Солнца луч после дождя

В Дурмстранге всё было серьёзно. Поблажек не давали никому и ни в одной из представленных дисциплин, и за каждую поблажку, случись кому её выпросить, пришлось бы расплачиваться вдвойне. Каждый, кто поступал туда, знал: те, кто упорно трудятся, получают куда больше, и это «больше» измерялось не только баллами, а правом стоять с прямой спиной. Виктор Крам старался быть лучшим, действительно старался, до ломоты в плечах и сухости в глазах от долгого чтения при свечах. Он поднимался раньше всех, когда каменные стены ещё дышали ночным холодом, занимался дольше и методично отсекал отвлекающие факторы, на разговоры в коридорах, смех за спиной, приглашения скоротать вечер. Его успеваемость порой бывала нестабильной, и это злило его куда сильнее, чем он кому-либо показывал. Тогда на помощь пришёл спорт, квиддич молча, без лишних слов, просто занял пустующее место внутри. Квиддич стал отдушиной, тем, чем хотелось заниматься, чем хотелось жить. Тем более получалось у него это неплохо, что давало право быть одним из лучших. Быть лучшим в Дурмстранге означало быть опытным магом, иметь хорошую подготовку и ни в чём не сомневаться. Быть лучшим означало иметь лучшие комнаты, лучшие места для занятий и, что куда более весомо, быть абсолютно почитаемым среди других: без оговорок, без насмешек за спиной. Быть лучшим для Виктора Крама значило быть примером, тем, на кого можно положиться в трудную минуту. А быть лучшим на подготовленном поле для квиддича значило быть быстрее, ловчее, смелее, безрассуднее. Весь пыл, вся усталость, что так долго скапливались за часы, проведённые над пергаментами, быстро рассеивались в свисте ветра в ушах, в азартном ощущении погони, в радостных криках победы: чужих и собственных, сливавшихся в единый гул где-то на грани сознания. Тренеры говорили, что он талант, иногда бросали это слово, как кость, коротко и весомо. Сам Виктор Крам хотел, чтобы о нём говорили как о трудолюбивом спортсмене. Талант — ничто без упорной и долгой подготовки, без тренировок в любую погоду, без дружеских матчей до седьмого пота, без метлы, ставшей продолжением руки. Впрочем, восемнадцатилетний Виктор получал достаточно признания: заключённый контракт с национальной сборной дал отличный старт, разом оправдав годы вложенных усилий. Волшебники и ведьмы чествовали его по всему миру, и это чувство разливалось приятным теплом в груди: глубоко, сдержанно, почти без внешних проявлений, но оттого не менее ощутимо. Получать внимание поклонников, вернее, поклонниц, всё же было приятно, но весьма утомительно для человека, который предпочитал больше делать, чем говорить. Это и впрямь было весьма утомительно, разговаривать на незнакомом языке, кивать и отвечать на заготовленные вопросы заранее придуманными ответами, чувствуя, как тяжелеет затылок от необходимости держать лицо. Поэтому Виктор Крам предпочитал не давать интервью и проводить дни в уединении комнаты, на плацу и гуляя по лесу. Благо лесами Дурмстранг не был обделён и высокие, тёмные, молчаливые, они принимали его без условий. Просвет в студенческих буднях на седьмом курсе случился, когда в ночь Хеллоуина Кубок Огня выплюнул именно его имя. Бумажка, подписанная его именем, упала в руки директора Каркарова с необычайной лёгкостью, мягко лизнув бледную кожу голубым всполохом. В тот миг в груди что-то сжалось, это не было похоже на страх, ни на радость, а предвкушение настоящего дела. — Чемпионом Дурмстранга станет Виктор Крам! — вскинул руки директор, в одной руке сжимая плетёный посох, символ его должности. Его баритон с хрипотцой пронёсся эхом по залу, чтобы в мгновение утонуть в криках и