Падающего толкни

      «Зверьё», — понимает Шэнь Цинцю пускай не с первого, но со второго взгляда. И это не оскорбление, это факт — девчонка маленькая, глазами смотрит большими и с восхищением вполне искренним. Но восхищение, уважение, перед которым та преклоняет сейчас колени, относится к силе и власти, что есть у Цинцю.       Это бьет наотмашь. Когда-то маленькая А-Цзю точно также склонилась перед У Яньцзы, перегибая через силу хребет. Мысленно обещая перегрызть глотку, как только у нее получится, а старик — станет бесполезен.       В глазах зверья Шэнь Цинцю видит то же самое обещание. Зверье всем своим видом показывает: смотри, я покорная, я не представляю опасности, топчи меня, сколько хочется, я не осмелюсь сказать слова против.       Шэнь Цинцю кривит губы за веером. Девчонка выросла на улице, движения у нее весьма характерные, напряженные. Пока никто на нее внимания не обращает, она комнату успевает обшарить взглядом за пару мгновений, приметить выходы и обстановку в целом. И беспомощно улыбнуться.       Это похоже на то, как тварь демоническая, которая может тебя убить, внезапно решает лечь и показать незащищенный живот, мол, я ручная, я ничего тебе не сделаю. Шэнь Цинцю трясет от этого лицемерия. Если ты тварь — будь тварью, имей честь, в конце концов. Прятать нож за улыбкой может каждый, нести свой крест таким, какой он есть — единицы.       — Отродье, — презрительно цедит Шэнь Цинцю, прежде чем опрокинуть чашку на кудрявую голову.       Зверёныш вздрагивает.       Мин Фань выводит её из бамбуковой хижины, вероятно, заставляя себя не оборачиваться. Он явно плохо понимает, что произошло, но перечить не посмеет: шицзунь всегда видит больше и дальше.       «Посмотрим, сколько звереныш сможет противиться своей натуре», — размышляет Шэнь Цинцю. «Улица просто не способна оставить после себя белый лотос, который эта лицемерная дрянь пытается изображать».       Взгляд звереныша, брошенный из-под мокрой от чая челки, она запоминает надолго. От него на душе становится погано-радостно и губы сами собой растягиваются в довольную улыбку, подтверждая все мимолетные догадки.       Во взгляде замарашки — темном, коричневую радужку почти не видно — обещание неминуемой расправы. Словно звереныш рычит: «Дай только мне встать устойчиво на землю, в себя прийти — я отплачу по счетам».       Шэнь Цинцю улыбается, как умеет: криво и холодно. Оставлять такие оскорбления без внимания смерти подобно. И она не оставит.

