all the good girls go to hell

билли не была послушным ребёнком.  её то и ребенком было сложно назвать — дети ведь не грустят, не говорят о смерти? а билли была именно странной: с вечно печальными голубыми глазами и дрожащими плечами, с маниакальными фазами и депрессивными эпизодами.     родители отдали её. кинули на произвол судьбы — «так будет лучше» — говорили они. но лучше точно не было.      для видимой заботы они оплатили ей хорошего психиатра и закинули монетку за улучшенное питание, возможность на звонки и передачку вещей.      билли все это было не нужно. потому что такими вещами нельзя было перекрыть ужасно травмирующий опыт — когда тебя отдала семья, и чтобы тебя пичкали побольше, они даже заплатили. – сядь, пожалуйста, билли – финнеас указал ей на рядом стоящий стул.  – новый доктор – сказала она, не оборачиваясь. её голубые волосы поблескивают от света из окна. – какой смешной галстук.      финннас автоматически поправил неприятно удушающий аксессуар. – что значит «смешно» для тебя, билли? – голос у него был слишком спокойный, убаюкивающий.      билли решила, что он мог бы читать ей сказки на ночь. – «смешно»? – она фыркнула и наконец повернулась к нему лицом: у неё был курносый нос и покрытая легкой сыпью кожа. глаза у неё действительно были грустными — как и заверяли родители. – смешно — это когда.. – она задумалась и поглядела в потолок, расплывчато шагая к стулу.– хочется смеяться от абсурдности. ваш галстук – она кивнула на цветную ткань – абсурден и я посмеялась. – билли пожала плечами и наконец села на стул — точнее, упала в него.  – спасибо, билли. – финнеас кивнул. – я рад, что тебе понравился мой галстук – он сжал папки в руках и положил их на стол. она кинула на них взгляд — напечатаны были её инициалы и «состояние критическое». – что сказано в этих бумажках? – айлиш бесцеремонно прикоснулась к ним, но финнеас аккуратно убрал ее руки — кожа была холодная, как лёд. – там написано, что ты любишь петь – быстро нашелся с ответом финнеас. – они не врут? – он хмыкнул.   – странно.. они всегда врут – билли улыбнулась исподлобья, напоминая чеширского кота – но тут сказали правду – она наконец отвела свои голубые, гипнотизирующие глаза.     кажется, они нашли общий язык, и это была дикость. – и о чем ты поёшь, билли?  – о тебе. – она перекатила голову к плечу. – только пока не поняла, труп ты или палач?  – я тот, кто поможет тебе, билли.  ***     билли не была сумасшедшей — у неё не было галлюцинаций, пустой головы, и в рамки психбольной она не попадала. айлиш просто была другой — она чувствовала то, что другие не могут или просто не хотят чувствовать; она была хитра, как нарцисс и чувствительна, как эмпат — две стороны сжирали друг друга. иногда билли ощущала пауков под кожей и во рту. иногда, видела цвета в музыке или наблюдала все в бллюре — это проигрыватель царапал пластинки.       её дни были скучными. тем не менее, они отбирали много сил, чтобы не сдаться и все-таки не вскрыть вены чем попало. когда она выматывалась — всё начиналось снова. девять кругов ада, на которые айлиш создала еще пять своих, дополнительных.      в этой преисподние оставалось только ждать люцифера — когда-то любимого ангела бога.      билли ковырялась ложкой в еде и думала, каково это — пасть с облаков на землю?      нужно будет спросить у финнеаса — у её личного люцифера.  а может, и не придётся, потому что в конце концов, она — как и все хорошие девочки — попадёт в ад.  *** – как думаете, я могла бы что-то исправить? – спросила айлиш, хватаясь за свою коленку. – я думаю, что обстоятельства не зависели от тебя. но я должен отметить..      финнеас не успел договорить, билли перебила: – но может я могла бы делать вид, что я обычная?  – но я должен отметить, что родители привезли тебя сюда из-за их сильной любви и старания сделать твою жизнь лучше. – все-таки договорил финнеас.      билли не понравилось, что он позволил себе такое. она встала со стула — ножки мерзко скрипнули. – вы также выражаете свою любовь? – айлиш хмыкнула, смотря на расстерянного финнеаса в пол оборота. – это.. не то, что было бы важно в контексте нашей встречи. – он старался перевести тему, уже открыл рот, но билли снова перебила: – поэтому у вас нет девушки, да?  – билли, – в горле у него запершило. – почему ты обсуждаешь эту тему? хочешь поговорить о любви?  – нет, не хочу. просто передайте своей девушке, что если что — больная психопатка придёт к ней домой и перережет ей.. глотку? – билли потерялась в конце и отвернулась. – ты боишься что тебе будет уделяться меньше моего внимания, если у меня будет партнер?  – я боюсь, финнеас, что вы — такой же психопат, если верите в любовь. – она сложила руки на груди и действительно напоминала ребенка, каким ментально ни разу не была. – ты права – признался финнеас, наблюдая, как она замерла. – в чем именно? – её голос впервые за их два последних сеанса потерял издёвку. – любовь действительно звучит как психоз. особенно для тех, кого любили через боль.  ***     билли думала, что все-таки сошла с ума — ей будто бы мерещился финнеас. но когда соседка за обеденным столом тоже удивилась рыжей макушке — билли расслаблено выдохнула. айлиш хвасталась, что она спала со своим психотерапевтом — конечно, она выдумывала. мечтала, фантазировала. и встречаясь с ним взглядом, обязательно ему подмигнула. он сжал документы посильнее и попросил медсестру увеличить ей дозу "ксанекса".  потому что финнеас сам не был уверен — может, и он становился пациентом?      потому что нарочно появлялся там, где могла быть билли. ему не дали её дневное расписание, потому что они действительно не могли встречаться вне сеансов. но финнеас не был глуп, поэтому айлиш замечала его силуэт и в столовой, и в зале с книгами и везде, где можно было поднять глаза и увидеть больше человек пяти.      финнеас опять задался вопросом — кто из них был болен? *** – вы знаете, что происходит с врачами, которые играют в исповедников?  – билли провела по столу, от её пальцев оставались мокрые круги. – нет. расскажи. – они начинают видеть грехи даже в себе. – она оторвала пальцы от стола и наконец подняла на него взгляд. голубые глаза, обычно дымчатые, сегодня светились минеральным блеском. – вы уже проверили свою карту в регистратуре? ищите мои симптомы?      финнеас не ответил. он действительно просматривал свои записи болезней. и тут же, чтобы не быть перед ней совсем открытым, он уперся в блокнот, карандашом стуча по открытым развернуть страницам. тук-тук-тук. неритмичный звук, выдающий его внутренний метроном, сбившейся с такта. – в тот раз мы говорили о любви. начали говорить. – выдохнул он. – да, давайте поговорим о запретной любви. – билли расплосталась по стулу, складывая руки на груди. – например, между врачом и пациенткой. это ведь самая чистая форма, не находите? – она говорила медленно, но не издеваясь. нет, билли не умела издеваться, тем более, над своим любимым врачом. – абсолютное доверие с одной стороны, и безграничная возможность заупотребить им с другой. вы когда-нибудь влюблялись в пациентку, финнеас?     у финнеаса под рубашкой выступил холодный пот. он попытался мягко развернуть их диалог, как учили в университете, но язык стал ватным: – мне кажется, сейчас важнее поговорить о том, как ты воспринимаешь заботу, которая.. – забота — это оправдание контроля. – выпалила билли, распрямившись. – любовь родителей, любовь друзей.. невозможна для веры. а обыкновенная любовь? всё сводится к сексу.     