возгласах студентов трёх школ. Виктор чувствовал, как товарищи хлопали его по плечам тяжело, по-мужски, почти сбивая с шага. Он поднимался и широким шагом шёл в направлении трёх директоров, ощущая спиной направленные со всех сторон взгляды. Он встал рядом, убедившись, что плечи его гордо расправлены, а мантия сидит так, как задумывалось. Следующей стала Флёр Делакур, Виктор лишь сдержанно поаплодировал, когда блондинка присоединилась к нему. Брюнет лишь мельком отметил, как величаво она несёт себя сквозь гул чужого восхищения. Впрочем, это было абсолютно понятно, девушка была не дурна собой и видимо, привыкла быть объектом всеобщего восхищения. «Наверное, она отличница» – подумал про себя Виктор, уловив тонкий запах морского бриза, ударившего ему в нос, когда девушка встала рядом с ним. Они стояли достаточно долго, чтобы начать обращать внимание на остальных. Все студенты трёх разных школ с интересом рассматривали их. А он пристально смотрел на них в ответ, спокойно, без вызова, но цепко. Брюнет анализировал взглядом шармбатонок, то, как они перешёптывались, опуская глаза; девушек, что приехали с ним, те шептались громче, наклоняясь друг к другу и перебрасываясь фразами, язык которых он хотя бы мог понимать. Отголоски знакомых слов терялись в гомоне других шепотков. Он даже мог представить, какими именно словами и эпитетами они его называют. В коридорах девчонки тоже шептались, приходили на матчи, и хорошо хоть не отводили в сторону ради признаний иногда такое бывало, но не настолько сильно, чтобы испортить ему настроение. Всё же в глубине души он прекрасно понимал что девушки существа нежные, пусть они и носили брюки, а некоторые лидировали во многих спаррингах, когда до них доходило дело, и это вызывало у него молчаливое уважение. В Хогвартсе девушки были интересные: он никогда до этого не встречал англичанок близко. Да, бывало, на турнирах они что-то кричали с трибун, но всё это сливалось в какофонию звуков, в которой не разобрать ни лиц, ни интонаций. Они абсолютно не выглядели такими, какими он их представлял, а представлял он их чопорными, тихими, закрытыми. Такие, впрочем, казалось, занимали участок Шармбатона. Эти же были другими: они улыбались шире, щебетали, шушукались, осматривая тех, кто будет жить с ними под одной крышей. Виктор скользил взглядом по лицам, от одного к другому, пока не остановился на юношах принимающей школы. Ему, как и всем присутствующим, тоже было интересно взглянуть на избранного волшебника, история которого разлетелась по всему магическому миру. Он взглянул на Гарри Поттера с интересом, тому было лет шестнадцать на вид, но он не выделялся абсолютно ничем, кроме зияющего на лбу шрама, скрытого за небрежной и даже растрепанной чёлкой. Возле него сидели двое: обычная девушка с внимательным взглядом и рыжий парень, что-то горячо шептавший Поттеру на ухо. Крама отвлёк возглас, резко ударивший по ушам и заставивший развернуться обратно к Чаше. Возглас директора Каркарова всё ещё эхом метался под сводами, когда шум начал стихать, оседая, как пыль после бури. Виктор продолжал стоять, всё так же прямо, всё так же нечитаемо, но уголки губ чуть дрогнули в скупом, почти незаметном удовлетворении. Первый шаг сделан. Тишину вновь разорвал треск. Кубок Огня полыхнул, выбросив из синего пламени второй клочок. Бумажка закружилась в воздухе, медленно лавируя в воздухе, пока не легла в вытянутую ладонь Дамблдора. Виктор машинально отметил, как директор Хогвартса поймал ее, как-то по-стариковски мягко, но на удивление твёрдо. Руки его не дрожали, хотя обычно, это было свойственно старикам. — Чемпионом от Хогвартса становится Седрик Диггори! — провозгласил Дамблдор, и его очки блеснули в свете свечей.   