Maitrī

Дверь захлопывается с громким щелчком и от однообразной электронной музыки остаются только басы, пробивающиеся сквозь деревянную створку. Юта ощущает себя уже достаточно пьяным для головной боли. Или, может быть, недостаточно пьяным для того, чтобы заглушить её алкоголем. Самсара бросает на него, замершего на пороге, короткий задумчивый взгляд. Бодхи даже не поворачивает голову. Как будто можно не заметить чьё-то появление с такой какофонией звуков. — Что вы пытаетесь сделать? — произносит Юта. Такова его роль — постоянно требовать объяснений тому, что для этих двоих понятно без слов. Кто-то просто обязан нарушать безупречную гармонию взаимопонимания. Хотя бы один из всех. — Море сегодня холодное, — отвечает Самсара. Как будто он спрашивал ее о море. Как будто она не провела в воде последние два часа. Влажные волосы завиваются кольцами, абсолютно не умеют лежать гладко даже под тяжестью воды. Кончики её пальцев касаются пальцев Бодхи в дрожащем свете свечи. Крошечный огонек тянется к коже, но оба продолжают держать ладони на весу, словно прикрывают пламя от дождя. — Ты пришел слишком рано, — произносит Бодхи, всё-таки перестав делать вид, что Юты не существует. Вряд ли здесь возможно какое-то «слишком рано». Несколько десятков людей, отделенных от них дверью, и вовсе потеряны во времени. Бодхи морщится. Или от того, что Юта нарушает его медитативную сосредоточенность, или от боли, когда Самсара заставляет его опустить руку ниже. — Я пришел рано, потому что море слишком холодное, чтобы плавать, — Юта передразнивает их обоих, но, кажется, добавляет в голос всё ещё слишком мало сарказма, чтобы обратить на себя внимание. Облизывает пальцы и, склонившись над столом, зажимает крошечный фитиль. Пламя гаснет и по стенам больше не мечутся синие тени. На ногтях застывает парафин. — Мы так и не разрешили свой маленький спор, — Самсара разочарованно откидывается на диванные подушки. Встряхивает ладонью. — Подбросьте монетку, — зло советует Юта. — Тут целая толпа людей. У кого-нибудь точно есть монетка. Почему-то его тянет на диван именно Бодхи. Правда, не теряет при этом вида равнодушной бронзовой статуи. Пинает босой ступней по лодыжке, заставляя завалиться на себя. У него тёмно-карие глаза, почти черные в свете слабой настенной лампы. И жёсткие напряжённые мышцы плеча, в которое Юта вцепился. Хотя падать второй раз уже некуда. — Не смотри на него, он сегодня разучился проигрывать. Ладонь Самсары закрывает Юте глаза. Её пальцы путаются в его мокрых волосах. Она легко узнается даже в движениях, невесомая, сама как та стая нарисованных птиц, татуированных от плеча до ключицы. Но целует его не Самсара, а Бодхи. Перехватывает руку, не позволяя уложить ладонь на спину. Прижимается к губам. Каждый раз так, словно сдержался в последний момент, решив, что Юта не выдержит настоящего прикосновения. Словно с трудом вспоминает, как можно относиться к кому-то бережно. Но этого не может быть. Куда уж ему забывать — ведь Самсара. — Это слишком просто, он всё равно может нас различить, — пальцы Самсары трогают его грудь, скользнув между застёгнутых пуговиц рубашки. — Я всегда могу различить. Но не собираюсь выбирать за вас. — У меня нет монетки, — даже с закрытыми глазами Юта знает, что Самсара задумчиво покачала головой. — Ни у кого нет, — севшим голосом подтверждает Бодхи. Они врут оба. Так же слаженно, как делают всё остальное.