Тоска по красному

***

Никаких таблеток, никаких терапий

Ничего никогда, ничего никогда не терпи

©ЩЕНКИ

      Длинные ноги и бледная шея. Выше смотреть не позволяет совесть: там только мрак бездны, если повезёт. Не повезет — темные линзы. Имитация карих глаз. Вообще-то, почти реалистичная. Почти настолько, что у Игоря в горле собирается желчь. И все это тошно, так тошно, как только может быть.       Где-то в оборванных кусках желто-красной рвоты пролегает граница между сном и явью.       Надежда найти в ней свои органы безутешна — позавтракал Игорь недавно, и в нем (в завтраке) было достаточно красного. К губам приклеилось семечко помидора. Игорь икнул то ли от неожиданности, то ли со смеху.       Сергей Разумовский, да. Сергей Разумовский в образе Юлии Пчелкиной. Зачем? Да хер его знает.       Уверенности в том, что Игорь хочет знать, не хватает, но выбора у него особо-то и нет. В конечном счёте: кто, если не он? У Бравых Майоров не спрашивают, хотят ли они преграждать путь митингующим гражданским. Бравые Майоры берут и делают, либо оказываются среди трупов на дрожащей от шагов площади.       С другой стороны, Игорь даже не уверен, что до сих пор жив.       Вопрос замирает невысказанным и ухает под трясущуюся диафрагму — Игорь булькает, смеётся слюнявым ртом и, кажется, смотрит в лицо любимой женщины. Абсолютно точно мертвой, абсолютно точно гнездящейся своим фарфоровым, кукольным телом по соседству со всеми подземными паразитами.       Так было бы проще.       Понятнее: имя Юлии Пчелкиной должно оставаться памятью надгробия, невысказанное вслух, не написанное где-либо ещё, помимо ублюдской посмертной документации. Игорю приходилось ставить там свою подпись пару раз.       На Сергее Разумовском тоже такая есть. По правде говоря, ненамеренная (вернее, не совсем, не в том смысле) — Игорь не любит оставлять на людях шрамы. Вечное напоминание о своей неосторожности, о грубых методах в связи с отсутствием выбора этих самых методов. Остаётся кусать щеки и бездумно надеяться — быть может, свёл.       Все куда очевиднее, когда враг пытается забыть своего врага, поэтому Игорь думает — точно свёл. У Сергея Разумовского нет проблем с деньгами, их нет настолько и до сих пор, что он мог бы сделать это безболезненно, у какого-нибудь профессионального иностранного хирурга. Да, это вполне вписывается в картину мира Игоря.       Но видеть Юлю (Юлю, Юлю, Юленьку, я прошу, не заставляй меня проходить это опять) живой перед собой все также невыносимо, как и пару минут назад.       Это забавно — насколько Сергею Разумовскому легко вывести Игоря из равновесия. Какой-то шаткой душевной стабильности. Ее, наверное, и не было, поэтому Сергей так глумился — на, вон, Майор, поглядите, посмотрите, какой вы унизительно открытый, какой вы ужасающе слабый и впечатлительный, перцептивный, жалкий человек. Как в старые добрые, Майор, вы скучали?       Улыбнуться бы тоже на это, выдать что-нибудь — как же не заскучать —, а оно нет. Спирает и зажимает связки при малейшей попытке дёрнуть в театральщину.       Ну, Игорь никогда не отличался артистичностью. Он и просто врать не особо любил.       – Бусы? - удивительно, что это оказалось первым пришедшим Игорю на ум словом — при таком тяжком пробуждении. Лучше б уточнил личность самозванца тогда, что ли. Что-нибудь кроме убитой и придушенной на корню мысли о той, кого Игорь никогда больше не увидит.       Смешно, но на пару долгих секунд Сергей выглядел искренне оскорбленным.       – Это ожерелье!       Ясно.       – Ожерелье, - а что ещё? Не татуировка же — такую без следа не сведешь, а на шее делать больно к тому же. Игорю хочется ощупать свою, щипнуть, оцарапать, сделать хоть что-то, чтобы поскорее проснуться — он благоразумно скован по рукам и ногам, и в голове почему-то щелкает смутным чувством дежавю.       На этот раз он, хотя бы, не голый.       Сложно понять эмоции, которые вызывает в нем сейчас Сергей. Определить можно вполне вразумительно, а вот осознать — это нет. На его шее цепь и кривые красные камни-бусины. Будто кровь. Поразительная вещь, ещё года два назад или, может, меньше, Игорь бы все отдал, чтобы увидеть ее там.       А теперь почему-то не хочется.       Вдарить Сергею хочется: заехать ногой в многострадальный корпус, намотать рыжие (красные) волосы на кулак и садануть головой об стену так, чтоб повредило склеру.       Но убивать нет. Да и бить полноценно тоже — пока необузданные мысли клубятся игривым, мерзко-серым комком пульсирующего ничто, Игорь мало что может сделать. Чуть позже уже не захочет — позже станет тошнотворно стыдно и все по случаю вышедшее захочется взять обратно.       У него за душой вполне и больше своих грехов, и Игорь думает, что у Сергея - тоже. Их вражда не имеет смысла, да и дружбы быть не может — не в понимании Игоря. Будет лучше, если не останется ничего.       Ничего для них — это, скорее всего, слишком просто.       По какой-то причине так видится и Игорю. Поэтому, когда тяжёлые руки поднимаются вверх, он не старается думать над их предназначением (все куда легче — он старается не думать). Вместо своей шеи он трогает шею Сергея. Вместо своей кожи сжимает кожу Сергея. Где-то над бусами — ожерельем — подхватывает и тянет вниз. Ниже, ниже.       Жмется подрагивающими губами к губам сырым и смазанным, кровавым (Игорь отстраненно думает над тем, настоящая это кровь или ему так лишь кажется). Слышит знакомый выдох не ее не ее не ее, поддается к знакомым запястьям чужим чужим чужим. Отстраняется и дышит в них забитой собакой, заполошно, встревоженно ищет остатки того, чего не сможет найти.       Ладони у Сергея утонченные и не хрупкие, с гибкими пальцами — птичьими когтями. Игорь все надеется, что он вспорет ими его глотку. Игорь предлагает им путь сам, кладет его руки себе на шею и бессильно, чувствительно давит. Игорь видит его улыбку. Игорь просыпается.       На стене перед ним, в полумраке, виднеется косой детский рисунок, у кровати скулит сонный Мухтар. Чувствуя, как мокрая футболка липнет к горячей спине, Игорь не впервые задумывается над увеличением дозировки таблеток.       Ему надо посоветоваться с терапевтом.