она отчеканила последнее слово нарочито медленно, следя за его реакцией: как зрачки расширяются, а челюсть сжимается.  – ты считаешь, что любовь всегда связана с сексом? – спросил финнеас, наклоняясь вперёд, упираясь локтями в стол, сближая их лица. – в твоих записях указаны эпизоды компульсивного поведения, направленного на поиск сексуальных контактов. это твой способ ощутить связь? – о, смотрите-ка! доктор читал бумажки? – она наклонилась вперёд так, что их лица теперь разделялись только сантиметрами. – а вы своим вопросом доказали мою теорию. вы свели разговор о «высоком» чувстве к физиологии и диагнозу, потому что вам так проще. упаковать любимую пациентку в коробочку с диагнозом и выписать ей новые таблетки.     она откинулась на спинку стула с театральным вздохом. – зачем вы спрашиваете? точнее, как вы спрашиваете? – билли хищно улыбнулась. – как доктор, или как мужчина, который появляется в коридорах психушки в радиусе метра от меня, когда его там быть не должно.      бум — попался. прямо в хищные лапы, которые сжимались вокруг его тела от сильной любви.     в кабинете повисла тишина. финнеас понимал, что каждое его следующий шаг будет проходить на минном поле. его профессионализм дал трещину, и сквозь неё сочилось нечто опасное — признание в её правоте.  – я спрашиваю тебя как врач. я всегда спрашиваю тебя как врач. – заверил финнеас. – так ищешь ли ты в сексе связь? одобрение?  – а что еще я могу искать, доктор? – ее голос стал тихим и хриплым. – любовь без тела? так ее не бывает! – билли взамахоула руками. – даже любовь всевышнего к человеку воплотилась в теле, и его распяли. прекрасная аллегория, вам так не кажется?      она опустила руки и снова пристально посмотрела на него, уже без улыбки. она два бледной и, если не разочарованной, то серьезной. билли продолжила:  – так кто мы с вами в этой аллегории, доктор? я — грешная полоть, нежадующая спасения? а вы.. очередной палач, который делает свою работу, получает зарплату и идёт к своей.. девушке? – она прищурилась, изучая его. – к кому вы идете, когда сеансы заканчиваются? кто ждет вас там, за дверьми этого ада?     финнеас не ответил. он не мог. потому что в этот момент он с ужасом осознал, что ответа у него и нет. нет той самой правильной жизни за стенами больницы, его работы. была только тишина квартиры, стопка папок на столе и навязчивый, предательский образ чужих голубых волос в солнечном свете из окна его кабинета.      напускное бесстрастие айлиш начало трескаться. вот она — настоящая интимность, о которой билли мечтала по ночам.  – они платят вам, чтобы вы слушали, да? – тихо спросила она. – родители, система. но вы слушаете не так.. вы общаетесь не так. вы даже видите пауков под моей кожей, когда я о них не упоминаю. вы говорите, что поможете мне, но кто поможет тебе перестать искать в моих гландах себя? – айлиш неожиданно перешла на «ты». она сужала границы все сильнее и сильнее. – кто вытащит тебя из этого кабинета, где ты заперся со мной добровольно?      она встала со стула и обошла стол, подходя к финнеасу. хотелось встать еще ближе, хотелось залезть ему под кости.  – и мне нравится это. мне нравишься ты. как больной психопатке, как здоровой девушке. мне нравишься ты за то, что мой больной мозг любит тебя. но если мой мозг — это и есть я.. – она остановилась на пару секунд. – то считай это признанием в тех самых всевышних чувствах.      финнеас выпустил предательский выдох, будто ему вонзили нож под ребра. пульс застучал в висках, в горле, в кончиках пальцев, прижатых к столу. громко, навязчиво, желая выдать это вслух: «слышишь, как бьется? слышишь, как из-за тебя?». в широких зрачках загорелся голод, неоправданный ничем, кроме этой жгучей, токсичной близости, что они разделяли. на мгновение маска врача сползла полностью, обнажив измученного человека, который слышал то, о чем боялся и мечтать.     билли ловила каждое движение, каждый признак сдачи его организма. она поймала его не на сказанной в слух, а на показанной правде в его физиологии. она получила тот реванш, что так желала.     миг ее победы, понимание в её ухмылке, заставили финнеаса вздрогнуть, отпрянуть назад. нет. это было единственное ясное слово в бреду его мыслей: только не ей, не сейчас, не таким образом. отдать ей эту власть значило бы потерять последнюю опору — пусть и шаткую, гнилую. – мы не можем так общаться, билли. – выдавил он. – мы не можем нарушать рамки этики. это опасно для нас обоих.     но его тело не продолжило лгать: грудь тяжело вздымалась, пальцы сжимались в кулаки. каждая клетка кричала о том, что её признание — не бред, не манипуляция, а ключ, который идеально подошел к замку его одиночества. и тогда, чтобы перехватил инициативу, увести их от пропасти, он собрал последние остатки контроля:  – я хочу дать тебе задание. я помою, что ты поешь, и знаю, что у тебя в комнате есть электронное пианино от родителей. – финнеас захлопнул блокнот. – напиши песню на любую тему, которая может тебя волновать. я послушаю её в твоей палате.      и они оба поняли. он не ответил на её признание словами — ответил действиями, созданием ситуации, где они не будут помещены в такие колючие рамки «пациент-врач» под болезненным светом люминесцентных ламп и закрытым прутьями окном.     билли пялилась на него и с задержкой, очень медленно, позволила себе улыбнуться. айлиш только что получила то, чего хотела: доказательство того, что ее личный люцифер готов ради неё пасть еще ниже, прикрывая свое преступление против святости врачебным долом.  – и ты честно послушаешь ее?      финнеасу все еще было не по себе от перехода на «ты». – да. как врач.  ****     воздух здесь пах деревом, пылью на юридических томах и въедливым дизинфектором, который не выветривался даже тут — в кабинете начальства с огромным окном в пол с видом на скучную парковку. финнеас стоял уж слишком ровно, переодически вытирая влажные ладони о брюки, и поправляя «абсурдный» галстук, что снова начинал его душить.      доктор рендалл — мужичина с лицом, похожее на высохшую грушу(как бы билли сейчас захохотала!) —бессмысленно перекладывал бумаги из одного места в другое, имитируя вид работы. а потом он буквально упал в кожаное кресло:  – простите, финнеас, повторите еще раз, вы хотите сделать что?  – индивидуальный сеанс музыкальной терапии. – голос финнеаса звучал механически. еще бы, он репетировал эту реплику в своей квартире перед зеркалом. – для пациентки билли айлиш, в условиях её палаты.     рендалл поднял на него взгляд поверх очков с огромными линзами.  – у нас есть специально оборудованный зал и сертифицированный специалист, который, если мне не изменяет память, работает по вторникам и четвергам. так в чем проблема?      проблема была в том, что финнеас уже пообещал ей. но что хуже — он хотел, ужасно хотел этой встречи и выкинуть идеи о ней из головы не мог. – пациентка демонстрирует сопротивление к групповым занятиями и замене лечащего психиатра. классическая обстановка кабинета ассоциируется у неё с давлением, что блокирует креативность. её родители предоставили ей музыкальный инструмент еще в том году. использование личного, безопасного пространства может стать ключом к установлению доверия через творчество. это.. логичное развитие нашей индивидуальной работы.     