Sunshine riptide

«есть ощущение, что хаул из ходячего замка воплощает в себе абсолютно каждое чувство, пронизывающее меня. вот и всё» Пит кладет телефон на колено экраном вниз и оглядывается. Пепельница причудливо отражает солнечный свет, пробивающийся сквозь приоткрытую штору, тлеющая в пепельнице сигарета причудливо отражает всю его жизнь. Микродоза смерти, приправленная дымом. Вентц ловит себя на мысли, что хочет записать эту метафору, но телефона на месте нет — нервно подергивающаяся нога, стараниями которой смартфон и оказался на полу, успокаивается только если обхватить поперек бедра, буквально её прижимая к земле. Он прикрывает глаза и старается глубоко дышать, медленно считая до десяти, чтоб хоть немного унять тремор.  С минуты на минуту он ждал звонок, из-за чего и приходилось бессмысленно скролить ленту, бездумно заходить во все приложения подряд, тщетно пытаться прочитать хоть один текст, попадавшийся на глаза. Проклятый кирпич всё никак не хотел вибрировать, так что Пит даже забеспокоился — не случилось ли чего с его будущим временным соседом? Так уж вышло, что стараниями семьи Вентц, молодой человек был обеспечен до конца если не жизни, то молодости точно, потому и предпочитал проводить практически круглогодичный отпуск вблизи побережья. В тот год выбор пал на Окинаву — в последнее время его увлекала японская культура, поэтому не воспользоваться шансом пожить в домике, купленном ещё пару лет назад, было бы грехом. Был лишь один минус — полное одиночество. Японцы со всей своей врожденной вежливостью пытались поговорить с ним на ломанном английском, но ничего осмысленнее смолтока о погоде не складывалось. Почти все туристы уже разъехались: несмотря на то, что сезон продолжался и в октябре, отпуска и каникулы имели свойство заканчиваться. Пит, конечно, мог поболтать с местной молодежью, особенно на тему сёрфинга, ради которого он и приехал на остров, но японский менталитет даже самых космополитных людей казался слишком чуждым широкой американской душе. Поэтому он принял единственное, как казалось, решение — найти соседа на тот оставшийся месяц, что он останется в Онне. С Майки Уэем они познакомились практически случайно. Всего лишь несколько раз оказывались в одной команде в онлайн игре, что, конечно, не могло быть просто совпадением. Из голосового чата игры их общение переместилось в дискорд, а затем и фейстайм. Просто основной фактор в виде «потных каток» стал скорее мешающим остальному общению, к тому же из-за разницы часовых поясов долго играть не получалось: брат Майки часто ругался на громкие выкрики и стук клавиатуры, а разговор мог протекать в любом месте, в том числе и там, где не стал бы никому мешать. Питу казалось, что он просто не может упустить шанс, его увлечение общением стало похоже скорее на манию, потому, едва услышав жалобу на отсутствие отдыха, он даже не подумал прежде чем предложил приехать к нему. Уэй же, кажется, даже не подумал прежде чем согласится — бесплатное жилье в обмен на общение, приятное обоим, казалось выгодной сделкой. Но вот прошел уже час с предположительного прилета, а новостей от американского друга всё не было. Вентц вскакивает с дивана и принимается расхаживать по комнате. Он еще раз перепроверил, правильно ли расписал маршрут? Мог ли Майки запутаться? Могли его украсть и уже продать на органы? И чем дольше он думал, тем страшнее становились мысли. Приходится залпом опрокинуть стакан Хэннесси, который, обжигая горло, тепло обволакивает сердце. Пит замирает на долю секунды, чтоб прислушаться к пульсу — сначала ему кажется, что таблетки в совокупности с алкоголем дали странный эффект слуховых галлюцинаций, но затем он понимает, что стук вполне реален. Только вот его отбивает не сердце, он раздается из-за двери, которая, на самом деле, выполняла скорее декоративную функцию. Привычка, продиктованная происхождением. И только сейчас Пит понимает, что переживаеть в сотню раз больше, чем до этого. Даже промелькнула глупая мысль: а что если просто не открыть? Прокрасться в дальний угол, избегая рельефного стекла, затаиться и сделать вид, что в этом доме никто и никогда не жил. Вся бравада, то бахвальство, которое было так свойственно ему в сети и телефонных разговорах, всё это сжалось в маленького червячка и уползло вглубь груди, уступив место ступору и холодному поту, покрывшему спину.  