х х х

      Звереныш не справляется. Вообще ни с чем. По-мелочи, немного, да, вполне, но в целом — отвратительно.       Шэнь Цинцю кривит губы за веером и хмурится. Мин Фань поблизости вжимает голову в плечи, все еще стараясь выглядеть подобающе старшему ученику, но выходит все равно очень плохо.       Прошло уже чуть больше месяца. По мнению Шэнь Цинцю — очень много, времени достаточно было упущено, уже можно спрашивать со зверья по всей строгости. Тем не менее, нет ни подвижек в каллиграфии, ни в игре на цинь, она не предпринимает никаких попыток разобраться в литературе — Мин Фань проговорился, что ни разу не видел ее в библиотеке, да и из старших она никого не просила ей помочь. Водится пока только с Нин Инъин, но Ин-эр и сама недалеко ушла, куда ей учить кого-то? С физическими нагрузками справляется, и только, но выносливостью уличного ребенка удивить сложно. Если бы ей даже это не было по силам, звереныша уже можно было бы выкинуть на Аньдин.       — Если отродью так хочется уйти на вандальский пик Байчжань, эта шицзунь никого держать не собирается, — раздраженно чеканит Шэнь Цинцю.       Звереныш сидит перед ней на коленях, опустив взгляд, сцепив руки в замок. Раскаяния от нее или хоть какого-то понимания ситуации не чувствуется, и это доводит Шэнь Цинцю сильнее всего.       Звереныш — уличная псина, может, немного глуповатая, но не раз битая. Кто бы что ни пытался говорить о воспитании, боль заставляет даже самые тупые мозги начать действовать. Поэтому воспринимать информацию лучше и в большем объеме девчонка должна, искать способы улучшить свои знания и навыки должна, пусть не блистать навыками, какой там, если рефлекс сидеть тихо и не высовываться стучит в подкорке, но уметь делать все на уровне — должна! «То есть, проблема не в том, что звереныш не может что-либо делать — не хочет и не собирается».       Пальцы Шэнь Цинцю стискивают веер.       «Звереныш решил плыть по течению? Счёл, что можно расслабиться, что ничего здесь не представляет угрозы?.. Нет, ни в жизнь не поверю».       — Эта ученица просит прощения…       Сложенный веер ударяет девчонку по скуле острым деревянным краем, с громким стуком падая на пол. Шэнь Цинцю брезгливо трясет рукой. Кидать в учеников вещи она не привыкла, но и те обычно ведут себя иначе. А эта…       «Пожалуй, только такое обращения эта дрянь и поймет».       — До уровня ученицы этот звереныш не доползет и за столетия. Чтобы стать ученицей, нужно хотя бы научиться притворяться человеком.       Звереныш вскидывается. Шэнь Цинцю готова проклясть себя, потому что в резком движении она почти слышит дерзкий ответ: «Этому учителю тоже не мешало бы хотя бы попытаться быть человеком».       — Кто позволял тебе так смотреть на меня?!       «Нельзя перебарщивать», — все же останавливает себя Шэнь Цинцю. «Можно бить, уморить, прижать, но не сломать». Только от одного взгляда на грязного звереныша (в прямом смысле — волосы кудрявые спутаны, одежда вся в земле и едва ли не рваная, даже нос в пыли) хочется снова поморщится: какое сломать, можно не осторожничать. Это Мин Фаня легко — по щелчку — растереть в пыль можно, пускай тот и потрепыхается, Нин Инъин и вовсе пары слов хватит даже сейчас, спустя пару лет обучения. Но звереныш?       «Все же человек и ребенок. Ладно. Мне некуда спешить».       — Пошла прочь с глаз моих. Нет, стой: у тебя есть месяц, чтобы научиться хотя бы выглядеть прилично и вспомнить, как люди читают. После этого Мин Фань выдаст пособие по совершенствованию. И молись всем известным тебе богам, чтобы и здесь меня не разочаровать.       — Да, шицзунь, — почти шепчет звереныш, и Шэнь Цинцю с негодованием сжимает пальцы в кулак — могла бы, кинула сейчас веер второй раз.       «Посмотрите на нее, бедная и несчастная, прямо здесь разрыдаться думает!»       Презрение разливается патокой под сердцем — нет ничего хуже, чем показать слабость перед другим. Это можно простить богатеньким деткам, не отличающим роскошь от нищеты, но зверёнышу — ни за что.       (А-Цзю бывала бита и за меньшее)       Мин Фань стоит в углу, почтительно смотря в пол. Не боится, но здраво опасается — точно: определять чужие эмоции он уже научился, здесь виден прогресс. А вот реакцию подстраивать в зависимости от ситуации не умеет и вряд ли сможет: сын богатых родителей, пусть не самый любимый, но и не притесняемый. Так что чутья ни капли, и придётся его прививать, насаживать, как в садах на вершине Цяньцяо на яблоне растят ветки с грушами.       Сложно и не стоит усилий, с одной стороны. Только мальчишка единственный и должным талантом, чтобы бессмертия достичь, обладает, и связями, чтобы на месте владыки Цинцзин усидеть. Совсем без связей нужно будет виться ужом и капать ядом гадюки, отбивая интересы Цанцюншань — великий орден на то и велик, чтобы разорвать его на куски при малейшей ошибке желали многие. Но на подобное никто из её выкормышей не способен. Так, по-мелочи вгрызаться кому-то в загривок, за свои обидки мстить, лаяться друг с другом собаками из подворотни, не более.       С какой-то из сторон это даже разочаровывает.       — Ты слышал, — остаётся дать отмашку. Лишь после Мин Фань, склоняя голову, уходит.

