Понедельник

Холодно. Оля стояла на краю крыши и думала о том, что ноябрь — самое честное время года. Он не притворяется. Не обещает тепла, не манит солнцем, не врёт про надежду. Он просто серый, мокрый, холодный. Как она сама сейчас. Ветер рвал волосы, бросал в лицо мокрый снег. Она не уворачивалась. Какая разница. В кармане куртки лежал сложенный вчетверо листок. Исписанный с двух сторон мелким, аккуратным почерком. Она писала его три дня. Рвала, переписывала, снова рвала. Хотела, чтобы правильно. Чтобы не «дура из-за парня». Чтобы знали. Знали, что Лёха сделал. Что Катя, Лена и Марина видели и отвернулись. Что мать даже не заметила, как дочь перестала ночевать дома. Что никто — ни один человек — не спросил: «Ты как?» Она достала листок, перечитала в последний раз. Не чтобы проверить ошибки. Чтобы убедиться: она всё сказала. Дальше — тишина. Внизу горел жёлтый фонарь. Асфальт блестел от мокрого снега. Семь этажей. Достаточно. Оля закрыла глаза. Вспомнила, как в детстве отец качал её на качелях — высоко-высоко, и она визжала от восторга. Как мать заплетала ей косы перед школой и говорила: «Ты у меня самая красивая». Как она верила, что всё будет хорошо. Ничего не будет. Она открыла глаза. Сделала шаг. Ветер свистнул в ушах. Удар. Темнота.

***

*Утром дворник дядя Коля нашёл её. Сначала подумал — кукла. Потом увидел кровь на снегу. Руки затряслись, полез за телефоном.* *К обеду тело увезли. Остался только примятый снег и несколько тёмных пятен, которые к вечеру засыпало новым снегом.* *В воскресенье участковый позвонил в дверь квартиры Будиловых. Открыла мать — пьяная, в старом халате.* *— Ваша дочь... Она не сразу поняла. А когда поняла — закричала. Соседи слышали.* В субботу о смерти Оли ещё никто не знал. Школа стояла пустая, тёмная. Только на первом этаже горел свет — охранник дядя Петя смотрел телевизор и пил чай из термоса. Он не видел, что творится на крыше. Да и зачем ему? Крыша — не его забота. Город жил своей жизнью. Люди ходили по магазинам, сидели в кафе, ругались в пробках. Никто не знал, что на асфальте у чёрного хода школы несколько часов назад лежало тело семнадцатилетней девушки. Что её звали Оля. Что она любила сладкий чай и ненавидела ноябрь. Мать Оли в субботу спала до обеда. Проснулась, выпила рюмку «для здоровья», закусила вчерашним хлебом. Оли не было — ну и ладно. Гуляет где-то. Молодая, пусть. Она не заметила, что кровать дочери не разобрана. Что куртка висит на месте. Что в раковине нет грязной кружки из-под чая — Оля всегда пила чай по утрам, три ложки сахара. Не заметила. Вечером она снова выпила. Уснула перед телевизором. В воскресенье пришёл участковый.

***

Лёха сидел за компом. Играл в «Counter-Strike», материл в микрофон пацанов, ржал. В комнату заглянул отец. Лёха даже не обернулся. — Ты знаешь Будилову Ольгу? Рука с мышкой замерла на секунду. Потом снова задвигалась. — Ну. А что? — Она погибла. С крыши прыгнула. Лёха не обернулся. На экране его персонаж бежал по коридору, стрелял, умирал. — Мне-то что? Я с ней не общался. Отец постоял ещё немного. Вышел. Лёха продолжал играть. Громче, чем нужно. Злее. Пару раз умер по-тупому, обматерил всех, вышел из игры. В комнате стало тихо. Он сидел и смотрел в монитор. На заставку. На логотип игры. Будилова. Оля. С крыши. Он помнил ту вечеринку. Помнил, как сыпанул ей в сок снотворное — мать пьёт, он у неё стащил пару таблеток, просто было интересно, подействует или нет. Помнил, как она через полчаса стала никакая, глаза стеклянные, еле на ногах стоит. Как он увёл её в другую комнату. Как она не сопротивлялась — не могла. Как ему было... никак. Просто тело. Тёплое, мягкое. Неинтересно даже. На следующий день в школе она смотрела на него — и в глазах был ужас. Он улыбнулся. Просто так. Чтобы видел: мне всё равно. Ты никто. Теперь она мертва. Лёха посидел ещё минуту. Потом встряхнул головой, снова запустил игру. — Сама виновата, — сказал вслух. — Нехрен было пить. И заиграл дальше.