финнеас выпалил все на одном дыхании, чтобы ложь нигде не сорвалась, чтобы не забыть предлоги, которые выучивал, чтобы не так активно краснеть перед главврачом. лучше, конечно, не стало.  – билли айлиш.. «состояние критическое». – рендалл положил палец на язык, а потом им перевернул лист документа. – с биполярным расстройством, пограничными и истероидными чертами.. ой! – мужчина ткнул в строчку. – склонность к манипуляции и провокационному поведению. и вы хотите остаться с ней наедине в палате? – рендалл поправил очки. – с девушкой, которая в маниакальные фазы страдает от гиперсексуальности, и которая, по вашим записям, фантазирует о сексуальных отношениях с лечащим врачом?      каждое предложение било финнеасу в лицо жаром, подсвечивая краснотой абсурдность просьбы. – именно поэтому необходим контролируемый, но доверительный формат. – он продолжал гнуть свою линию. – чтобы перевести эти фантазии из деструктивной плоскости в творческую под наблюдением… – под вашим наблюдением? – закончил за него рендалл. он снял очки и начал медленно протирать их платком из нагрудного кармана пиджака. – финнеас, вы.. один из наших самый перспективных специалистов, самый молодой. – подчеркнул мужчина. – но в последнее время вы.. выглядите измотанным. ваши отчеты по делу айлиш стали короче и больше не несут в себе такую смысловую нагрузку, которую несли в первые сеансы. вы не успеваете делать записи?      финнеас чуть не фыркнул. да, не успевает, потому что каждая минута — словесная перепалка, если не дуэль на мечах.  – это риск. – продолжил рендалл. – риск для айлиш и, что более важно, риск для вас и вашей карьеры. – мужчина обратно надел очки. его глаза стали в два раза больше. – одно необоснованное обвинение с её стороны, один намек на непрофессиональное поведение.. вы понимаете?     понимал. понимал лучше, чем кто-либо. – это необходимый этап терапии. я.. я чувствую, что это может стать прорывом. она напишет песню. это уникальный диагностический материал. в стерильной обстановке кабинета он будет искажен.     финнеас начал продавливать. по факту, он говорил правду, но то, зачем нужна была эта правда, привело бы рендалла в ужас.     его слова были отчаянным упрашиванием. в его тоне скользила та самая нота, которую он сам так часто слышал от родственников пациентов — смесь надежды и отчаяния. – доктор рендалл, пожалуйста. я разработал четкий протокол: сеанс будет по времени, дверь будет открыта.     финнеас умолк. рендеалл смотрел на него долго и пристально. его внимание скользнуло по чужим влажным вискам и пальцем, теребящим край пиджака. – господи, хорошо..      клетка заперлась. где счастливый оркестр, почему его не слышно?  – из уважения к вашему профессиональному и рвению.. помочь. – мужчина развел руками, словно сам в этом не был уверен. – у вас будет полчаса. за дверью, которую запирать нельзя, будет кто-то из персонала. и финнеас.. – он поднял указательный палец, делая долгую паузу. – это будет отражено в отчете: малейшее отклонение от протокола, малейшая жалоба — и вы не только не увидите.. – рендалл посмотрел в документ. –.. айлиш снова, но и будете лишены карьеры.     облегчение, нахлынувшее финнеаса, было таким острым и пьянящем, что на мгновение перекрыло любые угрозы. он быстро кивнул:  – я все понял, спасибо вам, доктор рендалл.     финнеас вышел из кабинета в полутемный коридор. он прислонился спиной к прозладоыц стене и зажмурился. его накрыла леденящая волна осознания: он только что упрашивал начальство позволить ему проникнуть в палату молодой, уязвимой, психически нездоровой пациентки. он строил карточные домики из профессионального жаргона, чтобы прикрыть навязчивую идею. он рисковал всем — карьерой, репутацией, своей лицензией — ради чего?     ради того, чтобы услышать песню? — может быть.     ради того, чтобы сделать тот самый «прорыв» в лечение — наврядли.     ради того, чтобы оказаться с ней наедине, в её личном пространстве. там, где пахнет ею, а не больницей. он добивался этого со страстью влюбленного подростка, пробивающегося на свидание через строгих родителей своей девушки.     и самое ужасное — он осознал всю порочность поступка. осознавал, пока врал, но все равно продолжал. потому что желание оказалось сильнее голоса разума, этики, инстинкта самосохранения.     свихнулся. финнеас оттолкнулся от стены и побрел по коридору. его отражение в темном окне в одном из переходов между корпусами казалось ему незнакомым — бледное, с безумным блеском в глазах. он добился своего, получил официальное разрешение на то, что станет самой главной ошибкой.  ***     она знала, что он шел за два этажа до того, как открылась дверь.      точнее, наверное, чувствовала кожей, тем местом между лопаток, где всегда было холодно. пауки под кожей ожили, начали перебирать лапками, танцевать. он шел. её люцифер, её личный грех в рыжей упаковке и дурацком галстуке.     если бы у билли был шанс — она бы надела платье. то, чёрное, с кружевом, которое мать купила «на вырост» за год до того, как сдать её сюда. «на вырост». смешно. она выросла из всего — из одежды, из семьи, из нормальности. но платья не было. были мягкие штаны и простиранная футболка.     она стояла перед зеркалом и терла щёки. ещё сильнее. чтобы кожа покраснела, чтобы выглядеть живой. мальчики ведь любят смущение, да? то, что видно. то, что можно пощупать глазами.      пальцы дрожали. расчёска застряла в голубых волосах. билли шипела, но продолжала, потому что он шел, он был уже близко, и она должна была быть красивой.     коленки подкосились. она схватилась за край стола и оглянула себя в маленькое зеркало: бледная, с дикими глазами, с сыпью на скулах. красавица. настоящая принцесса психушки.     в отражении ей показалось, что за спиной кто-то стоял. она резко оборернулась — никого. только стены. только кровать. только пианино у окна с прутьями.     она подошла к инструменту, провела пальцем по клавише. звук был гнилой, расстроенный. но ведь и айлиш давно не звучала правильно.     билли села на табурет. пальцы сами нашли клавиши. она написала песню еще вчера. или позавчера? время здесь текло криво, загибалось в петли, иногда шло вспять. она не помнила, как писала.     дверь открылась.     мир взорвался цветом. самый яркий — рыжий. его волосы горели мёдом в дверном проёме. финнеас был в рубашке без пиджака, но зато с этим галстуком, который она ненавидела и любила одновременно. он неуклюже поднял руку, привалился спиной к двери, как будто ему нужна была опора. – привет, билли.     голос у него дрожал. она заметила каждую микроскопическую ноту страха, каждую вибрацию желания, которую он пытался задавить своим дурацким врачебным спокойствием. – ты пришёл. – её голос звучал чужо — восторженно, по-детски, и одновременно хищно. она чувствовала, как расширялись зрачки. сейчас они перелились бы через радужку, затопили бы всё вокруг голубым безумием.     он сел на стул рядом с пианино. посмотрел на неё. ждал.     билли повернулась к клавишам. пальцы поледенели. в горле застрял комок размером с кулак. она открыла рот, и звук вышел сам. не её голосом.      она пела. слова вываливались из неё, как внутренности, как признания на исповеди, которую никто не принимал. она не помнила, что написала — пальцы сами бегали по клавишам, выбивая рваный, больной ритм. голос то поднимался в фальцет, то падал в хрип, то превращался в шёпот.

