Дрянная кровь

2497 г.

Он родился всего три дня назад. Это был первый ребёнок Сандрин, и она не разобралась ещё, как относится к нему, что чувствует. Материнский инстинкт заставлял кормить и заботиться. И даже улыбаться время от времени, но... Любовь ли это? Наверное, когда она покажет первенца матери, то станет яснее...

***

— А вот и мы, мама. — Вернувшись домой, Сандрин подошла к старой матери, флегматично вышивавшей что-то в кресле у окна. — Посмотри! И немного вытянула руки, в которых держала своего малыша, чтоб мать смогла получше рассмотреть его. Госпожа Валери, много лет назад потерявшая внутренний свет и всякий вкус к жизни, неохотно оторвалась от своего занятия — взглянуть на внука. И тут же отвернулась, махнув худой морщинистой рукой так, что едва не задела младенца. Лицо её исказилось, сделалось столь брезгливым, что казалось, она вот-вот плюнет в собственного внука. — Проклятая кровь! — выдала она, как будто говорила о вымеске. — Её кровь! Вылитый! Сандрин вздрогнула, внутренне съёжилась и машинально прижала сына к себе. Она поняла, о ком говорила мать — о тётке Жослин, о «порченой», которая низвела в прошлом славный столичный род до унылого прозябания в Мелитине — в глухой провинции, далёкой от блеска высшего общества и, что самое обидное, от власти. И страстно любимого жениха лишила сестру, и привычной жизни, и... Да всего почти. От Жослин в семье ничего не осталось, даже изображения. Лишь ненавистный образ в памяти старухи-сестры. Так что ж теперь думать бедной Сандрин? Её первенец, её маленький Тьерри — копия «порченой» тётки, её кровь, её про́клятая порода?! Огюст, муж Сандрин, напротив, конечно же, сразу и всей душой принял наследника, уже вовсю мечтал воспитать его так, чтоб не страшно было оставить ему все земли и все дела. Но... что значат его слова против одного только взгляда старой Валери? То-то и оно... И в тот момент Сандрин поняла: она не любит сына. Материнский инстинкт зовёт кормить и ухаживать. И даже иногда улыбаться. Но ребёнок ей как будто чужой. Дрянная кровь — вот в чём дело, вот где корень её интуитивной к нему неприязни.

***

2503 г. (Шесть лет спустя)

— Дрянная кровь! — голова старухи тряслась, поджатые губы едва шевелились, но взгляд по-прежнему убивал. — Дрянная кровь во всём виновата! И этот... — она даже не взглянула в сторону того, о ком говорила, — будет таким же... Попомни мои слова, Сандрин... Всё испортит, до конца... Пусть уйдёт! Немедленно! Сандрин, тоже поджав губы, взглядом велела старшему сыну выйти из бабкиной комнаты. Тот, опустив голову, подчинился. А ведь готовился, долго приводил себя в порядок, учил слова поздравления... Валери сегодня исполнилось восемьдесят лет. — А наш Анри-то как вырос! Посмотри, мама! — заговорила Сандрин, чтоб замять неловкость; она взяла за руку трёхлетнего младшего сына и подошла вместе с ним ближе к матери, которая уже не вставала с постели. — Ах ты мой сладенький... — прошамкала старуха, всё так же трясясь, но на этот раз расплывшись в улыбке. — Один ты у меня отрада! Как на мамочку свою похож... Наш! Наш, красавец! — Да! И мы с Анри пришли поздравить бабушку Валери с днём рождения! — заворковала Сандрин, ободрённая тем, что они с матерью так удачно сошлись в своей нежной любви к младшему сыну и внуку. — Ну давай, Анри, милый, скажи: "Бабуля, поздравляю тебя!" Но Анри молчал, хмуря лобик и не проявляя никакого желания идти на поводу у матери. — Ах, Сандрин, ну будет, будет, не заставляй, — утирая слёзы умиления, заступилась за любимого внучка старуха. — Анри у нас такой стеснительный, такой скромный, но мы же знаем, как он нас любит, да, мой малыш? Правда же любишь свою бабушку? И прижала его к себе трясущейся, слабой, в морщинах и старческих пятнах, рукой. Анри напрягся, пытаясь отстраниться, а потом скуксился и заплакал, вынуждая женщин оставить его в покое. И те, ещё немного посюсюкав с ним, в конце концов отпустили. А за дверью, часто моргая, стоял его старший брат и шёпотом читал — просто так, сам себе, чтоб не расплакаться — выученное по случаю бабкиного юбилея стихотворение...

