Золото Пальмиры

Ты уходишь на Восток — В золото Пальмиры.

Зря меня предостерёг,

Не манипулируй.

Не забудешь никогда Красные руины.

Но война была всегда

В небе тёмно-синем.

Пальмира принимала редких гостей с тем безразличием, какое свойственно только пустыням и аристократам; она пережила несколько империй, не один газават и миллиарды неосвоенных бюджетов, а потому не спешила впечатляться ни колоннами прошлого, ни бронетехникой настоящего. В тот год величавый город напоминал театр, где публика давно погибла — вестимо, задохнувшись от неназванного нейротоксина, — а спектакль всё шёл: ни то по привычке, ни то по задумке режиссёра. Колонны стояли — что белые эмигранты на вокзалах Парижа: обедневшие, обстрелянные, но не способные признать повсеместный упадок. Иными словами — мёртвая стать затмевала редкие всплески жизни. Лагерь “музыкантов” раскинулся у руин с тем особым шиком, каким обладает только хорошо организованный риск, не лишённый, тем не менее, выверенного графика изготовления: контейнеры стояли ровными рядами, бронемашины дремали под сетями, антенны тянулись к небу, как скрипичные смычки перед началом увертюры. На одном из модулей кто-то мелом вывел: “гастроли продолжаются”. Это была превосходная шутка, ведь — как известно — лучшие шутки пишутся лишь теми людьми, которые могут тебя за них пристрелить. Август прибыл туда с выражением человека, который давно перестал удивляться смерти, но всё ещё интересовался её хитрой организацией; прибыл с частным интересом продавца металла, охочего до специфической разменной монеты — впечатлений. В белой рубашке, слишком дорогой для этого климата, и в очках, за которыми можно было спрятать не только нарочито-безжизненный взгляд, но и саму совесть, — он вмиг спровоцировал толоки среди ленно-строящихся вагнеров: промышленник, инвестор, филантроп или стервятник? Сам он, впрочем, предпочитал слово архитектор. Никакой казённой суеты, никаких лишних движений — бойцы выходили двойками и четвёрками, поправляя разгрузки так же спокойно, как фрачники поправляют манжеты перед выходом на сцену. Кто-то тащил ящик с лентами, кто-то нёс трубу РПГ на плече — непременно с видом виолончелиста, уставшего от гастролей. — Сегодня репетиция штурма, — заметил сопровождающий — как и все здесь, лишённый имени и запоминающихся черт; “зовите меня Девятым, месье”. — Как мило, — ответил Август, не оторвав каменеющего взгляда от импровизированного плаца. — Я всегда считал, что самые кровавые жанры — а среди них, как раз, найдётся и штурм — нуждаются в лучшей режиссуре. Если и воевать, то по заветам фон Триера, согласитесь. Девятый расслабленно кивнул; чёрт его знал — кто он, этот фон Триер: может, родственник голландскому щеглу или друг?.. Музыканты — между тем — уже занимались на полигоне. Пыль вставала за ними как кордебалет, команды звучали коротко и сухо. Люди бежали в броне, падали, вставали, стреляли, снова бежали: всё было подчинено тому суровому вкусу, который война обыкновенно называет необходимостью. Август наблюдал без особого участия. Он оценивал осанку, хват, работу плеча при отдаче, скорость смены магазина; одним слово, всё и ничего одновременно, — в конце концов, эта очаровательная демонстрация служила ничем иным, как попыткой развлечь гостя до выхода на арену Первого — его настоящего бизнес-партнёра и, чем чёрт не шутил, доброго знакомого. И вдруг — как человек, листающий скучную бухгалтерскую книгу, внезапно находит в ней предсмертную записку, — он увидел лицо. Не лицо даже — поворот головы, линию скулы; манеру стоять пусть и вальяжно, но так, будто тело всегда готово к удару. Один из бойцов снял балаклаву, вытер пот со лба предплечьем и на секунду поднял взгляд на насыпь. Август узнал его мгновенно. Когда-то — чёрт его знает, сколько лет назад — отец отправил его в приют святого Иеронима: место, где благотворительность служила главным украшением жестокости. Помнится, туда свозили сирот, беглецов, беспризорных и тех, кого родственники называли “трудными”, словно характер был преступлением. Отец сказал тогда: — Полезно увидеть