                         «Моему Люциферу одиноко.

                                Стою тут, убиваю время,

                                 Совершить могу только 

                                                преступление,

                              У апостола Петра отпуск,   

                                              двери открыты».

    краем глаза увидела, как он замер. как перестал дышать. как его пальцы впились в колени, белые, без кровинки.     воздух в комнате густел, становился липким.

                «Все хорошие девочки попадают   в ад,

Ведь даже у самой бога есть враги,

И когда начнёт прибывать вода,

И рая уже не будет видно,

Ей захочется, чтобы дьявол был с ней заодно».

    билли остановилась. пальцы всё ещё застывали на клавишах, дрожали, не могли оторваться. она боялссь повернуться. боялссь, что его лицо скажет ей правду — что она просто больная, просто случай, просто очередная карточка в его дурацкой папке.     и вдруг — прикосновение.     к её щеке. губами. мягко, почти невесомо.     что-то внутри неё взорвалось. не в голове — там и так всегда были фейерверки. глубже.     реальность схлопнулась в точку. остался только он, его губы на её щеке, только этот жест — нежный, безумный, невозможный.     она залезла ему на бедра. ладони давили на плечи — она хотела провалиться сквозь них, врасти в него, стать частью его скелета. тело знало то, что мозг забыл выучить.     она наклонилась к его уху. губы почти касались кожи. тихо, очень тихо, чтобы никто, даже пауки под кожей, не услышал: – больно было падать с небес на землю?– она хотела задать это вопрос всю жизнь. с того момента, как впервые прочитала про люцифера в старой Библии, которую нашла в школьной библиотеке. про ангела, которого любили, а потом выкинули. про того, кто падал так долго, что успел забыть свет. – ужасно больно – прошептал он в ответ.     рот нашел его рот вслепую. она не умела целоваться — только кусаться. кусала его губу, тянула, слышала, как он стонал — коротко, сдавленно, будто ему было больно. её пальцы зарылись я в его рыжие волосы, путались, не могли насытиться к ласке.     его рот приоткрылся, и она провалилась внутрь — языком, дыханием, полностью. засасывал её губы, приоткрывал рот шире, давал ей больше, ещё больше, бери всё.     она поерзала у него на коленях. под ней — пульсирующее, живое, горячее. доказательство. он хотел. он тоже сошёл с ума.      господи.     крах был ближе, чем когда-либо. она сейчас умрет.     или уже умерла. или никогда не жила до этой секунды.     его руки залезли под её футболку. пальцы гладили рёбра — каждую косточку, каждый промежуток между ними. она чувствовала, как они считали её, изучали, запоминали. как играли на ней, как на том расстроенном пианино, и музыка получалась впервые правильной.      она смяла его рубашку. разорвала бы пуговицы, но пальцы не слушались, скользили по ткани, сжимали её в кулаках. хотелось содрать с него всё. добраться до кожи. укусить там, где бился пульс.     в комнате полно было звуков: мокрых, влажных, когда их языки встречались. шорох ткани, когда она ёрзала.     и самый важный раздался в ту секунду, когда билли повела бедрами, выбивая из финнеаса довольный стон – затрещал будильник на столе, отсчитавший положенные тридцать минут. они оба резко оторвались друг от друга. смотрели дико, также пьяно, дыша друг другу в рты, постепенно осознавая, что произошло. айлиш улыбалась, пока финнеас был напуган до жути – он бегал по всему ее телу взглядом в поисках рационального объяснения их поведения.        билли соскользнула с его колен, её тело было ватным, ноги не слушались, но она отошла на несколько шагов и провела указательным пальцем по своим припухшим, открытым губам до края щеки, размазываясь влагу.      финнеас вскочил со стула, забрал папки со стола, быстро поправил смятую рубашку. мелькнула мысль о галстуке — вещица была сбита набок. он выскочил из комнаты, даже не обернувшись, чтобы не встречаться со взглядом, который будет умолять остаться. прохладный воздух больнице ругался с запахом билли в его носу. и тут настала расплата:      чуть дальше с медсестрой разговаривал рендеалл. медсестра, увидевшая финнеаса, округлила глаза и тут же уставилась ими в стоящие рядом папки, делая вид, что ужасно занята. финнеас принялся поправлять волосы, хоть и осознавал, что внешний вид его никак не спасти — он был побит страстью и голодными укусами девочки.      доктор обернулся, и его былое воодушевленное выражение лица сменилось на немой вопрос, который сейчас был бы логичен: «что, твою мать, произошло?». – финнеас? – рендалл подошел ближе. – что по… отчету? – нашелся с вопросом мужчина, все еще не до конца осознавая и принимая случившееся, хотя, кажется, все улики были на лицо.  – я.. – финнеас покашлял, голос у него срывался. – принесу отчет завтра.  – как это завтра? – рендалл протянул раскрытую ладонь. – мне нужен он сейчас.     финнеас перевел взгляд с его пустой ладони на глаза за стеклами очков. в них был холодный, профессиональный интерес патологоанатома, вскрывающего труп. и финнеас с ужасающей ясностью понял: труп – его карьера, и рендалл только что обнажил сердце, чтобы зафиксировать остановку. – извините, доктор рендалл. – начал финнеас со всеми остатками силы духа, что имел. – я не готов предоставить отчет в таком виде.     рендалл прищурился: – в каком «таком»? – в том, который у меня в голове. – финнеас постучал по виску свободной от папок рукой. – то, что произошло, нельзя было упаковать в сухие формулировки за пять минут, тем более, в ее палате. мне нужно время, чтобы все обработать.  – но.. – мужчина выставил указательный палец. – вы просили прорыв. – продавливал финнеас. – он случился. вы сами говорили, что стандартные методы не работают. вы разрешили такой сеанс. – финнеас кивнул на дверь палаты. – и я сделал то, за чем пришел и добился тех результатов, которые в контексте обычных сеансов, мы бы добивались примерно год. – он выдумывал сроки находу. – и если я потеряю все нюансы, то я потеряю описание результата, который, безусловно, важен для вас.      финнеас протянул пустую папку, сыграв жест полной открытости: смотрите, здесь — пусто, потому что все важное — в голове. рендалл машинально взял папку, посмотрел на нее, потом обратно уставился на коллегу. в коридоре повисла звенящая тишина. – завтра. – наконец выдохнул рендалл. – в восемь утра в моем кабинете с подробным отчетом. если будет нужно — расписку поставим вашей кровью.  ***     финнеас захлопнул дверь своей квартиры и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. он с силой провел ладонями по лицу, пытаясь стереть наваждение. не помогло. в рассудке всё ещё стояли голубые, бесконечно грустные глаза, расширенные зрачки, припухшие от его поцелуев губы.       галстук, этот дурацкий галстук, до сих пор душил его, напоминая о том, как билли смеялась над ним в первую встречу. – твою мать, – выдохнул он в пустоту прихожей.     