилось, когда он качнул головой. Окружавшую их ночь прорезал страшный гортанный вскрик. Эрик не подумал бы, что остался в состоянии издавать такие громкие, рокочущие звуки. С силой распахнув глаза, Призрак схватил нежную ладонь, прислонившуюся к его щеке; сделалось так больно, словно под руку ему угодило жгучее мертвое солнце, неправдоподобно белесое, будто наступил Страшный суд, — и все-таки девушка не унималась, тянулась, как хлопья снега тянутся к оконной раме. Эрик дернулся в сторону, закрыл рот руками — Кристина настойчиво ужалила поцелуем его костяшки, еще усерднее приникла к ним щекой, и Призрак почувствовал, как она дрожит. Не от холода — нет, холод был внутри нее самой, прямо в груди, она вся была слеплена из этого жгучего озноба, — а от чего-то другого. От, быть может, страшной решимости, что блеснула в удивительных глазах за миг до того, как она сдалась и устало их закрыла.       Эрик вслепую отшатнулся.       Вышло неловко, дико — он сразу задел плечом кресло, покосил ковер, врезался локтем в стену. Что-то мелкое, упав, покатилось по полу, и Эрик всерьез обеспокоился, не рухнуло ли это его разболевшееся сердце. Он вскинулся, вскочил, заметался по гостиной пуще прежнего каким-то тяжелым, неверным шагом — то замирал посреди комнаты, прижимая руки к лицу, бросался то к окну, к столу, то к смуглому камину, не в силах угомониться. Ни толики радости не вспыхнуло в сердце, только неодолимый, запредельный страх. Воздух свистел в груди, вырываясь с хрипом, со стоном. Нарастающая глухота колотилась в ушах с дьявольской мощью, и трель ее, казалось, заполнила собой весь дом, все небо, всю эту дурманящую ночь.       Не трогай она его больше, продолжи милая Кристина качать своего несчастного учителя в объятиях — все закончилось бы через какие-то несколько минут, и он расстался бы с жизнью почти без сожалений. Не пришлось бы даже умерщвлять себя силой. Но нет же, его драгоценной находке вздумалось обжечь ему рот этим непозволительным вздором, этой несбыточной надеждой!..       Эрик знал гадкую дрожь, его окутавшую, и естественно помнил это желание: броситься, рвануть, вцепиться, задушить в объятиях — а одновременно бежать, спрятаться, забиться в самый темный угол, где никто не отыщет, куда не забредут и кочегары. Сотни раз маэстро терзался им в Париже, когда непомерное одиночество становилось таким плотным, что чувство то можно было резать ножом.       Эрик был близок к тому, чтобы ни с того ни с сего взмолиться и выпросить у Бога какое-никакое послабление, пускай щепотку милости… Если он и раньше с трудом поверил бы, что Кристина как ни в чем не бывало зашла в их общий дом, то нынче мир грозился, послушавшись его недавних слов, схлопнуться.       — Эрик, — Призрак едва ее услышал; чудный голос был тихим, испуганным, но она не двинулась с места. Только медленно поднялась — босая, тоненькая, неожиданно крошечная и чересчур белая в этом сером, промерзшем воздухе. Странная привычка: руками Кристина снова беспомощно обхватывала свое тело. Она не плакала, молча смотрела на него — и в исказившихся болью глазах сверкнуло нечто, от чего ему стало еще страшнее.       Эрик резко остановился посреди вывороченной гостиной. Что за искалеченная мысль пришла ей в голову, что породило эту глупую, почти яростную идею? Чего же он так испугался в ее взгляде? Нежности? Жалости? Любви, спаянной с обидой? Он не умел читать этих знаков, всю жизнь ему их заменяли чужие ужас, отвращение и брезгливость. А Кристина стояла перед ним и смотрела так, словно он был не чудовищем — человеком. Притом самым умалишенным и грубым, самым непонятным и непонятым из людей.       Он не мог вынести ее эмоций, не расплескав своих.       — Что это было? — Эрик беспомощно закрутил головой, но стряхнуть наваждение все никак не получалось. Еще век будут сходить с губ и ладоней оставленные ей ледяные ожоги. Грозно выпрямившись во весь свой непомерный рост, Эрик почти рявкнул: — Зачем ты это сделала? Кто надоумил? Кристина!       