***

В понедельник школа гудела. Новость принесла классная руководительница 10 «А» Зашла в класс бледная, с красными глазами. Долго молчала, собираясь с силами. Потом сказала: — Дети. У нас трагедия. В пятницу вечером... Оля Будилова... она погибла. Тишина. На секунду — настоящая, полная. А потом взорвалась шумом. — Как погибла? — Что случилось? — О господи... Кто-то из девчонок заплакал. Кто-то зашептался. Кто-то полез в телефон — писать в «ВКонтакте», звонить, рассказывать. Вадим Исаев сидел за своей партой, смотрел в окно. Будилова. Красивая, яркая, всегда с прямой спиной. Он иногда смотрел на неё — просто так, без мыслей. Она казалась... неуязвимой. Как будто у неё всё всегда хорошо. Ошибся. Серёжа Королёв рядом крутил в пальцах зажигалку. Тоже молчал. Они не дружили с Будиловой. Даже не общались толком. Она была из другой компании — «элиты», как их называли. Красивые, уверенные, громкие. Они с Вадимом были сами по себе. И всё же. Что-то внутри саднило. Как будто прошли мимо чего-то важного. — С крыши, — шепнул кто-то за спиной. — Сама. Говорят, записку оставила. Серёжа переглянулся с Вадимом. Тот пожал плечами. Уроки в тот день отменили. Собрали классы, говорили о «психологической помощи», о том, что «надо держаться вместе». Все кивали, делали скорбные лица. Лёха сидел на своём месте с каменным лицом. Кто-то из девчонок посмотрел на него — он пожал плечами: — А я что? Я с ней не общался. И отвернулся к окну.

***

Большая перемена. Катя плакала. Она стояла у окна в коридоре, прижимала к глазам платок, и слёзы текли — настоящие, горячие. Вокруг неё собрались девочки: гладили по плечу, шептали «держись», «мы с тобой». Кате нравилось. Она чувствовала себя... значимой. Важной. Подругой погибшей. — Вы же дружили, — сказала кто-то. — Да, — всхлипнула Катя. — С пятого класса. Она была мне как сестра. Она почти поверила в это. Почти забыла, как на той вечеринке стояла у стены и смотрела, как Лёха уводит Олю в другую комнату. Как та еле шла, цепляясь за его плечо. Как у неё были стеклянные глаза. Катя видела. И отвернулась. Потому что Лёха — Лёха. Потому что с ним лучше не связываться. Потому что Оля сама виновата — нечего было пить. Теперь Оля мертва. Катя плакала громче. Ей было жалко себя. Ей было страшно, что кто-то узнает. Ей хотелось, чтобы всё это исчезло, чтобы Оля исчезла — из памяти, из разговоров, из её жизни. Но Оля не исчезала. Она теперь была везде. В каждом шёпоте. В каждом взгляде на пустую парту. Катя уткнулась в платок и заплакала ещё громче.

***

Они курили в форточку. Молча. В туалете пахло табаком, сыростью и дешёвым освежителем. — Слышала? Будилова того. — Лена выпустила дым в серое небо. — Ага. Жесть. — Марина потёрла переносицу. — Из-за чего? — Говорят, записку оставила. Про Лёху что-то. Лена затянулась. Посмотрела на тлеющий кончик сигареты. — Он же с ней даже не общался. — Ну, на вечеринке той... — А, та вечеринка. — Лена поморщилась. — Она сама напилась. Чего теперь. Марина молчала. Она помнила ту вечеринку лучше, чем хотела. Как Оля сидела на диване, уже никакая, и пыталась что-то сказать. Как они с Леной отмахнулись: «Ой, Будилова, хватит ныть, пошли танцевать». Как потом Лёха увёл её, и никто не остановил. Марина тогда подумала: «Сама разберётся. Не маленькая». И пошла за Леной. Теперь Оля мертва. — Ладно, — сказала Лена, туша сигарету о подоконник. — Пошли. Звонок скоро. Они вышли из туалета. В коридоре уже обсуждали что-то другое — какую-то вечеринку на выходных, кто с кем идёт. Лена тут же включилась в разговор. Марина шла рядом и молчала. Она думала: «А что, если записка? Что, если там наши имена?» Но вслух ничего не сказала.

***

Он стоял с Костяном и Димоном. Курил. Снег падал на плечи, таял, оставляя мокрые следы. Из школы выходили младшие. Кто-то из пацанов — Серёжа не знал его имени, из восьмого, кажется, — пробегая мимо, крикнул: — Лёха! Это правда, что Будилова из-за тебя прыгнула? Лёха сплюнул на снег. — Совсем дурак? Я её даже не трогал. Костян загоготал. Димон ухмыльнулся. — Психованная была, — добавил Костян. — Вечно смотрела как на дерьмо. — Ага, — Лёха затянулся. — Вот и допрыгалась. Они постояли ещё немного, обсуждая, куда пойти вечером. Решили — к Димону, у него предки на даче. Можно пиво взять, в приставку порубиться. Лёха думал о Будиловой. Вернее, не думал. Она просто всплывала в голове — картинкой, без эмоций. Как она смотрела на него в коридоре. Как шарахалась. Как он тогда ухмыльнулся и пошёл дальше. Она была никем. Просто девка, которая сама виновата. Нечего было пить. Нечего было строить из себя недотрогу. Сама пришла на вечеринку, сама пила, сама... Он тушил сигарету о стену. Бросил окурок в снег. — Пошли, пацаны. Они двинулись в сторону гаражей. Жизнь продолжалась.

