Синдром Нагайны

Глава 20. Одно утро и один вечер До её комнаты было всего двадцать шагов через коридор, шли они дольше обычного. Он держался на ногах, но всё ещё плохо. Она подставила плечо под его руку и вела. У двери он качнулся и упёрся свободной ладонью в косяк. Она переждала вместе с ним, открыла дверь и завела его внутрь. Комната была маленькая: кровать под окном, комод, кресло и большой книжный шкаф. На комоде стояла шкатулка со шпильками и лежала щётка для волос, у изголовья высилась стопка книг с закладками из обрезков ткани. Северус никогда не был здесь прежде. Она усадила его на край постели, став снимать с него то, что осталось от сюртука. Разорванный до середины груди ворот, вырванные с тканью крючья. Погибшая вещь. Она стянула всё это с его плеч, сложила и убрала на кресло, руки на секунду задержались на сгибе: всякой вещи надо было давать ровный сгиб, даже той, которую уже не спасти. Потом принесла из мастерской таз и кувшин, согрела воду коротким движением палочки, намочила чистую ветошь. Обтёрла ему лицо, виски, шею, ключицы, размеренно и внимательно, но у руны рука пошла медленнее. Тёплое замкнутое кольцо золота лежало на шраме. Он сидел смирно и позволял ей. За всю жизнь он не позволял такого никому и сейчас не находил сил удивляться, до чего это оказалось просто. – Пейте. Он выпил воду до дна, и она забрала стакан из его пальцев. Стянула с него сапоги, уложила, укрыла до груди. Он ушёл в сон раньше, чем голова легла на подушку. Прежде чем погасить свечу, она наклонилась и провела подушечкой пальца по золотому кольцу на его шее, виток за витком, проверяя работу. Такая нить не легла бы ни у одной живой мастерицы, Паулина убрала руку и не стала думать, чья это работа на самом деле, её или той, что пряла весь свой последний год. Скорее их последнее общее творение. Она постояла над ним. В мастерской была кушетка, одеяло лежало сложенным на кресле, поверх погибшего сюртука. Она взяла одеяло. – Не уходите. Он сказал это, не открывая глаз. Она замерла с одеялом в руках. – Я в мастерской. За стеной. – Не за стеной. – Пауза тянулась долго, и она уже решила, что он уснул. – Здесь. Она погасила свечу и легла поверх покрывала, не раздеваясь, с краю. Между ними осталась ширина ладони. Ночь прошла на границе сна. Тело требовало своё, глаза закрывались, она позволяла им закрыться, и через час просыпалась сама, без причины, и первым делом клала ладонь ему на грудь. Грудь поднималась, да и сердце шло ровно. Прохладный обычный человеческий лоб был под её пальцами. Она убирала руку, обещала себе спать до утра и через час просыпалась снова. К рассвету усталость взяла верх на середине очередной проверки. Она уснула, не убрав руки, и ладонь так и осталась лежать у него на груди, над сердцем.