х х х

      — Даже если вырубить весь лес на Цинцзин, бамбуковых палок не хватит, чтобы вбить в тебя хоть немного послушания, — Шэнь Цинцю не рычит только потому, что давно от этой пагубной привычки отучилась, но лицо веером прикрывает — губы кривятся ломаной линией, выражение такое величественной владычице Цинцзин не подходит.       Зверёныш снова на коленях, дрожит — вон как кулаки сжимает, лишь бы успокоиться, перетерпеть, пережить. Ей больно, меридианы должны плавиться от избытка ци, трещинами убогими прорасти что жилки на листе. Оттого и ноги дрожат, и руки, и сидеть ей больно, и дышать тоже больно — как раз верхний дяньтянь подобное больше всего затрагивает, да так, что грудная клетка словно в лаву погружённой кажется.       А-Цзю помнит ещё, как это. И это плохо. Проверить бы зверёныша, пульс считать, но Шэнь Цинцю брезгует прикасаться к этой грязи, да и девчонка сама виновата. Нужно было быть внимательнее.       Остальные ученики смотрят удивлённо, даже с жалостью. Кто-то, может, и помочь хочет. Они не намного старше зверёныша — лет семнадцать Мин Фаню исполнилось, остальным ещё меньше, в первый раз такое видят.       — Учителя говорят следовать руководству, не спешить, учителя говорят — любая оплошность, и всё дальнейшее совершенствование становится бессмысленным. Все, начиная от учителей на Цинцзин до учеников целителей, предупреждают об искажении ци, — медленно цедит слова Шэнь Цинцю. Ученики при её взгляде втягивают головы в плечи, словно достаётся сейчас им, а не маленькой взъерошенной шимэй. — Но зверью, полагаю, понять слова людей трудно?       — …эта ученица следовала руководству, — тихо бормочет зверёныш, когда пауза затягивается. Голос надсадный, на крик сорваться боится. Но терпит.       — Встать, — громко приказывает Шэнь Цинцю. Девчонка вскидывает на неё глаза — взгляд загнанный, словно у крысы в углу. Цинцю знает: она будет терпеть до последнего. Только подобным удивить очень сложно. Это избалованные дети вокруг взвыли бы, только окажись на её месте. Девчонка разочаровала бы эту шицзунь, посмей застонать или завалиться в припадке.       Но просто терпеть мало.       Шэнь Цинцю знает, насколько сложно зверёнышу двигаться. Сейчас она предпочла бы остаться на коленях — стоять кажется невозможным, когда по рукам и ногам течёт огонь.       — Ты, вероятно, возмездие за мои грехи, — почти по-доброму доверительно размышляет Цинцю. — Понять меня не в силах, теперь притворяешься глухой? Или не тем тоном было сказано? Хорошо. Эта несчастная шицзунь нижайше просит милостивую госпожу подняться. Тишина даже ветром не прерывается после этих слов, только тяжелое дыхание зверёныша её разбавляет, а остальные сидят, будто в призраков превратились, дёрнуться боятся.       — Что, этой ничтожной шицзунь мало, чтобы расшевелить дорогую госпожу? Ей преклониться перед тобой? Или остальным?       Зверёныш поднимается, сцепив зубы. Ещё немного, и можно будет услышать их хруст. Ученики вокруг будто оттаивают: гроза не миновала, но уже звенит не так ярко, не прямо над их головами.       — Зверёнышу стоит научиться читать иероглифы, раз уж до сих пор он этого не сделал. Или обратиться к кому-то, кто умеет… если до зверёныша кому-либо есть дело.       «Упаси эту дрянь боги, если не поймёт и на этот раз», — раздражённо думает Шэнь Цинцю, заканчивая урок. Теорию ци ведёт обычно не она, но контрольный срез провести нужно было просто чтобы отметить, кто до какого уровня дошёл. Отчасти, повезло, что зверёныш сорвалась именно сейчас, на практике, а не где-то в одиночестве, неосознанно провалившись в панику, которая действительно привела бы к искажению ци.       В такие момент важно иметь ориентир, чёткую цель, а на что будет направлено внимание — не важно совершенно, главное — сохранить себя, разум, чётко мыслить. Так что зверёныш стоит, держится, потихоньку приходя в себя и пылая яростью. Обернувшись у дверей, Цинцю почти наяву видит шлейф пара над острыми крыльями-лопатками.       И уходит, проследив, чтобы остальные вернулись с занятия в свои комнаты. Выдёргивает Мин Фаня, подзывая его взмахом веера. Тот бледнее обычного, но держится сносно.       — Как этому ученику увиденное? Ему понравилось? Это то, чего ученик добивался? — спокойно интересуется Шэнь Цинцю. До бамбукового домика совсем ничего, идёт она медленно. Мин Фань с шага всё равно сбивается.       — Этот ученик неправильно понял мудрость шифу, — выдаёт он. Цинцю делает пару взмахов веером, ожидая продолжения. — Этот ученик раскаивается в содеянном.       — Отчего же? — и лениво усмехается, ловя нотки изумления на лице Мин Фаня. — Ты сделал всё правильно. Зверёныш только на стадии конденсации ци, но уже и без того видно: её основа будет лучше, чем твоя. Это абсолютно не значит, что она точно станет сильнее тебя, но способности к совершенствованию у неё есть, иначе бы не было бы её вони на Цинцзин. С твоей стороны вполне логично убрать соперника как можно быстрее, в самом начале.       — Этот ученик… помешал планам шифу, — наконец предполагает Мин Фань. И, видя лёгкий кивок, тут же продолжает: — Если бы руководство действительно нужно было подменить, шифу распорядилась бы об этом. Этот ученик просит прощения за самодеятельность.       — И за глупость, — дополняет Цинцю. — Подмена книги — план долгосрочный, непредсказуемый, в процессе зверёныш могла навредить не только другим ученикам, но и тебе. Кроме того, не гарантирует искажения, как ты уже мог видеть, раз девчонка жива, потому способ ненадежный. И, в конце концов, ты выдал ей руководство сам, своими руками. Неправильное руководство. Ты, мой главный ученик.       — Этот теперь понимает. Этот ничтожный доставил шифу проблем, если бы девчонка попыталась кому-нибудь рассказать. Этот должен был поручить кому-то из младших передать книгу, чтобы в дальнейшем нельзя было связать имя учителя и этого ученика с произошедшим, если бы шифу распорядилась об этом. Впредь этот будет думать усерднее над своими действиями.       Урок, на самом деле, хороший, но совершенно не своевременный. Для обоих. Шэнь Цинцю не планировала портить совершенствование зверёныша, тормозить — возможно, но в чём смысл тратить на девчонку столько нервов, если в конце ей придётся уйти? Более того, подумать, что выданное руководство поддельное, вряд ли смогла бы и она сама. Не стала бы сравнивать с книгами других учеников — что там сравнивать, все под копирку переписываются отбывающими наказание учениками, проверяются учителями. Но зверёныш после произошедшего должна землю рыть в поисках подсказок, не двинется дальше, пока не дойдёт, что же сделала не так. Хорошо, Нин Инъин скоро должна вернуться с очередного задания. Ин-эр умная, Ин-эр должна понять.       Мин Фань, не будь полным дураком, признался в сделанном сам, ещё с месяц назад, когда Цинцю увидела его первые попытки над зверёнышем издеваться. Старший ученик ещё молод, задирист, не всегда знает, где лучше унять эмоции, где можно брать ситуацию в свои руки, и однажды найти тело девчонки в своём бамбуковом лесу Шэнь Цинцю вовсе не хочется. Так что это даже не выволочка была, небольшой ликбез об авторитете, как его следует поддерживать и чего точно нельзя делать достоянием общественности. В частности — попытки гнобить ближнего.       Шэнь Цинцю закрывается в бамбуковой хижине, выгоняя Мин Фаня, и наконец зажигает ароматические палочки. Зверёныш мал, но намёк на будущее проверять любую информацию и не доверять ей слепо, должен усвоить.