***

Елена Викторовна сидела за столом. Перед ней лежал листок — сложенный вчетверо, немного помятый по краям. Она развернула его и начала читать. Почерк был аккуратный, ровный. Видно, что писала не впопыхах. Думала над каждым словом.

*«Меня зовут Оля Будилова. Мне 17 лет. Я пишу это не для того, чтобы меня жалели. Я пишу, чтобы вы знали.* *15 октября, на вечеринке у Лёхи Шутова , он подсыпал мне что-то в напиток. Я не помню всего. Помню его руки. Помню боль. Помню, как он шептал: «Ты же этого хотела».* *На следующий день он смотрел на меня в школе и улыбался. Мои подруги — Катя Смирнова, Лена Миронова, Марина Лебедива — видели, как он уводил меня. Они ничего не сделали. Никто ничего не сделал.* *Моя мать пьёт. Она не заметила, что я не ночевала дома. Ей всё равно.* *Я пыталась рассказать. Меня не услышали.* *Я не хочу жить. Не потому что я слабая. Потому что я устала. Устала просыпаться и чувствовать себя грязной. Устала видеть его лицо. Устала притворяться, что всё нормально.* *Не вините никого. Виноваты все. И никто.* *Прощайте.* *Оля Будилова. 8 ноября».*

Елена Викторовна отложила листок. Сняла очки, потёрла переносицу. Напротив неё сидела мать Оли — опухшая, трясущаяся, с красными глазами. Сегодня трезвая. Впервые за долгое время. — Вы читали? — спросила Елена Викторовна. Мать кивнула. По щекам текли слёзы. — Я не знала, — прошептала она. — Она пыталась сказать, а я... я пила. Я не слышала. Следователь смотрела на неё. Жалости не было. Только усталость. Она видела таких матерей — пьющих, не слышащих, теряющих детей. Видела таких девочек, как Оля, — красивых, ярких, никому не нужных. Дело возбудят. Она добьётся. Но что это изменит? Лёха несовершеннолетний. Отец с деньгами. Свидетели — подруги, которые видели и отвернулись, — будут молчать. Им себе дороже. Записка мёртвой — не доказательство для суда. Оля хотела быть услышанной. Она будет. Но только на бумаге. В деле, которое закроют через месяц за недостатком улик. Елена Викторовна надела очки. Взяла ручку. — Рассказывайте, — сказала она матери. — Всё, что помните. Та заплакала громче.

***

Они сидели на кухне у Вадима. Чай, бутерброды, старый плед на плечах Оли — хотя Оли здесь не было. Она никогда здесь не была. Она вообще не была в этой квартире. Не сидела на этом подоконнике, не пила чай с тремя ложками сахара, не смеялась над шутками Серёжи. Вадим думал об этом и чувствовал странное. Не вину — они не знали её. Не боль — они не дружили. Просто... пустоту. Как будто из мира вынули что-то, о существовании чего он даже не подозревал, но без чего стало темнее. — Странно, — сказал Серёжа, глядя в свою кружку. — Она же была с нами в классе. Сидела через ряд. А я даже не помню её голоса. — Она была шумная, — ответил Вадим. — В начале года. Помнишь? Смеялась громко, с девчонками своими. А потом стала тихая. — Я и не заметил. — Никто не заметил. Молчание. Тикали часы. За окном падал мокрый снег. — Говорят, записка была, — сказал Серёжа. — Про Лёху. И про девчонок её. — Слышал. — Как думаешь, правда? Вадим пожал плечами. — Не знаю. Но что-то случилось. Такие, как она, просто так с крыш не прыгают. Серёжа кивнул. Допил чай. Встал, поставил кружку в раковину. — Ладно, я пойду. Мишку из садика забирать. — Давай. Он ушёл. Вадим остался один. Сидел, смотрел в окно, на падающий снег. Думал об Оле Будиловой. О том, как она улыбалась в сентябре — ярко, громко, на весь класс. Как потом улыбка исчезла. Как она стала смотреть в одну точку на уроках. Как он проходил мимо и не спросил: «Ты как?» Не его вина. Они не дружили. Он не обязан. И всё же. Он допил чай. Вымыл кружку. Пошёл делать уроки. Жизнь продолжалась.