***

Проснулся он, по обыкновению, первым. Свет в комнате был серый, зимний, пока ещё без солнца. Он лежал не шевелясь и слушал собственное тело, потому что спросонья не понял, что в нём не так. Потом понял, что ничего не болело. Ни жара под воротником, ни тяжести в основании шеи, ни черноты по краю зрения. В его теле, лежавшем на чужой кровати, было необычно просторно. Рассвет за окном разгорался медленно. Первый низкий луч пробился между рамой и занавеской, лёг косой полосой через одеяло, далее дополз до подушки. В этой полосе висела пыль и медленно поворачивалась. Рядом спала она. Поверх покрывала, одетая со вчерашнего дня, в мятом платье, лицом к нему, на самом краю подушки. Одну руку она подложила под щёку, другую держала у него на груди, над сердцем, донеся до места: уснула на середине дозора. У губ засохла солёная дорожка, волосы выбились из остатков вчерашней причёски и падали на лицо. Он смотрел на неё долго и не шевелился, чтобы не сдвинуть руку. Луч дошёл до её щеки и лёг на неё тёплой полосой. Она поморщилась во сне, но не проснулась. Прядь волос пересекала ей лицо, от виска к углу рта. Он поднял руку и убрал эту прядь самыми кончиками пальцев, завёл за ухо. Две ночи назад, в больничном крыле, он так и не позволил себе этого движения. Она проснулась от прикосновения и улыбнулась спросонья. Открыла глаза, не пошевелившись, ладонь осталась там же. – Вы дышите, – сказала она. Со сна голос был низкий. – Дышу. – Хорошо. – Она подумала. – Продолжайте. Из него вышел короткий звук, который у другого вряд ли мог назваться смехом. Он накрыл её ладонь своей и прижал сильнее к груди, они лежали лицом к лицу в сером свете, никто никуда не спешил. Впервые за всё время их знакомства спешить было некуда. – Вы всю ночь меня караулили, – сказал он. – Я проверяла температуру. – Каждый час. – Вы считали? – Я просыпался каждый раз, когда вы клали руку. Она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху. – И молчали. – Мне было тепло, – сказал он, будто это всё объясняло. Она потянулась к нему первой или он к ней, потом это стало неважно. Поцелуй вышел долгим и медленным. Первый их поцелуй был отчаянием, второй – прощанием. Этот же никуда не рвался. Её пальцы нашли пуговицы его рубашки. Она распускала эту броню пуговицу за пуговицей, сверху вниз, не торопясь, и под тканью была кожа в белых отметинах старых шрамов, которые он ещё не показывал никому. Она провела по этим отметинам ладонью, по каждому, читая их пальцами. – Не спрашивайте, – сказал он, когда её палец задержался на длинном рубце под ключицей. – Я и не спрашиваю. – Она наклонилась и коснулась рубца губами. – Я просто знаю теперь, где они. Точные аптекарские руки изучали её этой же точностью. Он касался её сосредоточенно и медленно, взвешивая каждое прикосновение, от этого у неё потемнело в глазах. Его ладонь скользнула по её животу, ниже пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, и она, вздрогнув, выдохнула ему в губы. Он вынимал шпильки из её волос по одной. Их было много. Он складывал их на подушку, ряд за рядом, с каждой вынутой шпилькой волосы освобождались, пока не упали целиком, тяжёлой тёмной волной ему на руки. Он взял эту волну в ладони. Она закрыла глаза. Платье застёгивалось на спине на длинный ряд мелких обтяжных пуговиц. – Кто шьёт столько пуговиц, – сказал он ей в плечо. – Портнихи. – Он услышал по голосу, что она улыбается. – Чтобы у клиента было время передумать. – И сколько их? – Двадцать четыре. – Долго. – В том и смысл. – Она повернула к нему голову. – Можете считать вслух, если помогает. Он расстёгивал их одну за другой, сверху вниз, и с каждой пуговицей спина открывалась под его пальцами. На двадцать четвёртой платье разошлось до пояса и сошло с плеч, она повела руками, и скинула его на пол. Они изучали друг друга медленно, руками и губами, со всей серьёзностью двух людей за важной работой. Её губы прошли по его шее, у самого золотого кольца руны, он вздрогнул всем телом. Она провела ладонью по его животу, спускаясь всё ниже, он задержал дыхание. Пальцы обхватили его в кольцо, она медленно провела по всей длине, узнавая его на ощупь. Он застонал сквозь зубы и подался бёдрами навстречу её руке. Оба остановились разом перед финальной чертой. – Паудер? – Да. Это был весь разговор. Больше черты не осталось. Он двинулся было подняться над ней, но она удержала его, ладонью в грудь. – Лежи, – сказала она тихо. – Тебе нельзя. Я сама. – Я не стеклянный. – Ты вчера не дышал. – Она уже поднималась над ним, и волосы падали ему на грудь и лицо. – Лежи. Дай о тебе позаботиться, стеклянный. Он подчинился. Лежал и смотрел на неё снизу вверх: распущенные волосы, серый утренний свет по плечам, серьёзное, сосредоточенное, прекрасное лицо. Он поднял руки и положил ладони