***

— Мама, можно спросить? Тьерри улучил момент, пока Анри занялся новой игрушкой, и подошёл к матери. Сандрин, утомлённая вознёй с младшим сыном, взглянула на старшего с недовольством, но в просьбе не отказала. Иногда её раздражало в нём то, насколько он правильный и послушный — и упрекнуть-то не в чем. Вот вроде бы и есть, за что любить, да не любится... Ещё и мать без конца говорит о дрянной крови. Сандрин так боялась, что однажды из-за маски пай-мальчика возьмёт да и выглянет напророченное Валери чудовище... — О чём? — вздохнула она; Огюст с утра уехал в Мелитину по делам и вернётся лишь к вечеру, Шанталь весь день на кухне — готовит праздничный ужин, а ей, бедной Сандрин, одной с двумя детьми майся! Тьерри замялся. Сандрин была терпелива — видит Мать Гестина, очень терпелива! — и потому не гнала, а ждала и даже натянуто улыбалась. — Как мне исправить... вот это... в чём я виноват? — выдал он наконец, чем сильно удивил и озадачил родительницу. — Я не хочу расстраивать бабушку и тебя. Не хочу быть... этой... дрянной кровью. Женщина долго молчала, задумчиво глядя на старшего сына, стоявшего перед ней и смотревшего то на мыски своих домашних сандалий — напряжённо и выжидающе, то на неё — с робкой надеждой в глазах. И тогда в голову Сандрин пришла неожиданная, но просто замечательная, даже гениальная мысль... — Я знаю, что ты должен сделать, сынок, — сказала она, изо всех сил стараясь хотя бы казаться любящей матерью. — Ты через год пойдёшь в школу и будешь там хорошо учиться. Так хорошо, что после школы поступишь в столичную Академию управления. Тебя там примут, даже несмотря на то, что ты мелитинец с подпорченной репутацией. И в конце концов ты однажды вернёшь нам наше доброе имя... Вот тогда, пожалуй, можно будет сказать, что ты всё исправил, что ты не дрянная кровь. Понял? — Да, мама! Хорошо! — встрепенулся Тьерри, весь буквально загоревшись, засияв от радости. И ушёл в свою комнату. А Сандрин быстро забыла о нём, потому что Анри, швырнув надоевшую игрушку, сломал её и потребовал новую...

***

2516 г. (Ещё тринадцать лет спустя)

— Могу я с тобой поговорить, мама? Сандрин, в очередной раз не удержавшая дома Анри (тот, приехав на каникулы, заскочил домой, да сразу же и уехал куда-то — очевидно, к приятелям), едва стерпела то, что Тьерри, который был ей, увы, глубоко безразличен, как назло, тут, при ней, будто больше и делать нечего. — Да... Но потом ты сразу же поедешь присмотреть за Анри. Я беспокоюсь. — Конечно, мама, — Тьерри послушно покивал головой и, совсем как давным-давно, ещё в раннем детстве, неуверенно и робко спросил: — Ты позволишь мне... жениться? На Ниде. Высказал и весь сжался, не смея поднять глаз от мысков своих лакированных ботинок. А Сандрин, сперва опешив от неожиданности, спустя несколько секунд разразилась такой яростной тирадой, какой не позволяла себе, пожалуй, никогда. — Жениться?! На домработнице?! Да ты рехнулся?! Или права была моя мать, когда говорила, что дрянная кровь когда-нибудь в тебе всё равно проснётся?! Зачем ты тогда поступал в Академию? К чему? Чтоб всё похерить? Все мои надежды на тебя? Проклятая кровь! Не посмеешь! Не позволю! Тьерри вздрогнул и невольно сделал шаг назад. Будто ему было девять лет, а не девятнадцать. Словно он что-то случайно сломал, а не окончил с отличием очередной курс в самой престижной академии планеты. — Мама... Я просто... — Что «мама»? Что «просто»? — не унималась разъярённая Сандрин, готовая впасть в истерику. — Просто всё изгадить, очень просто! Но нет уж, мой дорогой! Ты всё сделаешь правильно, понял? Ты сделаешь невозможное, ясно? Ты поступишь на госслужбу, ты войдёшь в Совет Гестины! Ты вернёшь нам наше законное место! Ты понял? Я не слышу — понял? — Д... да, мама, понял, — сбивчиво, испуганно промямлил Тьерри, отступая ещё на шаг. — Не расстраивайся. Я сделаю, я всё сделаю... Пусть и жалкие, заверения эти мгновенно успокоили Сандрин. — Надеюсь, я не ошиблась в тебе, — сказала она и тут же окликнула домработницу: — Нида! Нида вошла в гостиную, поправила прядь волос, выбившуюся из-под косынки, и замерла перед строгой работодательницей. Страха в её глазах не было, но и бунтарства тоже — она просто принимала власть Сандрин как должное. — Слушай меня! — без всяких предисловий начала та. — Меня устраивает твоя работа, мне плевать на то, что вы с моим сыном вытворяете по ночам, но не смей, слышишь меня, не смей портить ему карьеру! Поняла? — Поняла, — глухо отозвалась Нида и перевела задумчивый взгляд на Тьерри. Тот был напряжён, бледен и обречённо смотрел в пол. Он тоже всё понял с первого раза.

***

— Ну чего ты, а? Чего так расстроился, глупенький? — Нида легонько толкнула Тьерри в бок, но ответа не было; вся выдержка Тьерри сейчас держалась только на этом напряжённом, из последних сил, молчании. — Нам же вместе быть не запретили, правильно? Тьерри кивнул. Он бы очень хотел разделить оптимизм своей любимой, да не мог жить так вот... легкомысленно, одним днём. Одна и та же тяжёлая, сверлящая мысль так и крутилась у него в голове, так и сидела внутри занозой. Раз мать не позволила ему жениться на Ниде, то когда-нибудь непременно заставит быть с другой. Это же очевидно! Как не думать об этом? Как не расстраиваться? Однако Нида уже вовсю пыталась развеселить его своим безотказным способом — бегая пальцами по бокам. И Тьерри ничего не оставалось, как засмеяться вместе с ней. Может, и правда пока не думать? Кто его знает, что там будет дальше...