х х х

      Нин Инъин птичкой разливается о недавнем походе с шицзэ в ближайший город, наигрывая на пипе мелодию лёгкую и звонкую, как её трели. У девочки много эмоций, девочка только-только получила духовный меч и приспособилась к полётам — Шэнь Цинцю благосклонно выслушивает её переживания и страхи, не забывая поправлять мелодию на визжащих нотах. Всё же пипа даётся Ин-эр куда сложнее гуциня, но девочке так нравится, что сказать об этом язык не поворачивается.       — …мы могли бы подслушать, как все учатся играть. Тогда они не будут волноваться, что вы слушаете. Вот увидите, сыграют намного лучше! — хлопает глазами Инъин. Шэнь Цинцю складывает веер с резким шорохом. Малышка Ин-эр ещё пытается свести её со зверьём: её шицзэ вполне легко смогли найти подход к непреклонной шицзунь, и в помощи явно не нуждались.       Впрочем, настроение сегодня отличное, и чуть-чуть подыграть — не проблема. Обрадованная Инъин откладывает инструмент на подставку, чуть ли не в ладоши хлопая. Настроение мгновенно портится, стоит услышать, как зверьё играет. Зал уже пустой — Ин-эр подгадала время, сомневаться не стоит, и курчавая макушка теперь терзает струны в одиночестве.       — Она очень старается, шицзунь, — шепчет девочка, с тревогой поднимая взгляд на Цинцю.       На это даже хватает сил скупо улыбнуться. И отослать медитировать.       Слышать этот визг и находиться рядом невозможно.       — Шицзунь! — подскакивает зверёныш, улавливая шаги. Шэнь Цинцю и не думала скрываться — ещё не хватало.       — Заново.       Она проходит мимо, к записям на столе её шимэй, отвечающей за инструменты.       Девочнка пытается играть. Руки трясутся. Гуцинь то визжит, то гудит угрожающе, то обрывается — не дожимает струну.       — Снова.       И эта пытка повторяется ещё раз. Цинцю смотрит в рваные иероглифы шимэй, не улавливая смысла.       — Тебе пальцы успели передавить? Кто и когда?       Зверёныш вскидывается было, но тут же опускает взгляд.       — Ученица отвечает: её руки целы.       — Вот как. Играй, пока я не вернусь.       — А когда?..       Зверёныш замолкает под тяжелым взглядом.       Вспоминает о том, чтобы вернуться, Шэнь Цинцю нескоро. И идёт в зал музицирования больше для того, чтобы выдать наказание за ослушание — играть несколько часов подряд больно: струны режут пальцы даже от прижатия, что уж говорить о щипках.       Но звук продолжает дребезжать.       Цинцю останавливается за пару шагов до сгорбленной фигурки — и нечто, напоминающее мелодию, тут же замолкает.       — Кичишься своей глупостью или стойкостью? — наконец спрашивает она, смотря в сторону окна — вечер уже начал пробираться на пик Цинцзин.       — Честностью, — выдыхает девочка.       И в груди от этого у Цинцю будто зудит что-то, точит, подъедает — как же всё неправильно, уродливо, искажено, не идеально, но так близко к идеальному, вот здесь подправить, тут доделать — и лучше, намного лучше получается, и ещё чуть-чуть, по-мелочи, и там немножко. Убрать из зверёныша наивность, завышенные ожидания, выбешивающую веру в лучшее, главным образом — в людей, заставить думать, анализировать, сопоставлять два и три (уже прогресс, на самом деле, если до этого зверёныш складывал только два и два), стремиться к большему.       Вылепить из того огрызающегося комка страха нечто цельное, уверенное в себе, в своих навыках, превратить утку в лебедя и уродство — в прекрасное.       Зверёныш — что её мелодия на расстроенных струнах: ноты хорошо известны, инструмент прекрасен, осталось только подтянуть немного колки.       — Играй, — снова говорит Цинцю, садясь за стол.       Дребезжащие звуки вновь наполняют зал.       В приглушённом свете прекрасно видны блестящие отсветы на струнах, словно их чем-то смазали. К рукам зверья она тем более не присматривается, но более чем уверена, что указательный палец левой руки уже синеет под ногтём.       А ещё в том, что с онемевшими ладонями играть хоть как-то просто невозможно. Но зверьё продолжает.       Заклинатели — твари живучие. Мази или эликсиры — это половина дела, а вот подстегнуть собственное восстановление нужно уметь. Навык наиполезнейший, как ни крути.       У А-Цзю, по крайней мере, как-то получалось без помощи, схоронившись в каком-то болоте, дня за четыре срастить половину костей и отожранное мясо на боку. Не умерла. Она поднимается, только когда у гуциня лопается струна — с неё летят тёмные брызги.       — Здесь нет твоей маменьки, сопли подтирать некому, — бросает Цинцю, закрывая веер и удаляясь.       На следующий день зверьё вечером сидит в том же зале.       Шэнь Цинцю поджимает губы, но оставляет её в покое. До первого промаха.

