Похоже, но не то же

Есть дни, в которые он чувствует себя хуже, чем в другие. Ощущения никогда не исчезают полностью. В какие-то дни у него просто зудит в горле, в другие — обжигает огнём. Конечно, это не настоящий огонь, а скорее противоположная стихия. Растения — цветы, — прорастающие сквозь трещины в его лёгких, словно трава на заброшенной бетонной площадке. Он не хочет, чтобы так происходило. Никогда не хотел. Это болезнь — хворь, — которую он подхватил, когда потерял всё. Когда Хакс впервые осознаёт, что что-то не так, — уже слишком поздно. Сперва он не понимает, почему это происходит, из-за кого происходит. Кто тот человек, которого жаждет его тело и из-за которого оно угасает. Впрочем, это ложь. У него были подозрения. Теперь он просто живёт с этим, в ожидании пока болезнь убьёт его. Иногда бывает совсем невмоготу, и сегодня как раз такой день. Вино не может смыть лепестки цветов в желудок, но он всё равно пытается. Ему ненавистен горький привкус во рту. Он никогда не любил вино, но она — любила. И этот вечер посвящён ей. Теперь всё посвящено ей. — Ханахаки, — говорит генерал — статс-генерал — Прайд. Это не вопрос. Утверждение. Он знает. Недели дыхания через силу и покашливаний тайком идут прахом. Хакс устало поднимает голову и смотрит в голубые глаза напротив — голубые до неестественности. — Почему вы… — начинает он и прерывается, не в состоянии закончить. Зачем это Прайду? Ради сведений? Или заботы? Или того и другого? Статс-генерал качает головой и снова смотрит в свой стакан. Он пьёт воду. Поначалу Хакса это раздражало, но теперь эта черта характера кажется ему располагающей. Намёк на индивидуальность, скрывающуюся за холодным фасадом. — Это случилось давным-давно, — говорит Прайд. — Но как вы… — говорит Хакс и опять умолкает. — Выжил? — догадывается Прайд, его губы растягиваются в лёгкой улыбке. — Я разлюбил. Так бывает. Я знаю, что где-то там он в безопасности. — Он, — шепчет Хакс. Улыбка исчезает так же быстро, как и появилась, уступая место обычному взгляду исподлобья. — Имя я называть не собираюсь. — Попробовать стоило, — отвечает Хакс. Не так уж ему и хочется слушать истории из личной жизни своего соперника. — Естественно, — соглашается Прайд. — Это она, верно? Он знает. Боль в лёгких невыносима. — Это меня убивает, — бормочет Хакс в свой бокал. Жалкое признание, три слова прорвавшиеся изнутри только для того, чтобы умереть на его языке. — Её больше нет, и это убивает меня. — Такой исход совсем не обязателен, — говорит Прайд с пылом, разительно отличающимся от его обычных сдержанных интонаций. Хакс дёргается, так и не подняв взгляд. — Хотел бы я, чтобы это было так, — тихо произносит он и допивает вино, чтобы подавить приступ кашля. Он чувствует на себе испытующий взгляд аномально голубых глаз. — Я никогда её не любил. В смысле, любил, но не так, — добавляет Хакс. Его слова звучат неожиданно, хотя смысл их понятен. Он смотрит на своего коллегу, надеясь увидеть отвращение на его лице, но не видит. Прайд наклоняет голову. — Не любил, — произносит он почти ласково. — А теперь и не придётся. Хакс делает глубокий вдох. Итак, выжить — означает отпустить? Но в его сознании выживание и Фазма всегда были связаны воедино. Он не может представить своё существование без неё. — Вы будете меня осуждать? — спрашивает Хакс. Он не уверен нужен ли ему ответ, но Прайд тем не менее качает головой. Хакс не нуждается в одобрении Прайда. Или любого другого влиятельного человека. Или Рена. Да, оно бы доставило ему удовольствие, но он понимает, что решение принадлежит только ему. — Я скучаю по ней. — Ещё одно тихое, жалкое признание, с трудом пробившееся сквозь шипы в горле и ничего не изменившее, сорвавшись с губ. — Понимаю, — произносит Прайд. Может быть, понимает. Может, и нет. В конце концов, он оправился после своей прошедшей любви. Похоже, но не то же. Это всё, что есть у Хакса сейчас, хотя он не уверен, лучше это или хуже, чем вообще ничего.