Чёрная Баккара

Десять лет — срок достаточный, чтобы затянулись самые глубокие раны. Не исчезли, нет, — рубцы остались, и Рафаэль знал их все наперечёт, но всë же они наконец-то перестали кровоточить. Превратились в часть ландшафта. В то, с чем живут, а не от чего страдают дни и ночи напролёт. Психолог, рекомендованный когда-то Гаспартом, оказался не просто хорошим специалистом — она оказалась спасительницей. Сухощавая мадам с седым пучком (судя по всему, от рассказов пациентов, как Эскофье понимал по себе. Да и лично он успел приложить к этому руку), которая никогда не улыбалась просто так, но всегда говорила именно то, что нужно было услышать. Успокоительные зелья — лёгкие, травяные, без побочных эффектов — сделали своё дело: сердце перестало сбоить, пульс выровнялся, и то самое предательское головокружение, из-за которого он однажды чуть не выронил сына, больше не возвращалось. Спустя десять лет Рафаэль выглядел почти как в двадцать три. Даже лучше, пожалуй: в двадцать три он был бледным, вечно встревоженным юношей с грузом фамильных травм за плечами. Теперь, в пятьдесят с хвостиком, он казался моложе, чем в тридцать. Вампирские гены прадеда наконец-то проявили себя в полной мере — не клыками, не жаждой крови, а этой особой, хищной, почти пугающей и слишком настойчивой, сука, живучестью. Кожа гладкая, без морщин; волосы — всё те же золотистые, густые, без единого седого волоска; осанка прямая, как у выпускника военной академии. Движения вернули себе прежнюю, юношескую лёгкость, а взгляд — тот самый лазурный, с зеленоватым отливом — снова сиял живым, искренним любопытством к миру. Юмор тоже вернулся. Не тот, вымученный, которым он когда-то пытался развлечь умирающую жену, а настоящий — лёгкий, самоироничный, с фирменной семейной перчинкой. Он снова мог шутить над собой, над Эспоми, над Гаспартом, над бюрократией магической Франции и над британской кухней — последнее, впрочем, было скорее профессиональным спортом и чертой французской крови, чем юмором. Лоренцо рос. И рос, надо сказать, на удивление спокойным и уравновешенным ребёнком — несмотря на всё, что происходило в его семье. Особенно те самые моменты с дедом. От матери мальчику достались карие глаза и рыжеватый отлив волос, как бы ни танцевал Эспоми с бубном, умоляя все высшие силы, в которые он, лицемер, мать его, даже не верил, всë-таки сжалиться над его призрачным нутром и дать мальчику именно светлые волосы. Или же хотя бы малиновые, как у него. Но генетика, увы, послала Эспоми далеко и надолго, потому что с годами у мальчика так и не появилось ничего из черт внешности детушки. Хотя тот яро пытался восклицать, что «Вот подбородок же у него точно мой! И нос!». Но генетика продолжала слать его в далëкое эротическое путешествие на кабриолете телесного цвета. От отца мальчику достался аналитический ум и талант к языкам — к тринадцати годам он уже бегло говорил на французском и латыни, а на английском изъяснялся с тем самым лёгким, едва уловимым акцентом, который делал его похожим на маленького аристократа из старого кино. От прадеда-призрака, к счастью или к сожалению, мальчик унаследовал характер. И, разумеется, от Гаспарта — любовь к хорошему вину и чаю. Теоретическая пока что. Но крёстный уверял, что к семнадцати годам мальчик будет разбираться в бордо лучше, чем иные сомелье. Кстати, о прадеде. Эспоми за эти десять лет окончательно освоил роль «главного дедушки». Нет, он не стал милым, не стал уютным, не перестал отпускать язвительные комментарии и угрожать незваным гостям экскрементами на пороге, — но в его отношении к Лоренцо появилось то, чего Рафаэль никогда раньше не замечал за своим предком. Нежность. Тщательно скрываемая за слоем сарказма, присыпанная латинскими ругательствами и рассказами о Наполеоне, — но всё же нежность. Проблема заключалась в том, что Эспоми имел привычку спиздить внука. Не в плохом смысле — он не крал ребёнка, не уносил его в загробный мир, не пытался обратить в вампира или ещё какую-нибудь нежить. Он просто возникал — беззвучно, как он умел, — и уводил Лоренцо куда-нибудь в восточное крыло, где часами рассказывал ему о чём-то, чего определённо не было в школьной программе. Истории рода, услышанные от старых портретов. Анекдоты о французском дворе, которые нельзя было повторять при дамах. Тактические схемы дуэлей, разработанные лично Эспоми ещё в восемнадцатом веке. Латынь — настоящую, неакадемическую, с теми самыми нецензурными оборотами, от которых у Рафаэля дёргался глаз. — Где мой сын? Вопрос прозвучал в пустой гостиной и повис в воздухе, точно забытое кем-то заклинание. Рафаэль стоял на пороге, уперев руки в бока, и медленно обводил взглядом комнату. Пустое кресло у камина — то самое, «самое уютное», которое когда-то занимала Барбара, а теперь, десять лет спустя, оно хранило лишь отпечаток невидимого тела да пару забытых Лоренцо перчаток. Раскрытая книга на подлокотнике — «История магии» (разумеется, учебник, одобренный Эспоми) на латыни, заложенная пожелтевшим пергаментом. Тишина. Подозрительная, красноречивая, звонкая тишина, которая в этом доме никогда не предвещала ничего хорошего. Рафаэль прикрыл глаза, досчитал в уме до трёх и задал второй вопрос — на этот раз громче, с той особой, хорошо поставленной интонацией, которая была слышна даже в восточном крыле: — Эспоми! Тишина в ответ была почти оскорбительной. — Прадед, я знаю, что ты меня слышишь. У тебя абсолютный слух на любые упоминания твоего имени, ты сам этим хвастался. Если мой сын через десять минут не вернётся в гостиную с полным отчётом о том, чему ты его сегодня учил, я лично явлюсь в восточное крыло и... Договорить он не успел. В коридоре послышались шаги — лёгкие, быстрые, детские, — и через несколько секунд на пороге возник Лоренцо собственной персоной. Выглядел он так, словно только что вернулся с увлекательной экскурсии: карие глаза сияли тем самым, особым, слегка заговорщицким блеском, который Рафаэль уже научился распознавать как сигнал тревоги. Рыжеватые волосы были слегка растрёпаны — то ли от сквозняка, то ли оттого, что призрак, рассказывая очередную историю, имел привычку бурно жестикулировать и невидимый ветер гулял по комнате. На губах мальчика играла та самая полуулыбка, которая сводила с ума всех обитателей поместья, как бы они ни пытались этого скрывать. — Привет, пап, — произнёс Лоренцо, усаживаясь в кресло с тем невозмутимым видом, с каким наследный принц занимает своё законное место за обеденным столом. — Ты меня искал? — Я тебя всегда ищу, — ответил Рафаэль, и это была чистая правда, хоть и прозвучала она чуть более драматично, чем он рассчитывал. — Ты был с прадедом? — У дедушки, — поправил мальчик и, заметив, как у отца чуть заметно дрогнула бровь, пояснил: — Он сказал, что «дедушка» звучит моложе. И я должен обращаться к нему именно так, потому что «прадедушка» — это для музейных экспонатов, а он, цитирую, «ещё хоть куда». — Разумеется, он так сказал. — Рафаэль медленно опустился в кресло напротив сына и приготовился слушать. — И чему же дедушка учил тебя сегодня? Лоренцо на мгновение задумался. Забавно: он всегда делал эту паузу перед ответом — не потому, что пытался что-то скрыть, а потому, что ему было важно сформулировать мысль точно. В этом он пошёл в отца. Как и во многом другом. — Ну, — начал он, и в его голосе зазвучала та самая, почти лекторская интонация, которую он невольно перенял у прадеда, — сначала он рассказывал о дуэльном кодексе восемнадцатого века. Очень подробно. С иллюстрациями на стене. — Надеюсь, не на гобелене с родословным древом? — На нём, — подтвердил Лоренцо с лёгким, почти неуловимым сожалением. — Но он сказал, что это «педагогический материал», а не вандализм. Потом мы разбирали тактику защиты против трёх противников одновременно — он показывал