х х х

      Шэнь Цинцю почти готова похвалить Мин Фаня: он наконец продвигается дальше маленьких себялюбивых склок. Но сейчас омерзения внутри куда больше, и единственное, что ждёт главного ученика — пятьдесят кругов вокруг пика, дополнительные часы медитаций и многочисленные переписывания одного из аналитических трудов по истории.       Малыш Мин Фань, безусловно, хорошо подумал над словами учителя. Действовать руками других уже пытается, причём без явного наущения — трое мальчишек стоят рядом со зверёнышем, едва ли не гавкая через слово. Что-то о свитках и библиотеке, недостаче. Пары раздражённых возгласов хватает, чтобы понять — инвентаризацию нотного отдела библиотеки Шэнь Цинцю поручила ещё прошлым днём устроить Мин Фаню. Дело это не сложное, но явно не для зверёныша. Нин Инъин с этим вполне справилась бы.       Но Мин Фань решил скинуть всё на девчонку. Прекрасно зная, что скоро старшим ученикам нужно отчитываться за все отделы, бегать с описями, недостающими экземплярами и прочим. Что времени проконтролировать зверёныша они не найдут, да и не сочтут нужным.       Конечно, зверёныш к сроку ничего не доделала. Конечно, старшие ученики вызверились. Мин Фань прекрасно рассчитал: с таким делом к учителю жаловаться не пойдут, поговорят тихо, по-своему, сбросят раздражение. Но осадок останется. То есть и зверёнышу репутацию ухудшит, и сам останется не у дел. Одна только проблема может возникнуть: если девчонка честно расскажет, кто ей это поручил. Это ведь не Шэнь Цинцю, это старшие ученики, а тем плюнуть в Мин Фаня, который непонятно как вылез в главные, только в радость, пускай это мелочно и ничего с уже произошедшим они сделать не смогут.       Со стороны зверёныша подобная месть даже у неё не вызвала бы нареканий. Заслужил. В следующий раз будет лучше думать.       Потому, если сейчас зверёныш сдаст Мин Фаня, Шэнь Цинцю плеть в руки не возьмёт.       — Эта ученица ошиблась, эта ученица просит прощения за свою нерасторопность…       А-Цзю слишком часто в прошлом приходилось говорить эти слова. Слышать их невыносимо. И лучше бы зверёныш молчал, лучше бы придумал хоть какую-то отговорку вместо бесполезных извинений, да что угодно другое сказал бы — честное слово, тогда Цинцю хватило бы сил развернуться и никогда не вспоминать об увиденном.       Но веер щёлкает. Ученики оглядываются, тут же подбираясь.       «Пощадишь розгу — испортишь ребенка», — напоминает себе извечную поговорку учителей Цинцю. По сравнению с варваром с Байчжаня она даже излишне мягка — ученики с Цинцзин редко попадают к лекарям, в отличие от олухов с его пика.       И хотя обычно наказаниями занимается один из учителей, её шиди (владыке Цинцзин не должно марать руки), но проследить, объяснить, достучаться, чтобы выводы эта бестолочь сделала верные, она обязана.       Зверёныш ведь лучше всего понимает по мере действия. Теория — абсолютно не её. Как обращаться с мечом ей понятно, как совершенствовать игру на цинь, каллиграфию ей тоже ясно — всё это включает в себя тренировки, желательно в больших количествах. Но чтобы жить на пике учёных, заучивания до рефлексов никогда не будет достаточно.       — Вы трое — пятьдесят кругов вокруг Цинцзин, и чем быстрее, тем раньше вернётесь к своим отчётам. Зверьё — к залу наказаний, живо.       Зверёныш мнётся. Цинцю скрывает веером улыбку: спину ей подставлять не хочет, идя впереди, только выбора у неё нет. Взмах веером — грубый толчок, зверёныш перебирает ногами быстрее, чтобы не свалиться.       В тёмном зале пусто — шиди всегда разбирается с наказаниями утром, обычно даже до завтрака, остальное время посвящая своим немногочисленным ученикам.       Зверёныша внутрь приходится впихивать за костлявое плечо: сама она может понимать, что это бессмысленно, но тело помнит, где ему было больно.       «Если уроки ещё можно вбить в плоть, значит, зверёныш способен к обучению», — чувство довольства растекается внизу живота тёплым сиропом, когда Шэнь Цинцю закрывает крепкую дверь.       — Тремя ударами кнута можно убить человека. Распороть всю кожу до лёгких, знаешь? — рассуждает Цинцю, скользя пальцами по подвешенным на стене плетям. В бочке в углу — замоченные ивовые розги. Скамья для наказаний — тут же, но сегодня её придётся обойти стороной.       Над креслом, обычно занимаемым шиди, висит совершенное в своей каллиграфии изречение «Справедливость от имени Небес». Шэнь Цинцю помнит, как выбирала его сама. Остальные свитки — наследие прошлых поколений, но это — её кисть, её почерк, хищный и резкий. Такой, что давит при одном взгляде на него.       — Да, шицзунь, — бормочет зверёныш.       Глупая наивная девочка, не способная понять ситуацию, — так, наверное, сказал бы кто-то более мягкий, более внимательный, более снисходительный. …более хороший.       Шэнь Цинцю берёт розги — капли падают на пол похоронным перестуком. Девчонка встаёт на колени перед помостом — так, что иероглиф «Небо» оказывается виден лучше всего.       «Зверёныш даже не поймёт, какая честь ей оказывается. Чтобы кто-то вроде меня — и своей рукой!» — щёлкает внутри — и забывается.       — Считай.       — Раз!       Сипеть девчонка начинает с первого глухого удара.       — Два!       Удар проходится по правом боку, задевая предплечье. Зверёныш содрогается резко и всем телом.       «Не делай вид, будто впервые чувствуешь боль!»       — Три!       Теперь — наискось, по крыльям-лопаткам, чётко теперь очерченным мокрой тканью.       — Четыре! — голос взвивается под потолок, и звук розги становится звонче, рассекая воздух. — Пять!       Зверью, конечно, невыносимо больно: как иначе, когда розга вымочена в ледяных травах и кожу жжёт только так.       «Думаешь, я поверю, что ты не способна это вытерпеть?!»       — Шесть!       Пауза звенит после чавкающего хлопка ивы. Незначительная — но достаточная, чтобы услышать всхлип.       — Семь!       