***

Четверг. Кладбище. Серое небо. Мокрый снег в лицо. Редкие фигуры у свежей могилы. Мать стояла у гроба — её держала под руку какая-то тётка, Оля её не знала. Мать была пьяна — от неё пахло за версту. Она плакала, кричала что-то неразборчивое, рвалась к гробу. Тётка держала. Отец приехал. Стоял в стороне, в дорогом пальто, смотрел в землю. Рядом — женщина, наверное, новая жена. Он не плакал. Просто стоял и ждал, когда всё кончится. Одноклассники. Человек десять. Кто-то — потому что классная велела. Кто-то — из любопытства. Кто-то — потому что «надо». Катя, Лена, Марина жались в стороне, не смотрели друг на друга. Катя пару раз всхлипнула, прижала платок к глазам — но слёз уже не было. Лёха не пришёл. Отец запретил — «нечего светиться». Да он и не рвался. Вадим и Серёжа стояли у самого края. Молчали. Они не знали её. Но почему-то пришли. Может, потому что чувствовали: могли бы. Если бы заметили раньше. Если бы не прошли мимо. Гроб опустили. Комья земли застучали по крышке. Мать закричала. Тётка удержала. Всё. Через полчаса кладбище опустело. Остался только свежий холмик, дешёвый венок с надписью «Дочери от матери» и мокрый снег, который всё падал и падал, укрывая землю белым саваном. Через месяц венок упадёт. Никто не поправит.

***

Месяц спустя. Декабрь. Школа жила своей жизнью. Уроки, звонки, контрольные, сплетни, смех в коридорах. Парту Оли Будиловой заняла новенькая — Вика, перевелась из другой школы. Она не знала, кто здесь сидел раньше. Никто не сказал. Катя, Лена и Марина снова были вместе. Смеялись, обсуждали мальчиков, красили губы в туалете. Катя иногда вспоминала Олю — когда кто-то спрашивал. «Да, мы дружили. Жалко её. Но она сама... ну, ты понимаешь». И все понимали. И никто не спорил. Лёха встречался с девушкой из параллельного класса. Провожал до дома, целовался у подъезда, хвастался перед пацанами. Дело против него закрыли — «недостаточно доказательств». Отец поблагодарил нужных людей. Лёха даже не знал об этом. Ему было всё равно. Он вообще не думал об Оле. Она была никем. Просто эпизод, который кончился. Вадим и Серёжа жили свою жизнь. Учёба, планы на будущее, вечерние посиделки на кухне. Они почти забыли Олю Будилову. Почти. Иногда, проходя мимо третьей парты у окна, Вадим замедлял шаг. На секунду. Сам не знал почему. Серёжа иногда смотрел на крышу школы и думал: «Вот там она стояла». Но это быстро проходило. Жизнь продолжалась.

***

«Год спустя» Годовщина. На крыше школы было пусто. Ни цветов, ни записок, ни следов. Снег засыпал всё — белый, чистый, равнодушный. В школе шёл урок. За третьей партой у окна сидела Вика. Она смотрела в окно, на серое небо, и думала о своём — о предстоящей контрольной, о том, что надеть на свидание, о том, что мама опять ругалась утром. Обычные мысли обычной девочки. В учительской пили чай. Валентина Харитоновна, классная руководительница бывшего 10 «А», а теперь 11 «А», размешивала сахар и вдруг сказала: — А помните, в прошлом году у нас девочка... как её? Будилова? Да, Будилова. С крыши прыгнула. — Из-за чего? — спросила молодая учительница английского. — Да кто ж теперь разберёт. Говорили, из-за парня. Или семья неблагополучная. Уже не помню. Чай допили. Разговор перешёл на экзамены, на планы на Новый год, на то, как трудно с современными детьми. Олю Будилову забыли. Совсем.

***

*На кладбище снег засыпал холмик. Венок упал ещё весной, никто не поправил. Табличка с именем покосилась. Весной трава зарастёт всё. К осени не останется и следа.* *В квартире Будиловых мать пила. Одна. Иногда смотрела на фотографию дочери — ту, где Оля смеётся, ещё счастливая, ещё живая. Плакала. Наливала ещё. Забывалась.* *Лёха поступил в институт в другом городе. Уехал, не оглянувшись.* *Катя, Лена и Марина разъехались кто куда. Иногда, очень редко, кто-то из них видел во сне школьный коридор и Олю, стоящую у окна. Но сны забывались к утру.* *Вадим и Серёжа окончили школу. Поступили, начали новую жизнь. Оля Будилова осталась в прошлом — смутным воспоминанием, именем, которое ничего не значит.* Так бывает.Люди уходят. Их забывают.Жизнь продолжается.