Она молчала; несносная девчонка желая ли, нехотя ли, не отступила бы теперь. Кристина только повела плечом. Она не нашлась с оправданиями. Все объяснения прозвучали бы глупо и неказисто.       — Я не смел надеяться, — продолжал он уже тише, с надрывом, неровным шепотом. — Я чуть не умер от одного твоего подставленного лба тогда… Ты помнишь! Конечно, ты помнишь! О, Кристина!.. Ты решила, кажется, что нам с тобой здесь недостаточно весело? Вздумала посмеяться над своим бедным Эриком?!       — Не думайте, будто можете свободно обижать меня, — через силу выдавило из себя нежное создание. Кристина подняла подбородок. — Поцелуи — это не оскорбления, и уж тем более в них нет ничего страшного. Я испугалась за вас и подумала, что так я могу привести вас в чувства. Обрадовать, поднять…       — Ах, ты подумала! — издевательски рассмеялся мужчина. — По всей видимости, в темноте вы потеряли свою прелестную головку, душа моя. Нам стоит вернуться за ней, когда утихомирится метель! — Эрик вознамерился шагнуть вперед, но отчего-то наоборот отступил назад. — Нет, нет, нет… Зачем ты пришла?! Глупая, вздорная девчонка! А! Что же это? Ты плачешь? Ну-ну, ты все-таки не хочешь больше глядеть на это безобразное лицо… Отвернуться ты не можешь, было бы слишком прозаично и даже почти стыдно — так чем не замечательная идея застлать пеленой глаза?       — Эрик, вам нехорошо! — сдавленно воскликнула Кристина, глядя, как он все сильнее скрывается в тени. — Я не совершила преступления. Простите меня, если мой порыв так вас обидел. Простите за эту глупость! Я… я могу заварить вам чай. Мы вместе согреемся и спокойно погово…       — Все было в этой пустоте, секундой позже я бы умер, — в его горле что-то хлюпало, клокотало. — Зачем? Зачем же ты так?! Чтобы я снова почувствовал, как мне больно? Чтобы я вспомнил, что я живой? Мне не нужен твой чай, чертовка, лгунья! Я не хочу быть живым, Кристина! Слышишь! Я хочу, чтобы меня не было! Чтобы я так и остался на полу, а ты ушла к мальчишке и не смотрела на меня… так!..       Маэстро не договорил — задохнулся горечью. Привалился плечом к стене и сполз по ней вниз, обратно на скрипучие холодные доски, закрыв лицо руками. Кристина пошатнулась, но одернула себя, оробев. Стояла, тяжело дыша, будто только осознавала сотворенное собою же. И вправду, куда только испарилась ее хваленая чуткость? В их жизни было столько недомолвок и злостных недопониманий, что стоило предвидеть, предугадать реакцию маэстро, о которой догадался бы и малый ребенок. Быть может, сжалась Даае, она правда позабыла снаружи свой разум.       Кристина нахмурилась, невидяще уставившись на темную стену и зловещую фигуру, в ту самую стену врезанную; она попыталась вспомнить, как удосужилась оставить его в таком ужасном состоянии. Задержись она, с Эриком ведь действительно могло случиться непоправимое, и тогда никакие средства, даже примененное, самое отчаянное, не помогли бы ей вернуть учителя к жизни. Что было бы с ней, если бы она застала его бездыханным! Силясь вспомнить, Кристина лишь еще больше запуталась в бардаке своих мыслей: в сознании хаос мешался с полной пустотой, взъерошенной ворохом чувств. Что она позабыла на могиле батюшки в такую метель? Почему провела там столько времени, что сам Эрик не верит, будто прошло всего два часа? Метель ударяла с безумной силой и наверняка занесла могилу скрипача… Так стоило ли рисковать, молясь спрятанному под снегом кресту?       