на мне. Потом он сказал, что я уже достаточно взрослый, чтобы знать правду о Наполеоне. Рафаэль, который в этот момент как раз потянулся за чашкой с остывшим чаем, замер на полпути. — О Наполеоне, — повторил он осторожно. — И какую именно правду? — Он сказал, что это секретная информация, и если я расскажу тебе, он будет это отрицать. — Замечательно, — протянул Рафаэль, уже в уме считая не просто от одного до трёх, а отсчитывая капельки успокоительного, которые ему понадобятся, чтобы не убить Эспоми повторно, — Просто замечательно. Что-нибудь ещё? — медленно спросил он, хотя в уме уже репетировал гневную тираду в сторону прадеда, которая даже приблизительно не была связана с хоть какими-то цензурными словами. Лоренцо кивнул с тем серьёзным, сосредоточенным видом, который был у него всегда, когда он переходил к главному: — Неприличные слова на латыни. В гостиной повисла пауза. Камин тихо потрескивал, за окном шуршал осенний дождь, и где-то в восточном крыле — Рафаэль готов был поклясться в этом — призрак тихо, ехидно хихикал, наслаждаясь моментом. — Неприличные слова на латыни, — повторил Рафаэль, и в его голосе уже не было ни гнева, ни возмущения — только тихая, обречённая усталость человека, который уже десять лет живёт под одной крышей с Эспоми и давно перестал чему-либо удивляться. — Ясно. И много ты запомнил? — Эскофье спросил это с той самой интонацией, в которой теплилась последняя надежда на то, что его сынок всë-таки не смог запомнить хотя бы самое.. Неуместное для своего возраста. Мальчик посмотрел на него своими глазками — и на его лице отразилось то самое выражение, которое Рафаэль уже научился распознавать как прелюдию к чему-то совершенно неожиданному. — Достаточно, — произнёс он сдержанно, и в его голосе прозвучала та особая, чуть церемонная интонация, которую он перенял не то от прадеда, не то от крёстного Гаспарта, — чтобы сдать экзамен. Устный. С дополнительными вопросами. И, вероятно, с практической частью. Рафаэль медленно выдохнул. Очень медленно. Так медленно, как только мог.

«Одна капелька.. Две капельки.. Эспоми, мать твою за хуй!»

Он подумал о том, что его сыну тринадцать лет. Он подумал о том, что латынь — это, в конце концов, благородный язык, основа европейской культуры, наследие Цицерона и Горация, а не только набор ругательств. Он подумал о том, что Барбара, услышь она этот разговор, сперва рассмеялась бы своим серебряным смехом, а потом мягко, но непреклонно сказала бы: «Рафаэль, милый, в твоём роду это семейная черта. Вспомни, кто учил тебя стихам Горация». А ещё он подумал о том, что Эспоми — всё-таки четырёхсотлетний призрак, вампир, свидетель падения империй и соблазнитель императоров, — наверняка знает о воспитании детей больше, чем можно вычитать в любых книгах по педагогике. Пусть и выражает это знание весьма своеобразно. Но, сука, как же он его заебал. — Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало то самое, особенное спокойствие, которое приходит только после долгих лет практики принятия неизбежного. — Ладно. Но у меня к тебе одна просьба. — Какая, пап? — Когда будешь сдавать этот экзамен — устный, с дополнительными вопросами и практической частью, — убедись, что Гаспарта нет поблизости. Потому что если он услышит, чему тебя научил прадед, у нас тут будет не дуэль, а полноценная война. С жертвами. С разрушениями. С привлечением Министерства магии и всего аврората. Лоренцо кивнул — серьёзно, обстоятельно, как и подобало наследнику древнего рода. — Я учту, — сказал он. — Но, пап... Гаспарт всё равно узнает. От него ничего нельзя скрыть. У него на меня... как это называется... профессиональное чутьё крёстного. Он говорит, что может учуять неприятности за милю. А дедушку – за две. Блондин тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Где-то в восточном крыле Эспоми торжествующе хмыкнул. Лоренцо, поняв, что разговор окончен