Зал взорвался во второй раз, теперь уже громче. Студенты в жёлтых шарфах повскакивали с мест, крича, свистя, топоча ногами так, что, казалось, дрожал каменный пол. Виктор медленно перевёл взгляд на парня, поднимающегося со скамьи Хаффлпаффа. Высокий, плечистый, с открытым и приятным лицом. Такие лица обычно нравятся толпе. Диггори шагал к ним легко, почти невесомо, и в каждом его движении сквозила та особенная уверенность, которую даёт не столько закалка, сколько врождённое чувство, что мир к тебе расположен. Парень обладал бешеной харизмой, поэтому, все четыре факультета радостно аплодировали.   Виктор сдержанно похлопал пара весомых хлопков, не больше и не меньше. Ровно столько, сколько требовали приличия, ровно столько, чтобы обозначить: он признаёт соперника и надеется на честную и интересную игру, но не более. Диггори встал рядом, кивнул им с Флёр, и Виктор коротко ответил тем же, успев поймать себя на мысли, что парень выглядит слишком спокойно для того, чьё имя только что вылетело из Кубка.   Теперь оставалось ждать третьего речи директора принимающей школы. Соперники, или, игроки были определены. Поэтому Виктор позволил себе немного расслабить плечи. Он уже был готов отточенно улыбаться в камеру, кивать на заданные вопросы и вспоминать все английские слова которые он знал. Ударить в грязь лицом он себе позволить не мог, не позволяло воспитание.   Но пламя на этот раз повело себя странно. Оно дёрнулось, словно захлебнувшись, потемнело на миг до густого, почти чёрного, и выплюнуло четвёртый клочок, так резко, с хлёстким звуком, будто выплюнуло что-то, что застряло в глотке. Дамблдор поймал бумажку, и в зале повисла такая плотная, звенящая тишина, что Виктор услышал, как потрескивают свечи в канделябрах.   Директор развернул пергамент. Медленно. Слишком медленно.   — Гарри Поттер.   Брови Виктора сдвинулись сами собой тяжело, хмуро. Он не заметил, как губы его искривились, сжавшись в тонкую, жёсткую линию, а ноздри чуть раздулись на резком вдохе. Всё внутри словно ощетинилось. Четвёртый. Четвёртый участник. Такого не бывает. Не должно быть. Турнир трёх волшебников это три чемпиона, три школы, три имени. Это правило вбито в саму суть состязания, как незыблемый закон, не подлежащий обсуждению. А теперь этот закон кто-то перечеркнул, Виктор обернулся на Каркарова. Лицо мужчины, жилистое и обычно бледное покраснело, тот обернулся на директора Хогварста делая несколько размашистых шагов в сторону старика. Его взгляд сместился на Гарри Поттера. Это замешательство, эта мальчишеская улыбка, неуверенное выражение лица. Он стоял посреди зала не зная, стоит ли ему выйти или остаться. Виктор смотрел на него и не видел в нём соперника, скорее это было нарушением порядка. В Дурмстранге за такое отвечали головой, и никакой шрам на лбу не служил оправданием.   Виктор не кричал, не вскидывал рук, не требовал объяснений – это было не в его характере. Но когда Поттер проходил мимо, он проводил его долгим, неподвижным взглядом, в котором читалось куда больше, чем в любом выкрике из зала. Виктор Крам не понимал как студент не подходящий под условия турнира смог получить это место. Директора объявили о небольшом перерыве. Гарри Поттера почти за шкирку вытащили из зала. Каркаров ругался, мадам Максим тоже возмущённо лепетала, когда как Дамблдор тащил избранного из большого зала.   Как только директора вышли, Виктор Крам обернулся к другим участникам, чтобы оценить их реакцию. Шармбаттонка стояла бледная как будто увидела дракона. Ее взгляд был устремлён на двери, где скрылись директора. Шум в зале перерос в гам, кто-то  кричал, кто-то обсуждал произошедшее.   — Должно… должно быть, Кубок за столько лет просто… просто повредился, — прошептала Флёр, оглядываясь на них, словно искала подтверждения. Её голос, вероятно в обычной жизни мелодичный и уверенный, сейчас звучал почти по-детски, с той особенной интонацией, когда человеку хочется, чтобы его успокоили.   Седрик обернулся на неё, удивлённо раскрыв глаза, видимо, не ожидал, что девушка из Шармбатона заговорит первой. Его идеальная линия губ чуть искривилась, и он качнул головой, явно подбирая слова.   — Директора всё решат, леди. Успокойтесь, — парировал Седрик, но в голосе его не было ни твёрдости, ни настоящей уверенности. Просто вежливая фраза, которую полагается говорить в таких случаях.   Виктор не поверил ни единому слову.   — Надеюсь, они решат правильно, — мрачно поправил он, не глядя ни на Седрика, ни на Флёр. Слова вышли тяжелее, чем он хотел, но смягчать их он не собирался.   Он заинтересованно взглянул на место, где минутой ранее сидел Гарри Поттер. Там, с обеспокоенными лицами, остались его друзья. К ним уже тянулись со всех сторон. Студенты Хогвартса, да и пара любопытных шармбаттонок, желая узнать новости из первых уст. Виктор не знал их имён, но выделил сразу обоих. Рыжий сутулый парень, с длинным носом и россыпью веснушек, которые даже в полумраке зала проступали на коже, что-то возбуждённо говорил окружившим его студентам. Жестикулировал он резко, рвано, рукава мантии болтались, обнажая далеко не самые чистые манжеты. Неопрятный. Виктор скользнул по нему взглядом и ощутил лёгкое, почти брезгливое пренебрежение, так смотрят на тех, кто много шумит, но вряд ли способен на что-то по-настоящему стоящее. Рыжий выглядел слабым, нервным и, пожалуй, глупым  из тех, кто вечно суетится, но ничего не доводит до конца. Виктор перевёл взгляд на спутницу Поттера и задержался на ней дольше, чем ожидал от себя сам.   Девушка сидела прямо, не ёрзала, не шепталась. Каштановые волосы, густые и чуть растрёпанные, обрамляли лицо, которое он не назвал бы красивым или во всяком случае, не в том смысле, какой вкладывали в это слово, глядя на Флёр. Но что-то в ней цепляло. Она не суетилась, не ловила на себе чужие взгляды и не пыталась привлечь внимание. Вместо этого она внимательно, почти требовательно слушала говоривших, чуть сдвинув брови к переносице, и в глазах её читалась такая сосредоточенная серьёзность, что Виктор невольно задержал на ней взгляд. Интересная. Не красавица, не умница, а именно интересная, так смотрят на загадку, которую хочется разгадать не сразу, а постепенно.   Кто-то из студентов что-то спросил у неё, она повернула голову, ответила коротко, и вновь замерла, словно всё происходящее касалось её лично. Виктор вдруг подумал, что эта девушка, в отличие от рыжего, не выглядит ни слабой, ни растерянной. Она выглядела так, будто уже просчитывала что-то в уме, и это вызвало в нём слабый, ещё не осознанный интерес, пока всего лишь тень мысли, которую он не стал додумывать. Просто отметил и отвёл взгляд обратно к дверям, за которыми скрылся четвёртый чемпион.   Виктор не был согласен с объявленным позже решением. Гарри Поттер был засчитан как четвёртый участник турнира. Он был против, даже, кажется, студенты Хогвартса, которые так поддерживали Седрика были не согласны с этим решением. Виктор знал, что эти чувства необходимо в себе подавить. Это было неспортивно, что-ли. Казалось, директора тоже были не в восторге, все кроме Дамблдора. Как глава принимающей школы он был ответственен за мероприятие. И с его мнением, которое не решались оспаривать даже в министерстве, поделать ничего не могли.