Кристина не смогла ответить ни на один свой вопрос и потому сильнее задрожала. Впрочем, ее немного отрезвила тишина — тогда до девушки донеслись последние слова маэстро. Уйти к мальчишке… Мальчишка, мальчишка… Ах, Эрик вспомнил о бедном Рауле! Только почему Даае пришлось призадуматься, покрутить в голове давно знакомое имя? Кристина с большим усердием воскресила образ де Шаньи в памяти, а Эрик вот помнил его, похоже, с поразительной отчетливостью. Внутри болезненно кольнуло — будто что-то рвалось наружу, пыталось напомнить ей о себе, но в следующий миг Эрик дернулся, точно от удара, и Кристина без раздумий метнулась к нему.       Тонкие руки обвились вокруг его шеи, скользнули к спине, отвоевав сгорбленную фигуру у темноты стены. Кристина рухнула на колени, чуть не разодрав платье. Забормотала извинения: она снова все испортила, вновь ее неусидчивость привела к горю, снова она не подумала, испугалась, поступила опрометчиво. Даае проклинала свой поступок, божилась, что никогда больше не посмеет оставить его одного — а Эрик рвано дышал в золотую копну и думал только о ее совершенном носе, его ледяном кончике, зарытом в помокревшую рубашку.       Пространство вокруг теперь и правда не навевало никакого уюта. Страшно было повернуться. Все какое-то необъяснимое, ненастоящее — даже объятия после бури казались Кристине удивительными. Они жили здесь вдвоем, притом жили, ей казалось, уже довольно давно; так неужели они не обнимались раньше? Кристина сморгнула две растерянные слезинки. Нет, нет, она в конец запуталась! Что же творится, почему ей так грустно, так страшно и холодно, словно продрогло все ее нутро, а не только — что естественно — тело на грозном морозе?       — Эрик, — выдохнула она в напряженное плечо. — Эрик, вы меня слышите? — молчание. — Эрик!..       Взяв себя в руки, Кристина малость отстранилась и заставила маэстро посмотреть на себя. Взгляд его бегал из стороны в сторону, но вот — застыл; Эрик старался угомонить колотящееся сердце, звон, волнение, которые мешали глазам выловить очертания лица напротив. Светлая кожа расплывалась в темноте, подернутая белесым свечением, и Кристина как никогда напоминала фею из сказок своего отца.       — Как сама луна, — неопределенно прошептал Призрак.       — Эрик, умоляю, давайте встанем с пола, — всхлипнула Даае. — Я вас не понимаю.       — Что толку, маленькая фея? — просипел Эрик, устало угодив обратно в нежные объятия. — Кристина…       — Да?       — Я люблю тебя, — он тяжело сглотнул. — Не верьте мне, моя дорогая девочка. Забудьте все, о чем сказал ваш бедный, несчастный Эрик. Я люблю вас и хочу видеть вас, пока это еще возможно. Не уходите к нему… Я хочу вас слышать.       Беспредельная, мерцающая нежность залила душу Кристины. Она крепче перехватила падающего Ангела музыки, подумав, несмотря на холод и чуть щиплющие колени, подождать, пока он придет в себя. Может, без неожиданных действий и резких движений он скорее очнется, ему сделается спокойнее.       — Вы в самом деле плохо меня слышите? — осторожно спросила девушка, поглаживая сгорбленную спину.       — Как никогда худо, — поморщился Эрик. Он ответил с небольшим опозданием.       Кристина замолчала, не зная, что ответить на такое страшное заявление. Невозможно без слез представить себе маэстро, вдруг лишившегося слуха! Однако еще яснее Кристина определила, что проблема эта не свежа, что она совершенно точно что-то упустила; ведь если Эрик преспокойно жил в подвалах, претерпевал и другие лишения в жизни, не может быть такого, чтобы за короткий срок ее отсутствия с ним приключилось подобное несчастье. Теперь Кристина подумала, что не может ясно вспомнить и свой путь домой. Было темно, кромешный ночной мрак поедал все, кроме величественного маяка, которого она до дрожи боялась. Вокруг выло — только и всего, и не было более никаких звуков. В густой пустоте она вдруг обнаружила себя на пороге дома, едва войдя — начала ругать Эрика за забывчивость, раскладывать вещи, хотя отчего-то, и сейчас та мысль только доходила до ее ума, отвратительно знала планировку мрачного жилья, спрятанного на отшибе.       