тело горело, мысли путались, а где-то глубоко внутри разрасталась ледяная паника от осознания того, что он натворил. нужно было заткнуть внутренний голос, переключиться, вырубить мысли чем-то простым, физиологичным, не требующим участия мозга.     финнеас достал телефон, пальцы сами набрали знакомый номер. – клаудия? – его голос звучал хрипло и устало. – ты не спишь? можно я приеду? пауза. в трубке послышался ее низкий, чуть насмешливый ответ: – финнеас, дорогой, ты вообще смотришь на часы? хотя ладно, – она зевнула демонстративно громко, – у меня как раз бессонница. приезжай, только имей в виду, я не в настроении для твоей обычной хандры.     дорога заняла пол часа.     клаудия открыла дверь в шелковом пеньюаре. она окинула финнеаса критикующим взглядом с ног до головы, задержалась на мятой рубашке и сбившемся галстуке, и едва заметно поморщилась. – боже, ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. проходи, – она развернулась и пошла в гостиную, даже не убедившись, что он шел за ней. – я налью тебе чего-нибудь.     он вошел в ее безупречную квартиру с панорамными окнами, дизайнерской мебелью и свежими цветами в вазах. здесь всё кричало о статусе, вкусе и деньгах. клаудия была популярным адвокатом, и её жизнь была такой же выверенной, как её гардероб. а познакомились они на сайте по коротким свиданиям, но «коротко» не получилось — общение затянулось на пол года. – так, – она протянула ему бокал, усаживаясь в кресло напротив. нога на ногу, идеальный педикюр поблескивал в свете торшера. – рассказывай, что за кризис. только быстро, у меня завтра в девять совещание, и мне нужен сон.     финнеас сделал глоток. горячительное обожгло горло. – работа. сложный случай. – о, опять твои психи? – клаудия закатила глаза. – я не понимаю, как можно тратить свою жизнь на людей, которые не в состоянии оценить твою помощь. они же все равно ничего не помнят, не благодарят по-настоящему... – она повела плечом. – в общем, выкладывай, что стряслось, и давай уже развлекаться. раз уж ты приперся в такую рань.     он молча смотрел на нее. красивая, умная, успешная. абсолютно, кристально чужая. – я не за «поговорить», клауди. – сказал он тихо. – просто... не хотел быть один.     она хмыкнула, встала и подошла к нему, села на подлокотник кресла, провела рукой по его волосам собственническим жестом. – бедный мальчик. ладно, давай я тебе помогу.      она потащила его в спальню. финнеас позволил. ему нужно было забыться, и клаудия была идеальным инструментом для этого — красивым, удобным, предсказуемым.     в спальне, пахнущей ее духами, он попытался раствориться в простой механике. он закрывал глаза, но вместо темноты видел голубые волосы, разметавшиеся в стороны. слышал не довольные, чуть наигранные стоны клаудии, а хриплый шепот: «больно было падать с небес на землю?»     почему билли? почему эта странная, сломленная девочка заняла все его мысли?     потому что она была честна в своем безумии. билли не притворялась нормальной, она не просила его о любви, она констатировала факт своих чувствах.      его собственное детство было вылизано до стерильности. вечно занятые работой родители, которые выражали любовь новыми игрушками и оплаченными кружками. никто не спрашивал, что он чувствовал. никто не замечал тремор под его кожей — одиночества, страха быть ненужным, брошенным. он вырос, научился прятать все это за маской профессионализма и спокойствия. но билли видела его насквозь. она спрашивала, кто он — труп или палач, хоть и знала ответ. он был и тем, и другим. жертва и палач в одном лице.     его тянуло к ней, потому что в ее глазах он видел отражение своей собственной боли, своего собственного вопроса: «почему меня не любили просто так, без условий?» в ней не было фальши. она была опасна, непредсказуема, но живая. в ней горел тот самый адский огонь, который давно погас в нем. и она была единственным человеком, который видел его большим, чем бумажки с достижениями по работе и скучным собеседником. билли вкладывала в него весь свой мир.     с клаудией было иначе: с ней было правильно, удобно. она была идеальной картинкой. и, кажется, он действительно собирался предложить ей отношения до сегодняшнего дня. до того, как билли спела ему песню о Люцифере. – финнеас? – голос клаудии вернул его в реальность.     все закончилось. она лежала рядом, но не прижималась, а полуопиралась на локоть, рассматривая его с легкой усмешкой. – ты был сегодня каким-то... рассеянным, – протянула она. – но в целом неплохо. учти на будущее, если соберешься повторить, – она потрепала его по щеке, как ребенка.     он взглянул на часы на тумбочке. через три часа ему быть у рендалла с отчетом по билли. – черт, – он сел на кровати. – клауди, мне нужно работать. срочный отчет. – сейчас? – она приподняла бровь. – ты серьезно? пять утра! ты приезжаешь ко мне посреди ночи, пользуешься моим гостеприимством и моим телом, а потом сбегаешь к бумажкам? – в ее голосе не было обиды, только холодное раздражение от того, что что-то идет не по ее плану. – оставайся хотя бы до семи. я закажу завтрак. – не могу, –  он уже натягивал брюки. – действительно срочно.  – ох, ну конечно, – она закатила глаза, но встала и накинула халат. – иди уже. только имей в виду, в следующий раз, когда тебе захочется «не быть одному», я могу быть занята. у меня, знаешь ли, тоже жизнь, и других поклонников полно.     он вышел в гостиную, включил ноутбук (хорошо, что он привез его с собой в большой тряпичной сумке)на журнальном столике. клаудия прошла мимо, демонстративно наливая себе воду и не предлагая ему. она встала у окна, поправляя волосы, всем видом показывая, что ей, в общем-то, было все равно. – кстати, – бросила она через плечо, – ты выглядишь дерьмово последнее время. худеешь, что ли? и эти круги под глазами... тебе бы отпуск, а не ночные отчеты.     финнеас не ответил. он открыл папку с материалами по делу айлиш. клаудия, заинтересовавшись его молчанием, подошла ближе и заглянула через плечо. – это кто? – она ткнула пальцем в фотографию, скрепленную с первым листом дела. на фото была билли.  – пациентка, – коротко бросил он, продолжая печатать.     клаудия всмотрелась в снимок. ее глаза сузились. она перевела взгляд с фотографии на свое отражение в темном стекле окна перед столом, потом обратно. – финнеас, – голос ее стал низким и опасным. – ты издеваешься надо мной? – что? – он поднял голову, раздраженный. – ты что, серьезно не видишь? – она ткнула пальцем в экран. – эта твоя психованная — вылитая я! если не считать того, что она выглядит как ходячий труп, конечно.     финнеас замер. – не говори так о ней. – боже мой! – она всплеснула руками. – я полгода трачу на тебя свое время. полгода! ты прибегаешь ко мне, когда тебе плохо, когда тебе скучно, когда тебе нужен секс без обязательств. я терпела! а ты все это время... ты что, искал во мне свою убогую пациентку?     