Пороховой Заговор. 15 лет спустя

Англия. 1620 год. Молодой король Карл I, девятнадцати лет, сидел на троне, прямой как струна. Узкое лицо, холодные глаза, лёгкое заикание, которое он ненавидел в себе. Он сидел и ждал отчетов. Пятнадцать лет прошло с той ночи, когда взрыв превратил парламент в груду камня, пепла и обугленных тел. С тех пор страна изменилась до неузнаваемости. Память о заговоре не стала историей — она стала фундаментом государства. Лондон больше не шумел, как прежде. Город стал суровым и настороженным. Яркие ткани исчезли, праздники забылись, смех звучал редко и глухо. На перекрёстках читали проповеди, в домах — Писание. Колокола звонили часто, но их звук напоминал не радость, а предупреждение. Новая власть, правившая от имени юного Карла, переплавила страну в нечто иное. Закон и вера стали единым целым. Проповедники говорили с кафедр так, словно за ними стояла не только церковь, но и суд. Любое подозрение в "папизме" означало конец привычной жизни: допросы, конфискации, исчезновения. Люди научились молчать и наблюдать. Соседи следили друг за другом, дети — за родителями. Карл рос в этом мире. Его воспитывали в атмосфере тревоги и непримиримости. Ему не рассказывали сказок — ему показывали последствия. Обугленные камни парламента, гравюры с изображением взрыва, списки погибших. Наставники повторяли одно и то же: — Милорд, доверие — роскошь, которую короли не могут себе позволить. И он запоминал. В его взгляде рано появилась холодная осторожность. Для него католик был не просто человеком иной веры — это было слово, почти равное слову "предатель". Тем временем за пределами Англии формировалась другая память. В католическом мире имена Роберта Кетсби и Гая Фокса произносили иначе. Не как мучеников и не как героев — как проклятие. В монастырях Франции и Испании священники шёпотом говорили о них, как о людях, чьё дело обернулось гибелью целой общины. В проповедях их ставили рядом с предателями древности. Их называли теми, кто, желая ударить по врагу, уничтожил собственную веру на островах. Говорили: если бы не взрыв, католицизм в Англии мог выжить — скрытно, медленно, но выжить. После него началось уничтожение. В испанских портах моряки плевали, услышав имя Фокса. В итальянских городах художники иногда изображали ад, где среди мучающихся душ можно было различить фигуры заговорщиков. Их поступок стал символом катастрофы — неудачной, разрушительной попытки, которая дала противнику повод стереть всё до основания. Карл все это знал. И боялся. Он вырос в постоянном страхе и ненависти. Каждую ночь ему рассказывали, как паписты взорвали его отца и брата. Каждое утро он слушал проповеди о том, что католики — это чума, которую нужно выжигать каленым железом. Перед ним стояли два человека: седой, осунувшийся лорд Ричард Уайт и полковник Томас Бишоп. — Ирландия почти полностью очищена, Ваше Величество, — доложил Бишоп. — Последние католические кланы либо перебиты, либо загнаны в болота Коннахта. На их землях теперь живут добрые английские и шотландские протестанты. Мы называем это "Великим Посевом". Уайт добавил тихо: — В самой Англии паписты остались лишь в подполье. Несколько сотен, не больше. Они прячутся по чердакам, служат мессы в подвалах при свете одной свечи. Их дети уже не знают латыни. Они растут, ненавидя Кейтсби и Фокса сильнее, чем нас. Карл медленно кивнул. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь: — Эти двое… они думали, что спасут Рим в Англии. А вместо этого выжгли его с корнем. Господь использовал безумцев, чтобы очистить наш остров. Теперь мы — настоящий Израиль Нового Завета. Чистый. Суровый. Непреклонный. Он встал и подошёл к окну. За ним лежал новый Лондон: строгий, серый, где запрещено было улыбаться. Только молитва, труд и ненависть к Риму. — Война с Испанией продолжается, — произнёс король. — Это уже не война королей. Это война веры. Мы топим их корабли, сжигаем их монастыри, вырезаем их священников. Пусть вся Европа знает: Англия больше никогда не склонится перед папой. Лорд Уайт опустил взгляд. В его памяти до сих пор стояли крики женщин в горящих ирландских деревнях, запах горелой плоти, тела на импровизированных виселицах. Он сам стал одним из тех, кто помог превратить Англию в это. "Мы создали машину, — думал он. — Машина очищения не остановится. Сначала католики. Потом те, кто окажется недостаточно чистым протестантом. А потом…" Карл повернулся к ним. В его глазах горел почти религиозный огонь: — Продолжайте. Жгите. Вырезайте. Очищайте. Пусть имя Кейтсби и Фокса останется вечным проклятием. Они уничтожили католичество в Британии. А мы завершим их дело — полностью. За окном начинал падать мелкий холодный дождь. Где-то в глубоком подполье последних католических домов Англии шептали молитвы и проклятия одновременно. А в Мадриде и Риме уже готовили новые флоты. Война обещала быть долгой. Кровавой. Беспощадной.Англия стала сильнее, чем когда-либо. И бесконечно более страшной.