Между тем Эрику удалось поумерить тревогу. Потеревшись без задней мысли о плечико Кристины щекой, Призрак в полубреду опустил взгляд, что тут же зацепился за открытые девичьи ступни, выглядывающие из-под платья. Янтарные глаза в ужасе расширились: ножки Кристины были удивительно маленькими, походили на детские, и — это Эрик рассмотрел чуть погодя — сделались почти голубыми от холода.       — Кристина! — рявкнул он от злости и испуга. — Кристина, немедленно поднимайтесь! — два голубых омута испуганно на него уставились; наконец-то Эрик увидел во взгляде ее правдивый испуг, как тогда, когда он впервые оказался перед ней без маски. Хоть что-то вернулось на круги своя. — Живо!       Не дожидаясь ответа, Эрик подскочил на ноги и утянул за собою замершую Даае. Страх сковал ему тело, и движения оттого выходили рваными, беспорядочными. Маэстро сгреб Кристину в охапку — она была неправдоподобно легкой, как пушинка, драгоценная веточка, переломить которую — плевое дело; через пару мгновений девушка оказалась сидящей в кресле. Эрик вновь замельтешил, теперь уже в безоружном беспокойстве, а она ошарашенно следила за каждым его действием. Вот темная фигура притащила из шкафа теплый колючий плед, вот плед водрузился на ее продрогшие плечи, вот длинные трясущиеся пальцы принялись высекать искры, безжалостно обдирая кожу, пока тонкий язычок пламени не лизнул, наконец, щепки — те тут же задышали жаром. Эрик подскочил к Кристине со спины, легко придвинул тяжелое кресло поближе к огню. Затем подорвался обратно к камину и схватил с него маленький канделябр, едва не смахнув трубку. Зажег свечу, покрытую слоем давно застывшего воска. Огонек заполыхал неровно, и все это полыхающее действо отбросило на потолок пляшущие тени. Призадумавшись, Эрик всучил обескураженной Кристине свечу и склонился над ней, чтобы ощупать, распяв приличия, ее ступни. Девушка не успела ни воспротивиться, ни поджать под себя ноги — а те по-прежнему, заключил маэстро, были неправдоподобно крошечными и отдавали синевой, будто Кристина с сутки простояла по щиколотки в снегу.       Эрик раздраженно цыкнул и метнулся обратно к шкафу, откопал в глубине еще один шерстяной плед, завернул в него ноги Даае, теперь уже отдельно. Кристина доверилась ему и лишь неловко придерживала свечу, переживая, как бы огонек не схватил ткань покрывала. В конце концов Эрик выпрямился и внимательно оглядел результаты своего труда. Смущенное лицо Кристины так и осталось белым, как кость — даже после подвалов кожа мужчины, если позабыть о нездоровой желтизне, отливала куда более жизнеподобным оттенком. Эрик, сколько помнил Даае, находил очаровательным ее румянец, заливавший девичьи щеки то от удовольствия, то от разочарований, то от особого, одной ей лишь свойственного усердия.       — Что же вам никак не становится теплее, моя дорогая, — задумчиво протянул Призрак.       Славная Кристина виновато улыбнулась. Эрик не двигался, разглядывая ее, такую маленькую в величии просторного кресла, с макушки до пят завернутую в покрывала. Что же еще придумать, соорудить? О своем удобстве Эрик никогда здесь не беспокоился, а потому единственное, пожалуй, что он мог еще принести ей — это постельное белье и подушки. Призрак уже почти развернулся, намереваясь прошастать в спальню, но в тот миг свеча в руках Кристины, в последний раз криво полыхнув, задулась сама собой.       Кристина ахнула.       — Эрик, простите, простите меня, пожалуйста! — защебетала она, растерянно разглядывая фитиль. — Кажется, это все из-за ветра! Я старалась дышать как можно аккуратнее.       Эрик медленно принял свечу из ее дрожащих рук. За последние минуты метель пришла в спокойствие, к тому же воздух постепенно прогревался, а милая Кристина лишних движений действительно не совершала.       — Вы злитесь на меня?..       — Ничего, — хрипло бормотнул маэстро. — Да, верно, виноват ветер… Вы помните, я говорил вам, что ветру доверять нельзя.       — О, полно переживать, мой дорогой Эрик. Я все пыталась поднять вас, но сами вы так всполошились, что совершенно выбились из сил, — дочь скрипача слабо улыбнулась. — Все дело в том, что вы слишком обеспокоились. А ведь вы сами не раз мне говорили, что труды при суете с легкостью канут в пустоту. Это все ничего! Вы можете расположиться рядом со мной, если пожелаете. Кресло достаточно просторное, и нам так станет гораздо теплее.       Участливый тон Кристины отнюдь не вернул душевного равновесия — хотя Эрик о том уже и не мечтал. Речь лилась ручейком, была полна искренней заботы… Мужчина не смел перебивать. Кристина правда не понимала, она в край во всем запуталась. Ему захотелось сказать ей об истинной причине такого рода беспокойства, да только горло мигом стянул обруч, а слова дрогнули и бросились врассыпную при виде чудесного лица. Нечего пугать девочку бессмысленными замечаниями. Мало ли что еще способно привидеться в темноте — порой она вытворяла фокусы занимательнее Эриковых.       Поперебирав пальцы, Эрик порывисто кивнул и забрал у Кристины свечу — Даае облегченно вздохнула. Впрочем, расположиться рядом с ученицей маэстро не спешил. Прежде он заставил маленький огонек вспыхнуть вновь и, обогнув кресло, поставил свечу на стол. На миг застыл. Повернулся к окну — мертвый белый цвет затянул небо, кляксами отпечатался на плачущем от идущего изнутри жара окне. И все-таки, что же это была за длинная, нескончаемая ночь!       — Эрик? — обласкал ему уши тихий зов. Это было, пожалуй, последнее слово из тех скромных, негромких, которое он ясно перехватил сквозь звон.       Призрак выдохнул, повел плечами, сделал над собой усилие, будто мирился с непомерной тяжестью, как со второй своей сутью, — и пошел на жар, на взволнованное дыхание, биение громкого, влажного, большого-пребольшого сердца. Кристина придвинулась к подлокотнику так плотно, как только смогла; этого было достаточно, чтобы Эрик уместился рядом с ней, и его расслабленная спина встретилась со спинкой кресла. Боже правый, отчего легкие ему распирает нехватка воздуха, отчего в груди плещется такое чувство непонимания, подмешанного к восторгу? Кристина словно не с ним, хотя он явно ощущает ее, смущенно сжавшуюся, под боком. Странно это, его ангел — и с ним, безмолвно смотрит на огонь, стараясь не поднимать взгляд. Потому только, и Эрик знал то прекрасно, что тени от пламени на потолке вырисовывались чересчур причудливые и напоминали ей злых духов.       Чему успел он научить ее за те несчастные годы, что ее знал? Тоске и печали люди учатся без труда, зачастую и без посторонней помощи. Чем заслужил тогда Эрик легкое прикосновение к животу, невинное, точно детское? Девичий трепет, расшитое мурашками тело, втянувшее его, чудовище, в осторожное объятие? Кристина потерла ладошкой нос и вновь уложила руку на его рубашку. Случайное движение позволило Эрику разглядеть сияние на ее пальце. В жаре камина блеснуло, прежде незамеченное, тонкое золотое кольцо.       Слова рухнули к ключицам, повисли — и упали ниже. Маэстро только растерялся, перевел взгляд со своего живота на плечо, на котором теперь покоилась золотая голова.       — Вам… становится теплее? — прошелестел мужчина.       Кристина молча пошевелилась; он робко, поначалу едва касаясь, завел руку за ее плечи и натянул колючую ткань повыше. Даае переложила руку с кольцом себе под щеку, устроилась поуютнее, и Эрик смог увидеть подрагивающие ресницы, такие длинные, что они казались спутанными.       — Я так хочу снова быть маленькой, мой милый Эрик, — глухо прошептала она, нахмурившись. — Тогда бы я совсем утонула в этом кресле, — молчание. — Знаете, я так боюсь умирать. Я не рассказывала вам, кажется… Мне очень стыдно за эту мысль. Мадам Валериус наказала бы меня за такие слова, возможно даже хлопнула бы по рукам — она переживала, когда я говорила что-то лишнее… Я не виню ее. Эрик, вы меня слышите?       