финнеас действительно теперь считывал их внешнюю схожесть с билли. клаудия просто была «фигуристее» и с темными волосами. но форма глаз, губы, даже складочки возле рта во время улыбки… – клауди, это не так. и пару дней назад я собирался... – собирался что? предложить мне встречаться? – перебила она с уничтожающим сарказмом, догадываясь о всем сама.  – о, какая честь! какое счастье! финнеас, нищебродский психиатр, который даже на нормальный ужин в приличном месте заработать не может, собирался осчастливить меня своим предложением! – она театрально прижала руку к груди. –да ты посмотри на меня! у меня своя практика, свои деньги, своя квартира в центре. а ты... ты приходишь кое-как, трахаешься как в последний раз и сбегаешь к своим психам. и ты думал, что я буду прыгать от счастья, если ты снизойдешь до «отношений»?     она говорила громко, уверенно, с той надменной усмешкой, которая всегда так хорошо работала в зале суда. но финнеас вдруг перестал слышать слова. он смотрел на ее руки — как они сжимались в кулаки, на губы — как они дрожали в паузах между фразами, на глаза — в которых плескалось что-то совсем не похожее на триумф победительницы.     он видел это сотни раз. у своих пациентов. у билли. у себя самого в зеркале по утрам.     страх быть брошенной. отчаяние маленького ребенка, которого никогда не выбирали. – ты думаешь, мне есть дело до твоей психованной? – продолжала клаудия, но голос ее сорвался на последнем слове. она отвернулась к окну, скрестила руки на груди, закрываясь. – да мне плевать, с кем ты спишь. просто неприятно осознавать, что я тратила время на такого... – клаудия.     она замолчала, не обернулась.     финнеас встал с дивана, подошел к ней, остаановился в полуметре, не решаясь прикоснуться. – ты права. во всем права.     клаудия непроизвольно дернула плечом. – я приходил, когда было плохо, когда нужно было заткнуть дыру. и я ни разу не спросил, что у тебя внутри., ни разу не увидел за этой броней... – он замолчал, подбирая слова. – за этой невероятной, ослепительной самооценкой — ту девочку, которая боится, что ее снова не выберут.     клаудия застыла. ее пальцы, сжимавшие локти, побелели. – не говори ерунды, – выдохнула она. – я не какая-то там... – я знаю, что тебе делали предложения. знаю, что у тебя толпы поклонников. но я слышу, как ты говоришь о своих родителях. как ты рассказывала, что они всегда были заняты твоей младшей сестрой, потому что та была слабее, требовала больше внимания. а ты была сильной. сама справлялась. им не нужно было тебя выбирать — ты уже была идеальной.     клаудия молчала. сквозь шелк халата он видел, что её грудная клетка не поднималась. – прости меня, клауди. – сказал он тихо.–прости, что не заметил, как сильно ты ждала, что однажды я приду просто так. не за сексом, не за спасением, а просто... к тебе.     она резко обернулась. в глазах блестели слезы, но она яростно смаргивала их, не позволяя упасть. – заткнись, – прошептала она. – не смей меня жалеть. – я не жалею. я прошу прощения. это разные вещи. – знаешь, что самое паршивое? – спросила она тихо. – то, что я действительно ждала. дура. умная, успешная, востребованная — а ждала, когда какой-то вечно уставший психиатр соизволит заметить, что я существую. – я заметил. просто... – просто ты уже был занят. своей поломанной девочкой, которая даже из палаты выйти не может, – она покачала головой. – и знаешь, что обиднее всего? она хотя бы настоящая. а я... я всю жизнь строила эту идеальную башню, а внутри — пустота. потому что если я перестану быть лучшей, перестану побеждать, доказывать — то кто я вообще?     клаудия отвернулась обратно к окну. за стеклом начинал брезжить рассвет, серый и промозглый. – иди уже, финнеас. – голос ее звучал устало, впервые без насмешки за все их знакомство. – пиши свой отчет. спасай свою любовь. – клаудия хмыкнула, осознавая всю комичность ситуации. – а я... я справлюсь. я всегда справляюсь.     финнеас хотел что-то сказать, но понял, что слова здесь бесполезны. он просто постоял минуту за ее спиной, глядя, как отражается в стекле ее силуэт — гордая прямая спина, стиснутые руки, падающая слеза, которую она тут же смахивает, делая вид, что поправляет волосы. – пока, клауди. – прощай.     он собрал свои вещи. вышел в коридор. дверь за ним закрылась с тихим щелчком — дорогим, безупречным, как всё в этой квартире.     как и все в этой квартире.      на улице его встретил Лондон.     не тот открыточный лондон с красными автобусами и биг-беном, а настоящий, утрений и предрассветный.     мелкий, холодный дождь висел в воздухе. фонари на еще горели, вырывая из серой мглы мокрые тротуары. финнеас застегнул куртку и пошел пешком. машину можно забрать и потом. сейчас хотелось дышать холодным, влажным, пахнущим бензином, речной водой и жареными каштанами из круглосуточных ларьков, воздухом     ветер ударил в лицо, принося запах воды и сырого камня. река дышала тяжело. финнеас остановился у парапета, глядя на темную воду. он думал о клаудии. о ее башне, которую она строила всю жизнь; о том, как легко быть сильным, когда никто не видит твоей слабости; и о том, как страшно однажды позволить кому-то заглянуть внутрь, и обнаружить, что там пусто.     потом мысли вернулись к билли. к поцелую, который разделил его жизнь на «до» и «после».     где-то далеко, за рекой, за крышами домов, за решетками на окнах, она сейчас спала. а он стоял здесь, на набережной, в пять утра, между двумя женщинами, между двумя жизнями, между тем, кем он был, и тем, кем становился.     дождь все-таки полил: крупные капли застучали по асфальту, по куртке, по воде, ребя гладь. где-то за спиной взревел мотор первого утреннего автобуса.     финнеас глубоко вздохнул и пошел дальше. впереди был отчет, объяснение перед рендаллом, возможно, крах карьеры. а потом... потом он вернется к билли, потому что выбора уже не было. потому что она была права: они падали вместе с самого начала. и в этом падении, в этом аду, который они создавали друг для друга, было что-то до ужаса похожее на спасение.  ***     в кабинете рендалла пахло кофе и бумагой. финнеас сидел на стуле перед огромным дубовым столом, чувствуя, как деревянные подлокотники впиваются в ладони. рендалл читал отчет, медленно перелистывая бумаги. – творческая терапия дала результат, – сказал финнеас, когда молчание стало невыносимым. – финнеас. – рендалл поднял голову. очки сползли на кончик носа. – вы выглядите так, будто не спали всю ночь. – готовил отчёт. – вы готовили отчёт, – повторил рендалл, отложил бумаги и снял очки, потирая переносицу. – давайте начистоту. я видел, как вы уходили. ваш галстук был... – он поискал слово, – перекошен. ваши волосы — растрёпаны. – он посмотрел на финнеаса в упор. – что произошло?     финнеас чувствовал, как под рёбрами разрастался холод. каждое слово рендалла было ударом в ту самую хрупкую конструкцию, которую он строил последние сутки. всё в порядке. это была терапия. ничего не было. – ничего, что выходило бы за рамки терапевтического протокола, – сказал он ровно. – пациентка закончила исполнение, мы обсудили эмоциональный отклик. таймер сработал, я завершил сеанс.     