Наездники песков

Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать... Оранская Соборная Библия. Еккл. 3:6

***

      Два часа до рассвета.       Два часа до того, как погаснут звёзды. Два часа до того, как поблёкнут две луны, как их яркость будет пожрана сереющим пыльным небом. Два часа до того, как эль-Сайяль, песчаный утренний дождь, бросит путнику в лицо немного серой, пахнущей Пряностью пыли. Два часа до того, как ал-Лат, голубое солнце Арракиса, встанет над горизонтом, загнав тихую ночную жизнь в норы и пещеры.       Ещё целых два часа женщина, сидящая на скале, могла молча, бессловесно оплакивать отца.       Её непроницаемо синие глаза, глаза Ибада, были сухими. Уже сухими. Она отдала мёртвому всю воду, которую могла. Его яли достался ей. Его крис-нож она взяла по праву старшинства. Его прочие скромные пожитки — крючья Подателя, турку, вышитую рубаху из пряного волокна, расстроенную губную гармонику, книгу со сказками, шкатулку с нитками и лоскутками — взяли люди, назвавшие себя друзьями старого Хабиба. Его вода не вернулась племени. Все знали, где его вода.       Но было то, что женщина утаила ото всех. То, что она не имела права брать, и то, что она не могла отдать другим. Тагельмуст, синий, как небо на Южном полюсе, за линией червя. Мягкая полоса муслиновой ткани десяти локтей длиной с едва заметной сетью узоров. Он всё ещё пах, как волосы старого Хабиба — кисло и остро. И каждый раз, когда обоняния женщины касался этот едва уловимый запах, из её высохшего глаза катилась крохотная слезинка.       Небо, полное звёзд. Огромный тёмный силуэт горы, в недрах которой притаилась сичь Гара-Кулон. Гара-Кулонские столбы — слоистые песчаниковые истуканы у северной границы скал, иные в человеческий рост, иные в десять. Странная игра ветра и песка. Каждый имеет имя, каждый имеет историю, но все могут упомнить лишь старики-фремены. Песчаник яростно точат бури, скрупулёзно грызут мелкими песчаными зубами бродячие барханы, а столбы стоят с незапамятных времён — и продолжат стоять ещё долго после похорон старого Хабиба...       Женщина поднялась на ноги — широкобёдрая, с отвисшей грудью, подвязанной под дистикомбом, но изящная, жилистая. Быстрым движением она завязала тагельмуст на тонкой талии песчаникового столба с поэтическим названием Хариф-аль-Асафир — Птичья Осень — и отпустила нежную ткань. Подхваченный пустынным бризом, синий платок мягко развевался, не касаясь песка. Не глядя больше на него, женщина пружинистой походкой охотницы пошла вниз — по невидимой в темноте узкой тропике, прямо к границе песков. Прыжок — и она перешла на кажущийся беспорядочным танец песчаной походки. Шаг, пауза, шаг, пауза, скольжение...       Сегодня отец пришлёт ей шаи-хулуда. По-другому быть не могло. Намётанный глаз уже заприметил дюну — высокую и длинную. Шаи-хулуд любит вонзаться в такие дюны поперёк, словно крис-нож — в шею врага.       Когда взойдёт ал-Лат, пустыню огласят мерные удары пульсора. Лёгкий винт со сплетёнными из шига-нити лопастями поймает ветер и будет методично заряжать пружину, чтобы, достигнув предела, пружина с грохотом обрушила свою ярость в песок. Женщина встанет на дюне в позе взлетающей птицы, держа крючья наперевес. Закроет глаза, сольётся с пустыней в единое целое. И будет ждать чуда.       Но это потом. Сейчас она идёт, ловя последние крупицы ночи и отдавая мёртвому последние слёзы. Вдох через рот, выдох через носовой фильтр.       Шаг.       Снова шаг.       Скольжение.

***