В тишине все выло, звенело, все щебетали щепки — Эрик прижался к ней ближе, чтобы различать то, чем она делится.       — Мне кажется, я говорю глупости, — светлая нижняя губка затряслась, — но я не могу иначе. Я успела разозлить и расстроить вас, когда вернулась. Теперь я и сама не понимаю, что и зачем сделала. Все будто творится не со мной, я, кажется, очень крепко сплю — крепко настолько, что не могу проснуться, хотя об этом знаю. Почему-то я стала думать про смерть, и она видится мне вовсе не такой, какой все ее описывали. Наверное, я недостаточно старалась в жизни, чтобы попасть в рай — потому что я, если призадуматься, вижу там, за гранью, только темноту.       — Вы боитесь темноты, — прохрипел Эрик.       — Больше всего на свете, — медленно кивнула Кристина. Она почти впечаталась в его руку. — Эрик… Ведь нас всех когда-то не будет, темнота заберет каждого… Я не хочу, — сквозь слезы повторила девушка, — не хочу умирать.       — Если ты умрешь, моя девочка, тогда я последую за тобой.       — Нет, — мигом выпалила Кристина, оторвав от огня свои расчудесные глаза-жемчужины. — Чтобы вы умерли, — этого я хочу еще меньше.       Эрику жгло, невыносимо выжигало грудь. Что пытались донести до него эти два озера, сияющие невозможным танцем страха и нежности?       — Вы говорили, что исполните любое мое желание. Так пообещайте мне никогда не умирать, мой Ангел.       — Ангелы нынче мрут как мухи, — рассеянно ухмыльнулся маэстро. — Перед тобой великий в своем роде фокусник, но фокусы и чудотворство, Кристина, никогда не пересекутся.       — А папа говорил, что любой, кто захочет, может творить волшебство, — Даае дрожала вот уже всем телом, куда сильнее, чем без огня и учителя рядом. — Забудьте о том, что я говорила. Может, все заблуждаются, и жить вечно возможно. Стоит только захотеть и искренне полюбить все вокруг, тогда мир окажется благосклонным и будет меняться по одному щелчку пальцев. Вот бы сейчас прекратилась метель!..       Кристина зажмурилась. Все в ней сделалось каким-то жалким, что смотреть было неловко и страшно — хотелось ее обнять и горько, завывая, плакать. Белокурая драгоценность, недолюбленная, чересчур много обижаемая, кажется — все еще недокормленная, сколько бы Эрик ни старался возместить ей бедное детство. С ее стоп наверняка не сошли еще морозные посинения-укусы. И румянец — ни намека на румянец по-прежнему не проглядывалось на ее чудесных щеках.       Конечно, ничего не переменилось. Непогода не успокоилась ни на каплю. Когда Кристина медленно открыла глаза, из них в лицо Эрику плеснула такая заупокойная печаль, что он едва не вскочил с кресла, лишь бы оказаться от той подальше.       — Эрик, — надрывно ахнула Кристина. — Вы плачете!       Он не мог оторваться от ее намокших глаз и слипшихся ресниц и не чувствовал более перемен в себе — все в нем затопила своими слезами несчастная Даае. В обоих вдруг яростно закачалось, заклокотало какое-то страшное, прежде всеми силами отталкиваемое открытие… Время обрушилось на них, хлынуло потоком, и все в этом потоке загалдело, затрепетало. Эрику взбрело в голову, что он тешился каким-то глупым, дурманящим самообманом, и что на деле он так и остался лежать на ковре, что никогда дверь не приоткрывалась с противным скрипом, а в дом не вплывало белое свечение, очертившее, явившее ему Кристину. Бог не смог бы проявить к нему такую милость — Богу было, за что и чем наказывать свой погибший замысел.       Некрасивое лицо не шевелилось, ничто в нем не выдавало эмоций кроме тихих слез, но каждое маленькое чувствование с лихвой передалось девушке. Не сдержавшись, она громко заплакала — звук ее рыдания беспрепятственно долетел до ушей Эрика. Повернутая к маэстро в пол-оборота Кристина замотала головой, содрогаясь всем телом.       