в моём сердце плачет демон

Часы показывали далеко за полночь. За окном моросил дождь. В комнате воняло дешёвой зажигалкой и чем-то запрещенным. Где-то на заднем плане долбил басами выключенный телек, точнее, его заставка, потому что смотреть на помехи под кислотой было почему-то смешно. Ермолаев, растёкшийся по дивану, лениво перебирал струны гитары, издавая звуки, скорее, напоминающие крик умирающей кошки. Илья, бледный как поганка, сидел в кресле, поджав ноги, и грыз рукав толстовки. Данила тупил в одну точку на ковре, пытаясь понять, дышит ли он. А Костя и Влад ржали над тем, как Парадеев пытался свернуть косяк, пока у него двоилось перед глазами. — Ску-у-учно, — протянул Парадеев, отбрасывая фольгу. Его зрачки были размером с пятикопеечную монету. — Может, в доску Уиджи сыграем? У меня есть, батя откуда-то притащил. — Ты тупой? — Илья испуганно воскликнул. — От наркоты крыша едет конкретно. Нахрен ещё духов вызывать? — А чё нет-то? — Костя оживился. — Поугораем. Заодно стрим врубим, пусть подписота вопросы позадаёт. Идея, на удивление, откликнулась в сердцах обдолбанных. Пока Саша настраивал телефон на штативе, включая трансляцию на своем аккаунте, остальные расселись прямо на полу вокруг небольшого стола. На доске, разрисованной буквами, цифрами и словами «ДА» / «НЕТ», лежала маленькая деревянная планшетка с дыркой посередине. Зажглись свечи. Выключился свет. Единственным источником тусклого освещения стал уличный фонарь, который бил в приоткрытое окно. — Короче, народ, — зашептал Саша в камеру, хитро улыбаясь. — Мы тут вызываем духов. Пишите в чат, что спросить у мёртвых. Чат взорвался смайликами и сообщениями. Первые минут десять ничего не происходило. Все положили кончики пальцев на планшетку и сидели, напряжённо хихикая. — Спросите, любит ли вас мамка, — прочитал Данила комментарий. — Очень смешно, — буркнул Влад. А потом планшетка дернулась. Резко. Будто её долбануло током. Она скользнула вправо, к слову «НЕТ». — Эй, кто толкает? — голос Кости насмешливо дрогнул. — Я не толкаю, — ответили несколько голосов разом. Планшетка снова задвигалась, хаотично перебирая буквы. «П-Р-И-В-Е-Т». Илья икнул. Ермолаев, сидевший рядом, машинально положил ему на колено тяжелую руку, чувствуя, как Яцкевич заходил ходуном. Внутри у него тоже всё похолодело, но он даже бровью не повел, только тихо шепнул на ухо: «Спокойно, Илюш, это сквозняк». Но в его голосе не было привычной уверенности. — Да прекратите вы двигать! — взвизгнул Илья, пытаясь убрать руку, но Парадеев, сидевший напротив, посмотрел на него дикими глазами. — Руку держи, пупуня. Не тупи. Это дух. — Это пиздец, — резюмировал Данила. — Мне это всё с самого начала не нравилось. Вопросы из чата сыпались один за другим. И планшетка отвечала. Иногда бредово, иногда пугающе точно. Илью трясло так, что было слышно, как стучат его зубы. Он почти лежал на плече у Ермолаева, когда Парадеев, поймав волну какого-то нездорового куража, громко сказал, глядя в пустоту над доской. — Слышь, призрак, демон, или кто ты там. Сделай что-нибудь такое, чтобы Илья реально от страха обоссался. Илья взвизгнул, Костя нервно заржал, но тут же осёкся. — Парадеев, ты дебил? Ковер новый. Не жалко? — Не в первый раз, — отмахнулся Саша, продолжая лыбиться. И в этот момент входная дверь в квартиру с грохотом распахнулась, впуская в коридор поток ледяного воздуха. Свечи разом потухли, оставив только тусклый свет луны. Илья заверещал так, как не верещал никогда в жизни. Он буквально влетел на спинку дивана. Фрама дёрнулся, прижимая его к себе. Данила опрокинул стакан. Куертов вскочил, хватаясь за сердце. — У ТЕБЯ ДОМА КТО-ТО ЕСТЬ?! — проорал Гориллыч, вглядываясь в темный проём двери. — Н-нет, — голос Саши впервые дрогнул. Наркота мигом выветрилась, сменившись холодным ужасом. — Родители в отъезде. Я один. В дверном проеме никого не было. Только поглощающая тьма. — Всё, хорош, — Куертов первым нашарил свои кроссовки. — У меня передоз. Не веществами, а вашими убогими анекдотами. Я домой. — Стой! — закричал Илья, срываясь с места. — Я с тобой. Я