ей на бёдра. Она приподнялась над ним, замерла на секунду и начала опускаться. Головка коснулась её, горячая и твёрдая, и она задыхалась от того, как сильно её тело хотело принять его. Стала насаживаться медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как он входит в неё. Когда он вошёл до конца, она замерла, привыкая. Внутри неё всё сжалось вокруг его пульсирующего члена. Низкий гортанный стон вырвался из его груди. Они замерли так. Она – насаженная на него до основания, чувствуя, как он пульсирует внутри. Он – чувствуя, как её жар обволакивает его, как она сжимается вокруг. Его пальцы на её бёдрах подрагивали. Она начала двигаться сначала медленно, приподнималась и опускалась, позволяя ему входить снова и снова, каждый раз до упора, и каждый раз её тело содрогалось от того, как глубоко он заходит. Она чувствовала его внутри, скользящего по самой чувствительной точке при каждом движении. Наслаждение нарастало волнами, жар разливался от низа живота по всему телу, и она уже не могла сдерживать звуки. Тихие, рваные стоны срывались с её губ при каждом погружении. Он смотрел на неё снизу и не закрывал глаз, потому что хотел видеть. Её волосы разметались, грудь подрагивала в такт, лицо раскраснелось и стало отрешённым, сосредоточенным только на этом движении. Её тело принимало его снова и снова, обхватывало, впускало до самого глубокого места, от этой картины у него перехватывало дыхание. Он провёл ладонями по её бёдрам вверх, к талии, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей при каждом подъёме. Ритм нарастал. Она двигалась быстрее, резче, и влажный звук их соединения смешивался с их дыханием. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, каждое сокращение подводило его к краю. Но он хотел большего. Он хотел видеть её под собой. Хотел быть внутри неё и чувствовать, как она отдаётся ему полностью. Он перевернул её одним быстрым, уверенным движением. Она ахнула – он вышел из неё всего на миг, но он уже в следующую секунду нависал над ней, вжимая плечи в матрас, разводя её бёдра своими коленями. Она смотрела на него снизу вверх, с полуприкрытыми веками и желанием, не уступающем его собственному. Её грудь тяжело вздымалась, волосы разметались по подушке, на лбу выступила испарина. – Теперь я, – сказал он. И вошёл одним сильным толчком, до упора. Она вскрикнула, выгнулась под ним, её ноги тут же обхватили его бёдра, скрестились на пояснице, притягивая ближе. Он не стал медлить. Он брал её размеренно и глубоко, с каждым движением вбивая в матрас. Этот грубый животный ритм был совсем не похож на её плавные вращения. Она отдавалась ему так же безоглядно, как он только что отдавался ей. – Да, – шептала она, сбиваясь с дыхания. Её пальцы вцепились в его спину, оставляя следы от ногтей, от этой боли у него перехватывало горло. Он опустил голову и поймал губами её твёрдый сосок, втянув его в рот. Когда он провёл языком по напряжённому месту, она застонала громче, подаваясь бёдрами ему навстречу. Он чувствовал её жар, влажность, пульсацию вокруг себя всем телом. – Скажи, как хорошо, – выдохнул он ей в шею. – Скажи. – Хорошо, – выдохнула она, голос у неё был сорванный, пьяный от наслаждения. – Глубже. Он подчинился, войдя в неё под новым углом, закинув её ногу себе на плечо, и она вскрикнула, выгнувшись дугой. Теперь он доставал до самого дна, до того потаённого места, которое заставляло её дрожать крупной дрожью. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, каждое сокращение подводило его к краю, но он держался. Он хотел, чтобы она кончила первой, хотел видеть её лицо в этот момент. Он просунул руку между их телами и снова нашёл её пульсирующий клитор. Она всхлипнула и дёрнулась, он начал поглаживать его в такт своим толчкам. Глубокий удар внутрь и круговое движение пальцами снаружи. Ещё удар. Ещё круг. Её дыхание превратилось в сплошной стон, она замотала головой по подушке, и наконец взорвалась с криком, содрогаясь всем телом, сжимая его так сильно, что он едва не кончил следом. Он дал ей секунду, а потом отпустил себя. Вжался в неё, вошёл до предела и излился глубоко, с низким горловым стоном. Северус рухнул рядом, тяжело дыша, притянув её к себе. Они лежали ещё не в силах разомкнуть объятия. Её голова покоилась на его груди. Его пальцы лениво рисовали круги на её спине. Он перебирал её волосы, прядь за прядью. Она нашла его руку, поднесла к губам, поцеловав костяшки. Он в ответ взял её руку и поднёс к губам исколотые подушечки пальцев, одну за другой, все пять, не пропустив ни одной. – Тебе не больно? – спросила она ему в ключицу. – Нет, – сказал он. И, помолчав: – Впервые нет. Она подняла голову, посмотрела на него и снова опустила. Солнце поднялось выше, луч ушёл с подушки на стену, комната из серой сделалась светлой.