Каким-то невероятным усилием воли он преодолевает расстояние до двери и полностью распахивает её, чем пугает не только Майки, но и себя. Так, наверное, распахивают дверь при обысках, но никак не встречая гостей, так что Вентцу приходится себя в руки и криво улыбнуться, чтоб хоть немного скрыть нервозность движений.  — Эм… Привет? — он облокачивается на косяк двери и подпирает ладонью голову, будто подросток, насмотревшийся романтических фильмов, старающийся выглядеть непринужденно. Майки, кажется, всё ещё не отошел от столь неожиданного приема, поэтому лишь спустя несколько секунд встряхивает головой, скорее рефлекторно, и растягивает губы в небольшой улыбке.  — Привет.  Всё замешательство мира могло бы отобразится на лице Вентца. Привет. Привет? Кто вообще так разговаривает? Нет, к самому слову претензий у него не было, но ещё ни одна девчонка (да и ни один парень) не оставляли его с одним лишь «привет», без всякого продолжения. За таким должна следовать широкая улыбка, может, немедленный вопрос про настроение, да даже смущение, промелькнувшее в глазах, вполне бы устроило. В глазах Уэя он только увидел… Да почти ничего он не увидел. Может, чтоб хоть что-то разглядывать, не стоило закидываться одномоментно дозой ксанакса, прописанной на неделю, еще и запивая ее коньяком. В Японии и так непросто раздобыть рецепт, а он настолько расточительно использует запасы.  Вероятно, Майки несколько смутился столь долгому молчанию и прямому взгляду хозяина дома, направленного ему куда-то в душу. Он поправил очки, так и норовившие сползти с мокрой переносицы, и поудобнее перехватил сумку. Как оказалось, Уэй был немногим, но выше, что немного насмешило его — он ожидал совсем другого, судя по тем разговорам, что Вентц вёл в сети. Зато за что он мог отдать должное, так это за ровный, красивый загар, покрывавший не только лицо, но и открытую грудь.  — Крутые татуировки, — Пит, наконец, переводит взгляд на себя и оглядывает тело так, будто в первый раз видит. Тёмные контуры, где-то чуть более расплывчатые, бегут в глазах и то сливаются в один большой рисунок, то расплываются на тысячи разрозненных линий. Кажется, ему нужно присесть.  — Ага, да… Спасибо. Ты заходи, можешь кинуть сумку где угодно. Да и сам падай. Нормально добрался? Тебя долго не было, я уже начал… волноваться, — Вентц спотыкается на последнем слове, но всё-таки заканчивает предложение. Он не знает, как отреагирует Майки на такую заботу, а можно ли вообще назвать это заботой? Всё же, они достаточно долго общались, чтоб назвать друг друга друзья. По крайней мере, Пит точно может назвать его таковым.  Уэй оказался в его жизни очень вовремя. Даже можно сказать, отвлек его от темных мыслей и отвел от дурных поступков, хотя, может, даже сам того не подозревал. Его флегматичность вкупе с едким сарказмом, в то же время его умение слышать и слушать, всё это притягивало, манило, влекло, и Вентц сам не заметил, как его затянуло приливом чувств, которые сейчас он изо всех сил старался подавить.  — Нормально. Решил немного задержаться в Токио, погулять по самым ближайшим магазинам, пока поезд ждал, а симку купить не додумался. Зато вот, — он снимает рюкзак с плеча и, недолго порывшись, достает большую упаковку кит-ката с зеленым чаем. Пит удивленно приподнимает брови, и мягкая улыбка наконец-то трогает его сухие губы. Кажется, несмотря на тридцатиградусную жару, только сейчас ему становится по-настоящему тепло. — Можно быть с тобой откровенным? — Уэй немного наклоняет голову набок и опускает рюкзак на пол, ожидая продолжения, — Я ненавижу ебаную матчу.  Напряжение, которое так или иначе стояло в комнате с момента открытия двери, наконец-то начало испаряться вместе с громким смехом. Кажется, подумал Пит, они всё же на одной волне.