Шэнь Цинцю до белого каления доводит эта наносная преданность. Будто зверьё думает, что слюну, капающую с клыков рядом с её ногой, невозможно заметить. Да только страх перед властью и удерживает животное от желания оттяпать кусок помясистее (хотя куда там, у Цинцю из мяса только жилы, и те ядовитые).       — Восемь!       — Прекрати скулить, — цедит Шэнь Цинцю, отбрасывая розгу. — Никто тебе не поможет.       Но руки, в кулаки сжатые, не перестают дрожать.       «…я не могла ошибиться. Если она просто мелкая глупая девчонка… нет. Но зверёныш тупее Ин-эр в её возрасте, читает еле-еле, у неё нет совершенно никакой смекалки, только бесполезное следование приказам! Она не должна быть такой наивной, она должна!.. Нет, понимание сути вещей и последствий в неё вбито. Искры желания что-то менять в происходящем нет, иначе…»       Иначе давно не было бы девчонки здесь.       «Как же злит». Хорошая основа для совершенствования и те самые условия, благодаря которым должен был сформироваться весьма определённый взгляд на мир и грани характера. Правильные задатки, то, чего нет в Мин Фане, Нин Инъин или других учениках, но то, что она всегда старалась выпестовать в каждом.       В глазах зверёныша в первую встречу это было. Потому что зверёныш была одна, сама по себе, потому что она точно должна была запомнить: полагаться можно лишь на себя. Ладно, может, на ограниченный круг людей, но для начала нужно удостовериться, что ни у кого нет мотивации предавать тебя. Это уже частности и углублённая теория. У дворовой псины же забито должно быть постоянно бьющим по нервам инстинктом: либо ты, либо тебя.       Где это всё? Неужели зверёныш и правда решил поиграть в человека?       «Жаль разочаровывать, но занятие бесполезное», — отстранённо думает Шэнь Цинцю. «Повадки возьмут своё, натуру не перешить». (А-Цзю пыталась когда-то — пример лютой ненависти Лю Цингэ и тех немногих, кому посчастливилось насладиться её добротой, не дали ошибиться)       Что ж. Если зверёныш забыл, если делает вид, что не представляет, к чему всё ведёт, Шэнь Цинцю, как хороший учитель, должна об этом напомнить.       — С этого дня каждый, кто поможет псине, будет бит палками, — говорит она вечером Мин Фаню. — Об этом не говорить прямо, кому-то можешь намекнуть, но не в лоб. Скажи — у тебя есть опасения, скажи — это несчастье может что угодно вытворить, поэтому ты бы и стоять рядом с ней не осмелился, но не больше. Говори не столько намёками, сколько делись сугубо своим мнением. А потом лови тех, кто помог или разговаривал со зверёнышем, на мелочах. Делай вид, что с ней это никак не связано.       Делать вид только можно сколько угодно, они — на вершине Цинцзин, и если кто не умеет смотреть, понимать намёки, это абсолютно точно не проблемы Шэнь Цинцю.       Что же до зверёныша — зверёныш, похоже, решил, что можно перестать думать, что слепое повиновение ей чем-то поможет, что можно поиграть в наивную овечку, за спиной при это всё также точа ножи. Очень зря. Шэнь Цинцю лучше каждого на её вершине, если не в школе, знает, как легко изоляция заставляет поменять своё мнение. Быть изгоем сложно, особенно для малолетки, даже если ты уличный оборвыш и от людей слишком многого не ожидаешь.       Вот только сейчас она еще не изгой на Цинцзин, большая часть учеников считает её не слишком способной шимэй и не обращают внимания. Значит, внимание нужно обратить.       — Этот несмышлёный ученик осмелится спросить: наказание должно касаться абсолютно всех? — робко подаёт голос Мин Фань.       Думать даже не надо: беспокоиться о Нин Инъин, иначе тявкнуть не смел бы. И прав даже, Ин-эр — это проблема. Когда есть за что держаться, за кого цепляться, становится немножечко легче, хватает сил на чуточку большее время. Иллюзия не-одиночества поможет закрыть глаза на остальное, затормозит прогресс.       Затормозит. Но не остановит. Потому что меч обоюдоострый, потому что зверёныш отвлекать шицзэ своими страданиями абсолютно точно не будет, характер не тот, потому что скрывать раны для неё делом должно быть обычным. И всё это будет накапливаться. Умолчать тут, прикрыть синяк там — а сколько таких мелочей накопится за несколько недель, месяцев? Ин-эр светлая, дурашливая, окунать её в грязь своими откровениями зверёныш не посмеет, а потому страдать будет молча, прекрасно видя её к себе нормальное отношение и абсолютно противоположную реакцию людей вокруг. Идея неплохая, но контрасты — игра весьма спорная. Что может выдать разум ребёнка при давлении с нескольких сторон, грызя себя изнутри и получая неодобрение снаружи, так сразу определить сложно. Это может быть опасно.       Шэнь Цинцю прикрывает глаза: ладно, пусть её. Одно исключение можно позволить. Зверёныш не настолько глуп, чтобы оттолкнуть единственного, кто к ней более-менее нормально относится и в перспективе сможет поделиться книгами, микстурами, слухами и прочим. Есть шанс, конечно, что задастся вопросами: почему шицзэ не поговорит со старшими, почему ничего не делает с Мин Фанем и задирами, почему не видит отношение самой Шэнь Цинцю и предлагает о провинностях мальчишек рассказать ей, ведь Шэнь Цинцю и пальцем не пошевелит в таком случае. Но не оттолкнёт.       Зверёныш не слепой ведь. Тоже должен замечать, как малышка Ин-эр пытается её рассмешить, отвлечь от происходящего вокруг. Шэнь Цинцю знает, старшие ученицы проболтались: Нин Инъин брала в библиотеке сборники сказок. Вряд ли для себя. Может, читала вслух или помогала разобрать иероглифы.       — Нин Инъин ни слова, — недовольно размыкает губы Шэнь Цинцю. Улыбка на лице Мин Фаня появляется сама собой, хоть он и пытается скрыть её за поклоном.       «Если ты хотела сдаться, нужно было упасть на пол и визжать от боли как свинья, а не стоять упрямо, будто коленями в пол вросла», — решает Цинцю, забывая об ученике тут же. «С последовательностью всё ещё плохо. Исправим».