и наказания не последует, взял с подлокотника свою книгу и снова углубился в чтение — на латыни, разумеется. А Эскофье подумал о том, что да — Гаспарт обязательно узнает. Как всегда. И будет кричать на призрака, по сути, делая за Рафаэля его работу, как разгневанного отца, но с бóльшим удовольствием и без пересчёта капель успокоительного. И призрак будет угрожать ему дерьмом на пороге. И Лоренцо будет сидеть между ними с невозмутимым видом и наблюдать за этой перепалкой, как зритель в ложе театра. И это — вот это всё, этот хаос, этот бедлам, этот бесконечный, изматывающий, абсурдный, прекрасный балаган — и было его семьёй. Гаспарт же вскоре, всего лишь неделю спустя, как и пророчил Лоренцо, узнав об этих «уроках», пришёл в ярость. Не в настоящую — настоящая ярость была ему несвойственна, он был слишком ленив для такого сильного чувства, — но в ту особую, театральную ярость, которую он обычно приберегал для Эспоми. — Ты! — вскричал он, врываясь в восточное крыло, где призрак как раз заканчивал очередную лекцию. — Ты, старый развратный сгусток эфира! Ты чему учишь моего крестника?! — Латыни, — спокойно ответил Эспоми, развалившись в воздухе с видом человека, которому нечего скрывать. — Это древний, благородный язык. Основа европейской культуры. Ты бы тоже мог поучиться, глядишь, перестал бы быть таким невеждой. — Ты учишь его ругательствам! — оскалился Гаспарт. — Ругательства — важнейшая часть любого языка. Как вообще можно выразить сильные эмоции без крепкого словца? Вот представь: ты зол. Очень зол. Что ты говоришь? — Я говорю: «Э́споми, чтоб тебя». — Слабо. А теперь представь, что ты можешь сказать это на латыни. Звучит куда весомее, не находишь? Гаспарт не находил. Он отвешивал призраку подзатыльник — ритуальный, не приносящий физического вреда, но глубоко оскорбительный для четырёхсотлетнего аристократа. Эспоми возмущался, грозил «санкциями» (стандартный набор: экскременты на пороге, жалоба портрету Маргариты и проклятие до седьмого колена), но на следующий день всё повторялось снова. Лоренцо, который обожал обоих, наблюдал за этими перепалками с тихим, удовлетворённым видом ребёнка, чья семья — возможно, самая безумная семья во всей Франции — была в полном порядке. Рафаэль тем временем вернулся к работе. Не к той, изнурительной, на износ, которой он занимался когда-то в первые годы после смерти Барбары, — нет, теперь он знал меру. Знал, когда нужно остановиться. Знал, что никакая работа не стоит пропущенного вечера с сыном, никакая консультация не важнее, чем час у камина с гитарой в руках и Лоренцо, сидящим напротив и внимательно, чуть склонив голову набок, слушающим его игру. Он много читал. Снова начал писать — статьи по психологии, заметки, эссе, стихи. Восстановил связи с коллегами из Франции и Британии. И однажды, просматривая очередной номер «Трансфигурации сегодня», наткнулся на объявление: Хогвартсу требовался школьный психолог. Должность новая, экспериментальная, введённая личным распоряжением Дамблдора. Рафаэль долго смотрел на это объявление. Потом отложил журнал. Потом снова взял. Перечитал трижды. — Лоренцо, — позвал он, и сын, оторвавшись от книги (что-то по истории магии, на французском), подошёл к нему. — Что ты думаешь о переезде в Британию? Мальчик на мгновение задумался — совсем как мать когда-то, с таким же взглядом, — и ответил: — Там хороший чай? — Ужасный, если честно, — усмехнулся Рафаэль, — Но у меня есть лавандовый мёд из Прованса. И целый шкаф с твоим любимым чаем. Прорвёмся. — Тогда я согласен. И они начали собираться. Впереди была новая глава. Новая страна. Новая школа. Новые люди. И, в конце концов, новая жизнь. А за их спинами, в восточном крыле, Эспоми уже составлял список вещей, которые он непременно должен взять с собой в Британию. И эта призрачная инфузория, разумеется, даже близко не рассматривала вариант, в котором эти двое свалят без него.