ложь скользнула с языка легко. финнеас поймал себя на мысли, что говорил это не рендаллу, а себе, пытаясь поверить в вымешенную теорию. – хорошо, – сказал он наконец. – я принимаю отчёт. но в следующий раз, финнеас... – он надел очки обратно, и они снова увеличили его глаза до размеров двух беспристрастных луп, –если в палату пациентки входит врач, а выходит с признаками физического контакта, я уволю этого врача, даже если ничего не было. – понял. – свободны.     финнеас вышел из кабинета. в коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и громко выдохнул. ладони были мокрыми.      ничего не было, — повторил он про себя, и слова звучали всё убедительнее. ничего не было. это была терапия.     финнеас зашёл в кабинет первым, разложил папки на столе, проверил, чтобы ручка писала. билли вошла не как обычно. обычно она вплывала — двигалась текуче и невесомо, но сегодня она вошла быстро, села на стул раньше, чем он успел поздороваться, и уставилась на него глазами, которые за ночь стали больше. или ему только казалось? – здравствуй, билли. как прошёл вчерашний вечер?     она молчала. смотрела на его губы, на шею. финнеас машинально поправил воротник. – билли? – ты пришёл, – сказала она наконец. – ты пришёл, и ты сидишь здесь, и ты… ведешь себя странно. – я не понимаю, о чём ты. – он открыл папку, пробежался глазами по записям. – мы говорили о твоём сне. ты упоминала, что тебе снятся кошмары. продолжают ли они... – не снятся мне никакие кошмары, – перебила она. – в отчёте медсестры указано, что ты просыпалась трижды за ночь. – нет, я просто не спала. вспоминала, что было. – она подалась вперёд: локти на стол, лицо слишком близко. – ты целовал меня, финнеас. ты целовал меня, и ты это знаешь. и я знаю, что ты это знаешь. – билли, мы говорили о песне. о её символическом значении. я не касался тебя. – что? – ты испытываешь сильную эмоциональную привязанность, которая в твоём восприятии трансформируется в физический контакт. это нормально для пациентов с пограничным расстройством. мы можем проработать это в рамках... – да пошёл ты! – она вскочила. стул отлетел на пол. – ты сейчас серьёзно? ты сидишь тут и говоришь мне, что я это выдумала? – ноги стали ватными, но она стояла. стояла, потому что если бы села, если бы позволила себе быть маленькой и послушной — он убил бы её окончательно. превратил бы в бумажку с диагнозом, в «состояние критическое», девочку, которая придумала поцелуй, потому что ей так хотелось внимания. – сядь, пожалуйста. – не смей мне говорить, что я выдумала. – голос сорвался вверх. бумаги в его руках зашелестели, зашептались — «сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая». – билли. – ты хочешь, чтобы я разделась? – она схватилась за край футболки. – ты хочешь, чтобы я показала тебе, где ты меня трогал? может, тогда ты вспомнишь? или ты просто решил, что я настолько безумна, что поверю в любую твою ложь? – сядь, пожалуйста. – я не сяду! – она ударила ладонью по столу, папки подпрыгнули. – я не буду сидеть и слушать, как ты говоришь мне, что я сумасшедшая. я знаю, что случилось. я была там.      она обошла стол, оказалась с его стороны, нависла над ним — маленькая, дрожащая, с глазами, в которых горело что-то страшное и прекрасное одновременно. – давайте, трахните меня на столе! –выкрикнула она. – раз уж вы такой честный, такой профессиональный, такой... – голос сломался. – от чего же вы делаете вид, что не целовали меня? страшно? стыдно? – билли, сядь на своё место. – а мне не стыдно? – она рассмеялась, – я всю жизнь стыжусь того, что я есть. того, что меня выбросили. того, что я не могу быть нормальной. того, что я чувствую всё это, а вы... – она обвела рукой кабинет, его самого, папки на столе, – а вы сидите и делаете вид, что я ничего не значу, что поцелуй ничего не значил, что я — просто очередная карточка в вашей папке. она схватила его папку с её именем, раскрыла, пробежалась глазами по записям. – «кошмары», – прочитала она вслух, – «пациентка сообщает о повторяющихся ночных кошмарах. рекомендована коррекция дозировки». – она подняла на него глаза. – мне никогда не снились кошмары. я обычно сплю, как мёртвая. это ты хочешь, чтобы они мне снились. это ты вписал их, чтобы иметь повод прийти. чтобы иметь повод говорить со мной о чём-то, кроме того, что между нами было. – билли, отдай папку. – или чтобы не забыть, что я такая же, как все твои пациентки. что у всех у них кошмары, у всех проблемы с родителями, у всех потребность в любви. я для тебя — просто одна из. – билли. – сколько их было? – она швырнула папку на стол, и бумаги разлетелись веером. – сколько девочек целовали тебя в этом кабинете? сколько из них ты потом вычёркивал из своих отчётов, делая вид, что ничего не было? сколько? – ни одной. – он встал. – не было ни одной. билли, послушай меня. – он потянулся к ней, и мир снова треснул. его рука, которая вчера гладила её рёбра, сегодня тянулась к ней, чтобы остановить. чтобы успокоить. чтобы снова сделать из неё пациентку, а из себя — врача. – не прикасайся ко мне! – она отшатнулась, врезалась спиной в стену. – не смей меня трогать. ты не имеешь права. ты делаешь вид, что ничего не было. ты заставляешь меня сомневаться в себе.      она дышала тяжело, часто, грудная клетка ходила ходуном. глаза стали абсолютно прозрачными — такой бывает морская вода. – ты меня путаешь, – прошептала она. –  ты путаешь меня с другими. я для тебя — просто ещё одна. – нет. – с кем ты был прошлой ночью? – спросила она вдруг.     билли не знала, откуда взялся этот вопрос. может быть, пауки под кожей прошептали. может быть, воздух вокруг него пах иначе — пудрой, дорогим вином, чужим отчаянием. она втянула носом и поняла — женщина. другая женщина. которая пахнет шелком, деньгами и которая не выдумывала.     финнеас замер. он надел чистую рубашку, он принял душ. но билли стояла перед ним, расширенными ноздрями втягивая воздух, и на её лице не было ничего, кроме осознания правды. – ты был с ней, – догадалась она – ты был с другой. ты целовал меня, а потом пошёл к другой. ты делаешь вид, что я ничего не значу, что меня не существует, что я выдумала поцелуй, а сам... – она запнулась, и воздух в её лёгких, казалось, кончился. – сам трахал кого-то, кто пахнет дорого и спит в шёлке. – билли, это не... – не смей врать! – закричала она. – не смей сидеть тут и говорить мне, что я сумасшедшая, когда ты сам хуже меня. ты хуже, потому что ты делаешь это осознанно. ты целуешь меня, а потом идёшь к ней. ты делаешь вид, что ничего не было, чтобы не чувствовать себя виноватым. но я не позволю тебе. я не позволю тебе сделать из меня сумасшедшую, потому что ты трус. – билли ударила его в грудки. – смотри на меня! – крикнула она, вцепилась в его пиджак, сжала ткань в кулаках. – смотри мне в глаза и говори, что ничего не было. посмотри на меня и скажи.     финнеас поднял взгляд. в её глазах плескалось страшное, детское ожидание человека, который привык, что его не выбирают, но каждую чёртову секунду надеется, что в этот раз будет иначе.     он сжал челюсть и промолчал.     