х х х

      Юэ Цинъюаня на этом пике никогда не ждут. Да и в принципе его больше никогда не ждут, не важно, о каком месте либо времени речь, но он упорно продолжает досаждать, служа памятью покрепче сувениров из путешествий, писем и старых подарков когда-то любимых людей.       Шэнь Цинцю не о чем с ним говорить, не считая работы, нет никакого желания выдавливать из себя вежливость, да и смысла тоже. Ей достаточно быть знакомым незнакомцем для главы Юэ. Ему это, видно, претит.       И Юэ Цинъюань говорит, говорит, говорит, хватаясь за мелочи, малопонятные намёки, пытаясь развить монолог до диалога, в ответ получая сухие односложные ответы.       В этот раз он цепляется за зверёныша. Из вежливости успел посетовать на Шан Цинхуа, разрушения на Байчжань, передал сплетни из дворца Хуаньхуа — единственное, что можно счесть полезным из его визита. А потом садится на излюбленную лошадь, смешивая морализаторство и осторожные упоминания о прошлом. Не прямые сравнения, но вполне ощутимые отсылки.       — Если скачешь верхом на тигре, слезть трудно, — не меняется в лице Цинцю, только недовольство угрозой расползается в голосе. Юэ Цинъюань привычен к нему как к воздуху, все линии, что не стоит пересекать, ему известны давно.       — Шимэй тигра ещё не седлала. Есть время отказаться от затеи вовсе, не так ли? Впрочем, знание не мешает Юэ Цинъюаню установленную границу перешагнуть. Цинцю раньше долго думала, из-за желания ли это вывести на эмоции или намекнуть на её излишнюю заносчивость; позже перестала. Надоело.       Замах выходит медленным.       — Знаешь, чему научился зверёныш после пары таких ударов? — осведомляется Цинцю, брезгливо бросая веер на столик, словно не желая более к нему прикасаться.       — Чему же? — спокойно спрашивает Юэ Цинъюань, только рука его замирает около покрасневшей щеки.       — Уворачиваться.       Маленькая ложь: уворачиваться зверёныша научила жизнь. Цинцю же попыталась намекнуть голову не склонять ни перед кем, будь это учитель (всё равно что мать и отец в представлении обычных людей, если не выше, да какая разница-то) или иные.       Почему годы не приучили Юэ Цинъюаня уходить из-под ударов её веера, Шэнь Цинцю размышлять не будет, даже оказавшись при смерти. Почему Юэ Цинъюань с опущенной головой принимает её ответ и спешно прощается — тоже.       Шэнь Цинцю губы кривит и жестом приказывает Мин Фаню, подошедшему убрать остатки чая, выбросить веер. Бессильной ярости давно нет, воспоминания о ней колышутся дымкой — не более. Всяким чувствам есть срок. Но о прощении никто и не начинал говорить.