Призрак едва не свихнулся от какофонии звуков, от бесконечного стенания, что доносилось до него теперь отовсюду, и отчаянно выделил в полутьме ее образ — прекраснейший, чудотворнейший из возможных и нет. Выцеловать тревогу из ее глаз, смять поцелуями ужасное легкое платье, до обморока, до смерти расцеловать ее — ведь от поцелуев умирать не больно, поцелуи действительно не причиняют вреда, если только губы не смазаны ядом. Это не болезнь, не горячка, не удары нелюбимых мужниных рук, нежданные, пьяные — спустя десять лет брака. Эрик глядел на искаженное страхом и страданием личико, давя отвратительный порыв рассмеяться в голос. Все. Вот оно! Вот что мешало им, вот это дрянное воспоминание, дорвавшееся, наконец, до бедной виконтессы де Шаньи, сжавшей пальчиками — с блестящим на одном из них колечком — мягкий подлокотник. Плед давно уже спал с плеч чужой жены.       Он знал, как ей было бы хорошо. Отгадал бы, как и где дотронуться, от какого касания милая недолюбленная Кристина дрогнула бы, трогательно втянула бы воздух. Эрик уловил бы наперед, когда она смущенно подожмет губы, когда пальцы ее сами потянутся к его изувеченной шее — все он знал бы, знал и сейчас, и делалось маэстро оттого только хуже и невыносимее. Кристина первая подалась к нему навстречу, но во взгляде ее не было ни капли решимости, с какой она осмелилась ужалить его губы немногим раньше. Даае горько плакала и, будто извиняясь за ударившие их десять лет, ластилась к маэстро, тоже сгорая от тоски. Ему не за что было ее прощать — за то только, пожалуй, что не уберегла себя и так много плакала ночами в полном одиночестве, сжимая в ладошке золотое кольцо. Кристина думала ведь, что скромное сообщение в «Эпоке» было правдой — и помыслить не могла, что в кривеньком доме у скал в ее родном Перросе живет тот, кого она вспоминала с резью на сердце. Ох, как пришлось заплутать милой Даае, чтобы все-таки зайти за скошенную ржавую калитку!       Эрик совершенно выбился из сил, но Кристина и без того не успевала отвечать на его поцелуи и беспорядочно, безоружная, выводила немеющими губами узоры на уродливом рту. Маэстро сгреб ее в удушливые объятия, заводил длинными пальцами по мокрым щекам. Задравшееся платье, как и половицы, как окно и сами они, два самых несчастных человека, плакало в полном безумстве — это трещали хлипкие нити под железной хваткой. Невидимые кресты с диким воем зашатались у Эрика над головой, еще немного — и они свалились бы ему на голову, но мужчине в тот миг все равно было не то что на них — на целое мироздание. В его руках трепыхал ледяными крыльями-лопатками чудеснейший из ангелов; так пусть сгинет все, хотя сам несправедливый Бог. Все, все пусть уйдет к злым духам, в ледяную бретонскую землю, скатится в Тартар, к ядру — куда угодно! Пусть все мыслящее о нем забудет, растворится, испепелится, в самом деле!       Эрик глухо застонал, когда Кристина оторвалась от его губ и прислонилась к ним снова с целительной лаской. В ушах зазвенело пронзительнее некуда, и все-таки он различил ее болезненный выдох. Он не выпустил ее бедер. Что ж, если ей больно — значит, так надо, и душа ее никогда не принадлежала виконту, сколько бы лет ни отделяло Даае от ее Ангела музыки. Эрик совершил самую большую глупость, когда позволил ей уйти. Ему впору было бы остаться монстром, прослыть ужаснейшим из них — и все же не позволить ей уйти. Что же произошло бы тогда? Драгоценная Кристина никогда, быть может, и не простила бы своего учителя, но уж точно не умерла бы с ним от горячки и не терпела жестокость; Эрик расстался со всяким злом еще тогда, когда по ее просьбе развязывал ей руки, стянутые веревками. Что бы ни говорил он, как ни выделывался бы перед дарогой — а обещания, данные Кристине, маэстро никогда бы не нарушил.       