***

Сова пришла после полудня. Они пили чай в её комнате, пока эльфы убирали мастерскую. Она настояла на завтраке, он настоял, что способен сидеть за столом сам, оба следили друг за другом поверх чашек с одинаковой бдительностью, когда в окно ударили клювом. Большая серая казённая птица с кольцом на лапе. Паулина открыла раму, сова уронила на стол плотный конверт, не взяла угощения и снялась сразу, по-министерски. Печать на конверте была министерская. Паулина вскрыла её стоя. Внутри лежал один плотный серый лист. «Мастерице П. Паудер, Хогвартс. Отделом обеспечения магического правопорядка назначено слушание по вопросу о деятельности швейной мастерской (Дин-стрит, Лондон) в период 1997–1998 гг. Вам надлежит явиться лично, через два дня от даты сего, к десяти часам утра, кабинет 4-Б. Явка обязательна. При себе иметь документы, перечисленные в предписании». Внизу штампом стояла подпись: «Дж. Долиш, ст. следователь». Она прочла дважды. Бумага в руках не дрожала, но он видел, чего ей стоила эта неподвижность. Потом она молча протянула лист ему. Он прочёл один раз и положил на стол. – Два дня, – сказала она. – Вы не поедете одна. – Это не… – Это не обсуждается. – Он сказал это без нажима, но окончательно. – Я буду там. Паулина взяла письмо со стола и перевернула его текстом вниз, уголок к уголку. – Завтра, – сказала она. – Всё это будет завтра. Сегодня я хочу один вечер, в котором этого письма нет. Один вечер вы мне должны за все мои воротники. Подарите? – Подарю.

***

Вечером она достала граммофон. Он стоял в углу под чехлом, который она сшила сама. Пластинок к нему не полагалось. Она тронула трубу палочкой, внутри провернулось и зашуршало, набирая ход. – Уговор, – сказала она. – Никакой волшебной музыки. Я, вообще-то, магловская портная, что бы там ни решило ваше Министерство. Песня будет магловская. – Не смею возражать, портная. Из трубы пошёл тёплый треск, из треска фортепиано, редкие тягучие аккорды, а следом низкий женский голос. Эту песню она слышала сто раз на Дин-стрит, из хозяйского проигрывателя, между заказами.

***

«Я потерял себя сырой и зябкой ночью,

Вручив себя туманному сиянью,

Застыл под сенью странного восторга,

Под зарослью сирени.

Я сотворил вино из цвета сирени,

В его рецепт я сердце заложил.

Оно дарует мне желанные виденья

И позволяет быть таким, каким я жажду быть.

Когда же мыслей больше, чем мне нужно,

Когда творю я то, чего не следовало делать,

Я пью куда безудержней, чем стоит,

Ведь это возвращает мне тебя.

Сиреневое вино – хмельное, сладкое, как страсть моя,

Сиреневое вино – зыбь неуверенности той же, что в любви.

Вглядись: мой взор уже не различает четко,

Неужто тень её скользит ко мне сейчас?

Сиреневое вино – где страсть моя, где этот дурман сладкий?

Сиреневое вино – я полон сил, но где же ты, любовь?

Взгляни, всё подёрнулось туманной пеленой,

То не она ли, или разум мой мутится, дорогая?

Сиреневое вино, я чувствую – к любви готов.

Ощути, как сердце распахнулось для любви.»

@Nina Simone – Lilac Wine

***

Он сидел у стола и слушал, сложив руки. Она подошла к нему и протянула руку ладонью вверх. Он посмотрел на её руку. Потом на неё. – Я не танцую. – Я знаю. – Я не танцевал ни разу в жизни. – Тем более. – Рука осталась протянутой. – Начинать надо с кем-то, кто тоже не умеет. Он поджал губы. Потом расцепил руки и вложил свою в её, и встал. Танцем это назвать было нельзя. Он держал её, одна ладонь на лопатке, вторая приняла её руку, они медленно двигались между кроватью и комодом, шаг вправо, шаг влево. Свечи горели вполсилы, пока они покачивались щека к щеке. Тёмные фортепианные аккорды падали редкими каплями, под эту музыку легко можно было забыть про кабинет 4-Б и сроки. – Вы наступаете мне на ногу, – сказала она в его шею, у самой руны. – Я предупреждал. – Продолжайте. У вас выходит лучше, чем вы думаете. – Это неправда. – Неправда, – согласилась она, он услышал, как она улыбается, и прижал её крепче. Тёплую тяжёлую ладонь она чувствовала на лопатке. Ровное её дыхание он чувствовал у своего горла. Они покачивались, зима стояла за окном, письмо лежало в мастерской на столе текстом вниз. Песня кончилась, но из трубы ещё шёл тёплый пустой треск, без музыки, они не разжали рук и продолжали медленно двигаться из стороны в сторону. Уговор был на вечер, а вечер ещё не кончился. Письмо ждало утра. Мелодия стала играть сначала.