нужду. Это воспитывает вкус. В приюте пахло щёлоком, сырой штукатуркой и уже смердело — страхом. Смирению там преимущественно учили палкой, а молитвы читали так, как в иных местах зачитывают приговор. Август скучал среди этого плохо поставленного спектакля милосердия, пока не услышал шум во внутреннем дворе. Один из воспитателей — широкий человек с руками мясника и голосом церковного колокола, звонящего по покойникам — прижал к стене подростка лет шестнадцати. Тот был худ, зол и прекрасен той резкой красотой, которая встречается у ножей и повстанцев. — Глаза опусти, — рычал воспитатель. Юноша смотрел прямо. Не дерзко; хуже того — честно. Воспитатель замахнулся, но подросток поймал его запястье с такой скоростью, будто давно репетировал этот жест в уме. На секунду весь двор застыл. Даже мухи, казалось, сочли сцену достойной внимания. Потом удар всё же последовал — не от воспитателя, а от мальчика. Короткий, точный, аккурат в горло. Мужчина осел на колени, откашливая ярость и унижение. Подросток поднял глаза и увидел Августа — это был первый их обмен взглядами. В том — напротив — не было просьбы; благодарности тоже. Только вызов — тот редкий сорт вызова, который звучит как приглашение. Август улыбнулся тогда впервые за весь многочасовой визит, хоть улыбаться в таких местах было сравни богохульству. Он ничего не сделал — ни помог, ни выдал. Просто ушёл, поняв, что милосердие, всё же, переоценено, а вот характер — напротив — заслуживает более пристального внимания. И вот теперь — среди сирийской пыли, в золоте обветшалой Пальмиры — прошлое вернулось, одетое в песочного цвета камуфляж. Тот самый юноша стал мужчиной: плечи шире, движения жёстче, взгляд спокойнее и опаснее. Шрам рассёк бровь, словно кто-то подчеркнул задорную мысль на точёном лице. Он шёл к рубежу с автоматом, как другие идут на свидание: без суеты и с полной уверенностью, что его там ждут. Боец снова поднял взгляд — теперь уже прямо на него. Узнавание вспыхнуло мгновенно и безошибочно. Между ними было метров пятьдесят раскалённого воздуха, несколько лет закономерного молчания и целый триптих из дурных решений, но напряжение пересекло это расстояние легче пули. Некоторые встречи похожи на рукопожатие; эта напоминала выстрел. Саша улыбнулся — лениво, насмешливо, одним уголком рта. — Надо же: наш покровитель был повышен в звании. Теперь, получается, генерал, да? — Его бархатистый, мазутистый наощупь голос отливал смехом, медленно растворяясь в бензиновом воздухе между ними. — Разрешите представиться, — добавил он слишком чётко для человека, походя пускающего кольца из приторного дыма. — Мальвина. — Генерал? Слишком громко, — обронил Август на автопилоте, всё ещё пытаясь смириться со странными обстоятельствами этой встречи. — А по мне — самое оно! Как же там было? А, точно: “Все умрут от ярости, и никого не жаль: у генерала под кожей жар, жжёт, жгут, сталь. Он готов гореть, готов метать, не зная мер; у него своя правда и вера”. — И давно ты — поэт? — С тех пор, как война потеряла свой горизонт. Август смолчал; выходило, что перед ним стоял уже не мальчик из холодного коридора монастырских келий, а молодой человек, собранный из шрамов, иронии и опасной ясности мысли. Губительно-красивый — как клинок без орнамента, которому нечего доказывать. — Ты мог выбрать другую жизнь, — сказал он, наконец. Саша поднял рассечённую бровь. — А ты — душу. Слова упали между ними тихо, как нож, нечаянно скользнувший под рёбра цели. — Но не будем судить друг друга строго. У каждого своё ремесло: ты снабжаешь смерть, я танцую с ней вальс. Мир так-то кайфует от такого разделение труда. Он не попрощался; развернулся и пошёл к своим — легко, почти беззаботно: словно не нёс на плечах ни винтовки, ни прошлого. Август же остался стоять под выжженным ослепительно-чёрным солнцем небом, впервые за долгое время чувствуя себя человеком, которому не за чем укрыться. Я боюсь тебя любить; Ты сегодня целый, Могут ведь тебя убить.

Всё, что хочешь, делай.

Отпускаю я тебя В память поколений.

Пусть тебя не истребят,

Мой Ангел Истреблений.