х х х

      Цинцю знает, что растит чудовище. И делать она это будет так, как воспитывали ее. Передавая свой опыт так, как учили ее. Она понимает, что благодарности не дождется. Если уж У Яньцзы убит, что взять с неё?       Но видеть перед собой драгоценный камень — и пальцем не пошевелить, чтобы не придать ему нужную форму?       «Впрочем, какой драгоценный камень? Куски железа, которые нужно бить и калить, иначе не выйдет ничего путного», — сравнивает Цинцю, слушая стук дождя, накрапывающий по крыше бамбуковой хижины. Вечер томный и до изнеможения приятный — такой, каким не был уже давно.       Немного погодя она задувает последнюю свечу, оставаясь в полной темноте.

х х х

      «Ты такая же», — думает Бинхэ, таская воду. «Такая же дрянь, как и те соседи, которые хотели продать меня в дом блаженства, как хозяин матушки, думавший сделать меня наложницей старшего сына, такая же тупая сука!..»       Но — как бы ни хотелось так думать, как бы не шипело всё внутри, что-то скворчит, ворочается, кричит: шицзунь другая.       Бинхэ старается, из кожи вон лезет, в рот ей заглядывает, под ноги стелется: ну же, обрати на меня внимание, сделаю всё, как скажешь, как прикажешь, я не буду мешаться, не буду помехой тебе, буду лебезить и унижаться, что хочешь сделаю! Просто позволь жить в твоих владениях, как всем остальным, без опаски, без нужды постоянно следить за открытой спиной, без этого постоянного чувства голода, уже душу высасывающего, какое там — желудок наполнить, дай хотя бы почувствовать себя человеком на пару мгновений!       Но шицзунь не божество и молитв не слышит. Да даже если и слышала бы, что ей те молитвы, если произнесены они зверьём?       «Когда уже все это закончится», — думает Бинхэ, лежа в сарае, на дровах — они хотя бы не такие холодные, как земля. Талисманы от сырости здесь есть, ветра особого нет, все проконопачено, но осенняя ночь есть осенняя ночь.       Бинхэ надоело объяснять Нин Инъин, почему она не хочет спать со всеми остальными девочками, почему не может себя пересилить, надоело успокаивать её — нет, шицзэ, никто из учениц меня не обижает. Просто скулить в подушку при всех выше её достоинства, просто раны слишком болезненные и по гордости бьют только от мысли, чтобы показать их кому-либо, просто все смотрят — и она чувствует, как её ненавидят, как её обсуждают и осуждают, и спина деревенеет, а дышать она начинает через раз, стоит только лечь в свою кровать при всех.       «Когда же я наконец сдохну», — думает Бинхэ. Сколько раз уже она получила розог за нелепые провинности? Иногда ей даже становится интересно, знает ли шицзунь о настоящих виновниках, или ей просто настолько всё равно?       Бинхэ просыпается, каждое утро ломая последние надежды на что-либо своими же руками, пока шицзунь не успела пройтись по осколками самостоятельно, вытоптав чаяния в пыль.       Она пыталась, она правда пыталась играть по правилам, не выделяться, сносить всё как должное и не таить обид. Матушка говорила, нужно быть человеком добрым, понимающим, помнить о сожалении, о благодарности за то, что тебе дали. Бинхэ старалась в это верить. Даже на улицах, когда притворялась грязным оборванцем, мазала щеки и волосы грязью, лишь бы не сойти за девку, даже когда воровала фрукты или выпечку в торговых рядах, даже когда дралась с другими такими же оборванцами за тёплый угол в полупрогнившей хижине.       «Сама ты больная псина, бешеная, как есть бешеная!..»       Она ещё не знает, что сделает. Вариантов помимо подставления брюха не придумать никак, но пока это худо-бедно работает.       Пока Бинхэ ещё жива.       «Мне просто нужно немного времени», — думает она, снова елозя тряпкой по пролитым старшими чернилам. «Немного времени — и мы посмотрим, кто окажется выше».

х х х

      Однажды ей снится сон. Там шицзунь улыбается мягко, но глаза её такие же бездушные, как у змей в зарослях бамбука.       Бинхэ знает: такой же взгляд когда-нибудь будет и у неё.