не хочу, чтобы меня убил демон! Сань, валим! Ермолаев молча поднялся, подталкивая Илью к выходу. Если Илья уходит, то ему здесь делать нечего, да и самому было не по себе. — Чё за цирк устроили... — буркнул Данила, завязывая шнурки. — Костян? — Ага, мне тоже пора, — тот уже натягивал ветровку. Через минуту хлопнула входная дверь, и в звенящей тишине остался только Саша наедине с погасшей доской. В голове шумело, в углах комнаты мерещились силуэты. Он остался один. И, как последний идиот, всё ещё был под кайфом, поэтому, вместо того чтобы лечь спать, он снова зажёг свечи и положил пальцы на планшетку, уставившись в выключенный телефон. — Ну и кто ты? — тихо спросил он в пустоту. — Чё за хуйня? Планшетка дернулась под его пальцами. Она двигалась уверенно, хотя Саша готов поклясться, что он даже не дышал. «Я ЖДАЛ. СКУЧАЛ». — Бред, — выдохнул парень, потирая виски. — Пора завязывать с этим... Спасибо за стрим, всем пока! Он выключил телефон и отбросил его на кровать. И в этот момент Вселенная решила, что Саша — главный герой дешёвого ужастика. В комнате моргнул свет. Раз. Второй. А затем погас окончательно. Зашипели телевизор и роутер. Стало темно так, что Саша не видел собственных рук, только слышал, как в висках грохочет пульс. Он с ужасом уставился на столик. Потухшие минуту назад черные фитили свечей с тихим шипением воспламенились, взвившись высоким багровым пламенем. Из тени, которую не могла отбрасывать мебель, соткалась фигура. Это не было похоже на спецэффект из кино. Тьма просто сгустилась и стала объёмной, обретя человеческие очертания. Растрепанные пряди волос спадали на лицо, но под ними угадывались заострившиеся черты, бледная кожа и провалы глазниц, в глубине которых зияла бесконечная чернота. Саша не мог закричать. Голос пропал. Перед ним стоял демон. Самый настоящий. Но самым страшным было то, что выглядел он как долбаный Лёша Деревяшкин. — Какой ещё к чёрту Лёша Деревяшкин? — прошептал Саша имя того, кого видел впервые в жизни, но чьё имя почему-то уже жило глубоко под рёбрами. — Чёрт здесь только один, Саша, — прохрипел знакомый незнакомец. В его голосе сквозило недоверие того, кого предавали так больно, что он перестал верить в возможность иного. Что-то горячее и неконтролируемое — как затяжка, которая обжигала лёгкие, но выдыхать уже нечем, — и отчаяние, которое никто во всём мире не различил бы, кроме одного. — Почему я? — нахмурился Парадеев, покусывая щёку изнутри. И тут же почувствовал, что не хочет знать ответ. Но Лёша всё равно ответил — молчанием, в котором было слишком много всего. Слева давила темнота, справа — тоже. Саша не мог понять, где стена, а где — Лёша. Тело будто таяло, теряло границы, и это было страшнее, чем если бы его ударили. У Деревяшкина не было рожек Вельзевула, не было и мифических копыт, даже крыльев, которые приписывают каждому неземному существу. Он просто… был. Таким, как и все на Земле. Саша щурился в густой темноте и различал только силуэт: опущенные плечи, словно они несли на себе телеги на принудительных работах; жёсткую щетину на подбородке — он почему-то знал, что раньше её не было; пронзительные глаза с бордовым отблеском. Парадеев моргнул — и сначала даже не понял, что случилось. Просто Лёша, будто инопланетянин из будущего, телепортировался прямо к его носу. Саша слегка отшатнулся: от Лёши исходил мощнейший импульс энергии. Чёрной, как тьма вокруг них; сильной, как сорванный с цепи Цербер; и до боли в пальцах родной — как свет, которого он никогда не видел, но по которому скучал всю жизнь. Саша зажмурился до фиолетовых пятен и сжал губы до побеления. Кадык дёрнулся — как кричащий в мольбе утопающий. «СПАСИ», — дёрнулась планшетка на доске. Лёша хмыкнул. Коротко, безрадостно, как человек, который уже всё понял. — Лучше бы обвёл меня мелом, — сказал Лёша, кивая на доску. — Искусство требует жертв. — А потом, проглотив колющую пустоту, добавил: — Ты ведь помнишь меня? Такое простое слово — а столько болезни. Саша не спешил открывать глаза. В сознании всплыли картинки — размазанные, как гуашь, воспоминания.