На свечку дуло из угла. Растворились окончательно фантазии и явь. Эрик страшно замерз в объятиях Кристины — сними он скривившуюся рубашку, холод прилип бы к его ребрам. Но отстраниться от нее сейчас, поднять с колен, оставить в покое шею и тонкие ниточки-сосуды, голубеющие под белизной кожи… Невысказанная любовь Кристины, не нашедшая выхода при жизни, терзалась слезами — а Эрик все целовал и целовал ее, пока не стал близок к тому, чтобы зайтись колким кашлем.       — Я никуда не уйду, — одними губами шептала задыхающаяся Кристина. — Вы не выпустите меня. Да! Не выпустите… Прошу… Я не умру… Не отпускайте!..       Эрик больше ее не слышал. Вой вгрызся ему в разум, возвел отчаянную страсть к апогею — и затих. Кристина затряслась и обмякла в костлявых руках, испуганно прижавшись щекой к мужской груди. Она не заметила, как кольцо соскользнуло с ее руки, когда девушка порывисто обвила руки вокруг шеи маэстро. Где-то рядом с кольцом, возле кресла, в тени, валялись два выкатившихся, безвозвратно разбившихся сердца.       День наступал так же внезапно, как накатилась на Перрос непроглядная ночь. Эрик впервые за долгое время проснулся от вязкой, обволакивающей тишины. Никакого звона, шума, скрежета… Воск брызгами застыл на столе, камин прогорел, а угли успели покрыться седой золой. Дом опустел — каждая пылинка погрязла в этом невозможном, преспокойном молчании. Эрик приподнял свинцовую голову. В суматохе прощания и прощения стоило ожидать, что Кристина исчезнет с рассветом. Небо раздирал багрянец, которого Призрак перестал страшиться лишь теперь, осознав причину тревоги. Когда хоронили тридцатилетнюю Кристину, увядшую в горячке, небо над крошечной часовней тоже разбухало красными пятнами — Эрик тогда выполз из дома и рыскал возле кладбища, как раненый зверь, вслушиваясь в удары лопаты о бретонскую мерзлоту.       В осунувшемся мужчине с редкой серебристой проседью на висках — такая неожиданность в тридцать с небольшим — Эрик не признал бы миловидного виконта. В том мужчине, увозившем с кладбища старую женщину на коляске, не осталось ничего юного, свежего, воодушевленного. Впрочем, до приметной наружности Ангела музыки ему все еще было далеко.       Эрик ведь и не вернулся домой в тот злополучный вечер.       Полосатый маяк-великан вырос перед маэстро почти внезапно; он все еще мерно водил по волнам мутным белесым светом, так спокойно, словно и сам устал от бренности своего бытия. Ветер на краю скалы всегда был особенно сильным — он трепал золотые волосы и вчерашнее чуть порванное платьице, но как-то аккуратно, любовно. Море внизу успокоилось: оно принесет вскоре, кажется, особый запах водорослей и соли.       — Как же красиво, мой Ангел, — зачарованно прошептала Кристина.       Она спиной почувствовала его присутствие. Расставила руки, вдохнула полной грудью чудесный воздух — остатки снежных хлопьев забились ей под нос и мигом растаяли. От этого мимолетного щекочущего ощущения Кристина так широко, так по-светлому улыбнулась, что в уголках ее глаз проступили счастливые слезы. Эрик, призадумавшись, только согласно кивнул. В пальцах он крутил, стоя немного позади, упавшее кольцо.       Чуть погодя снег бережно замел их следы — и тела в раскопанной могилке, крепко прижатые друг к другу, тоже. Кристина и в вечном сне, надо признать, была удивительно хороша, и великолепные длинные локоны закрыли умостившееся рядом безобразное лицо. Ничто не портило полюбовную картину, разве что одежда у них обоих несколько смялась от Эриковых страданий и губительных объятий.       Легко развернувшись на одних носочках, Кристина спрыгнула с небольшого валуна и в два прыжка, со все той же улыбкой, оказалась в прохладном кольце рук. Багрянец на горизонте начал бледнеть, уступая робкому утреннему свету.       Розовело. Солнце наконец всходило над Перрос-Гиреком.