«Сынок, ты правда хочешь... куриные лапки?»

«Пап, а поедем на ярмарку? Там будут фокусники!»

«Сань, бросай это дело. Твои Таро и Уиджи никому не сдались».

Саша открыл рот, чтобы сказать что-то привычное — «да это так... просто скучно стало», — но вместо этого вырвалось совсем другое. — Я помню, как... всегда был рядом с этим, — заторможенно произнёс он. — Был странным. Неудобным. Но эта связь... мне было тяжело от неё отказаться. Ресницы затряслись. А когда глаза распахнулись — они засветились нефритовым, как никогда раньше. Лёша судорожно вздохнул, чуть не сорвавшись на всхлип. — Сань, Санечка... — и Саша видел, как тяжело давались тому слова, чувствовал, как что-то древнее и огромное надвигается на них откуда-то сверху, из пустоты, которую они оба когда-то называли домом. — Ты помнишь меня? — спросил за него зеленоглазый. Лёша сильно закивал. Саша склонил голову вбок, прислушиваясь к себе. Он не знал, что чувствует. Но рука знала. — Ты не виноват, чертёнок, — его ладонь сама потянулась к щеке демона. Лёша по той же привычке резко прижался к этой ладони — прохладной и лёгкой, по которой так скучал. Саша не понял, как это сказал. Просто язык сам зашевелился, а рот не смог остаться закрытым. — Откуда всё это? — спросил печально он, силясь вспомнить хоть толику правды. Глаза-бусины уставились на него, теперь с ярко-розовым отблеском. — Ты точно хочешь знать? — тихо спросил Лёша, не отрываясь от Сашиной ладони. Светловолосый кивнул. — Тогда закрой глаза. — Зачем? — Потому что так ты не испугаешься. Парадеев послушался. И сразу же понял, что совершил ошибку. Потому что в темноте под веками он почувствовал нечто такое, от чего захотелось открыть глаза сразу обратно, но веки не слушались. Там было пусто. И холодно. И бесконечно высоко. — Ты падал когда-нибудь? — спросил Лёша. Его голос звучал так, будто шёл отовсюду сразу. — Не помню, — выдохнул Саша. — А ветер? Ветер помнишь? Саша хотел сказать «нет», но в эту секунду его спину пронзило ощущение — там, где лопатки, — будто что-то росло, ломало рёбра изнутри, и это было до ужаса знакомо. Он зашипел сквозь стиснутые зубы. Сам не понял от чего — от боли или от внезапной тоски по тому, чего никогда не имел. — Не надо, — прошептал Лёша, и голос его дрогнул. — Не надо, я передумал. Открой глаза. Саша открыл. Лёша стоял на том же месте, но лицо его было мокрым. — Что это было? — спросил Саша, чувствуя, как дрожат пальцы. — Твоя память, — Лёша вытер щёки тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текли. — Она не хочет возвращаться. Потому что там больно. Очень больно. — Ты пахнешь... как тогда. Облаками и грозой, — Саша шмыгал носом, пытался прогнать запах, но тщетно. — Ты, кажется, переживал. — Мы сидели на одном из шпилей. Ты боялся высоты. Смешно, да? Ангел боялся высоты, — вздрогнул Лёша. Саша не помнил. Но сердце забилось чаще, потому что это была правда. — Знаешь, чего я хочу? — Лёша усмехнулся, но глаза вспыхнули опасным рубиновым. — Чтобы ты забрал меня туда, откуда нас вышвырнули. Но мы оба знаем — не пустят. — Ты всегда был здесь, да? — тихо спросил Саша, касаясь пальцами своей груди. — Плакал в моём сердце, а я не слышал. Лёша не ответил. Только прижался лбом к его лбу — так, что Саша почувствовал, как тот дрожит. — Я так устал, — выдохнул Лёша ему в губы. — Ты даже не представляешь, как. А потом отстранился. И Саша вдруг понял, что больше ничего не чувствует — ни боли в спине, ни запаха грозы. Только пустоту. И в этой пустоте было так тихо, что становилось страшно. Он хотел сказать что-то ещё, но веки стали тяжёлыми. Наркота, адреналин, а потом ещё и память, которая ломала рёбра изнутри. Организм решил, что на сегодня хватит. Он почувствовал, как Лёша подхватывает его, не давая упасть. — Спи, — услышал Саша сквозь вату в голове. — Когда проснёшься… я буду здесь. Или нет. Но ты меня найдёшь. «Найду, чертёнок», — хотел сказать Саша, но не успел. Комната была обычной. Доска Уиджи по-прежнему стояла на столе, свечи оплыли, оставив после себя лужицы стеарина. В углу комнаты, в сгустке предрассветной тени, кто-то улыбался. Когда судорога ночи отпустила — там уже никого не было. Но на доске осталась буква. «Л».