как будто она стоила молчания.     как будто она не стоила даже лжи. – билли, – произнес он одними губами. – ты должна успокоиться. – нет! – она ударила его кулаком в грудь. – нет, не должна. я не буду спокойной. я не буду хорошей девочкой, которая сидит смирно и делает вид, что ничего не было. я не умею. я никогда не умела.     она била его в грудь, в плечи, в руки, которыми он пытался её остановить. удары приходились то ладонями, то полноценными кулаками. била не больно — она была слишком маленькой, слишком лёгкой и, наверное, слишком сломленной.  – ты не можешь меня игнорировать! – кричала она, – ты не можешь поцеловать меня, а потом сделать вид, что меня нет.     он легко схватил её за запястья. она не сопротивлялась, просто застыла, повиснув на его руках. – отпусти меня, – прошептала она. – я не могу. ты ударишь снова. – отпусти. – проскулила билли – не буду.     он разжал пальцы. она не двинулась с места. стояла, глядя на него снизу вверх. глаза еще сильнее погрустнели под нахмуренными бровями.  – ты боишься, – прохрипела билли. – ты боишься, что я — это ты. что если ты признаешь, что поцелуй был, то придётся признать, что ты такой же сломленный, как я.     финнеас не мог ответить. стоял, смотрел на неё — маленькую, в слишком большой футболке, с синими волосами, которые она сегодня даже не попыталась расчесать, — и понимал, что она права.     она была права с самого начала. – ты живёшь в мире из правил и протоколов, – продолжала она, и голос её становился всё тише, всё спокойнее, всё страшнее. – а внутри у тебя — пустота. такая же, как у меня. только я хотя бы пытаюсь её чем-то заполнить. а ты делаешь вид, что её нет. ты целуешь меня, потом идёшь к другой, потом делаешь вид, что ничего не было, потому что если признать, что было, то мир рухнет. и ты останешься один со своей пустотой. – билли, – финнеас сказал это на истошном выдохе, практически умоляя не продолжать – я прошу тебя... – не зови меня так, – пригрозила она.     она снова попыталась ударить его — на этот раз в лицо. он перехватил её руку, она дёрнулась, выворачивая запястье, ударила второй — он поймал и её. дёрнулась, пытаясь вырваться. животный, бессмысленный, невозможный порыв. она не могла вырваться. он был сильнее. он всегда был сильнее. и когда она это поняла — поняла всем телом, каждой клеткой, каждой косточкой, которую он сжимал своими большими руками, — она сломалась.     всё кончилось в одну секунду. она перестала бороться. финнеас расслабил пальцы, перестав сжимать её запястья. билли была очень маленькой. такой маленькой, что он мог бы закрыть её собой, укрыть, спрятать от всего мира.     дверь распахнулась. в кабинет ворвались двое санитаров — их вызвала медсестра, услышавшая крики. они остановились на пороге, оценивая обстановку: разбросанные бумаги, перевёрнутый стул, билли на полу. – всё в порядке, – финнеас по кашлял в кулак. – пациентка проявила агрессию. выведите её в палату.     предательство.      глупый люцифер бросил её.      санитары переглянулись. они знали свою работу. подошли к билли, наклонились. – пойдём, – сказал один из них, протягивая руку.     билли не сопротивлялась. она поднялась сама, не приняв помощи, и пошла к выходу. каждый шаг отдавал болью в позвоночнике. у двери остановилась.     финнеас и билли смотрели друг на друга так, словно видели в первый раз. – до свидания, доктор, — сказала она. голос был спокойным. абсолютно спокойным. аж мурашки побежали.      билли улыбнулась. той самой улыбкой — исподлобья, как чеширский кот, который только что понял, что чудес не бывает. глупый люцифер, ты думал, что можешь упасть и не разбиться? ***     два дня.     она не разговаривала с ним на сеансах. сидела молча, смотрела в стену, ковыряла сыпь на скулах. финнеас задавал вопросы — билли молчала. пауки под кожей затихли. билли подумала, что умерла. или умер он. или что между ними ничего и не было — просто галлюцинация, один из тех психозов, про которые пишут в её карточке.     на третью ночь она не выдержала.     дверь в палату открылась сама. или билли открыла её — она уже не помнила. помнила только, как шла босиком по холодному линолеуму, как пахло хлоркой и страхом, как пауки под кожей танцевали ритуальный танец.     она знала, где он. знала, потому что он пару раз проронил, что если не может уснуть, то часто бывает в библиотеке больницы. да и чувствовала билли его местонахождение за два этажа — рыжим светом, горечью бессонницы, дрожью в пальцах.     библиотека была пустой. в дальнем углу, за столом, заваленным бумагами, сидел финнеас.     он не спал. он вообще не спал последние дни — билли видела это по его лицу: серому, провалившемуся, с красными глазами, которые смотрели сквозь неё, когда она вошла. – билли?, – голос был странным. слишком медленным и тягучим. – тебя не должно быть здесь. – а тебя не должно быть на таблетках, – ответила она, кивая на пузырёк, что стоял перед ним. рыжий, аптечный, почти пустой. – что это?     он посмотрел на пузырёк, потом на неё. улыбнулся — криво, как будто забыл, как это делать. – транквилизаторы, – ответил финнеас – я… – он запнулся, провёл ладонью по лицу. – не могу спать, не могу думать, не могу быть врачом, когда… – когда что? – когда ты не моя.     билли подошла ближе. стол разделял их — деревянная баррикада с разбросанными папками, рецептами, чужими судьбами. – ты пьёшь их, чтобы забыть меня? – уточнила билли. – чтобы не забыть. – он поднял на неё мутные, расширенные глаза, с точками вместо зрачков. – чтобы понять, что ты реальна. что поцелуй был. что я не спятил. – ты спятил, финнеас, – сказала билли. – ты спятил, когда решил, что можешь играть в бога. что можешь лечить меня, не вылечив себя.     она обошла стол. встала перед ним. он сидел на стуле, ссутулившись. – сколько ты принял? – поинтересовалась билли. – не помню. – он посмотрел на пузырёк. – три? пять? семь. – семь? – она нахмурилась. – ты врач. ты знаешь, что… – я знаю, что без них я слышу твой голос. а с ними — я могу смотреть на тебя и не набрасываться. – набросься, – приказала билли. он замер. – что? – я сказала — набросься. – она наклонилась, взяла его за подбородок, заставила смотреть в глаза. – хватит быть врачом.      он смотрел на неё так долго, что пауки под кожей билли замерли в ожидании.     а потом финнеас взял пузырек, снял крышку, высыпал четыре пилюли на ладонь и положил их в рот. его руки оказались на её щеках, а лицо — на расстоянии вдоха от неё. финнеас наклонился вперёд и впечатался губами в неё. билли тут же запустила пальцы в его рыжие волосы — так нравились они ей.     таблетки перекатились между их языками — маленькие белые камешки, два из которых билли проглотила.      его губы были горячими, сухими, с горьким привкусом лекарств. стул скрипнул, финнас поднялся с него, подхватил билли на руки — она была безумно легкой от нервных голодовок — и усадил на стол. билли под его ладонями, которые надавливали ей на плечи, легла на поверхность. финнеас уперся по сторонам от её головы, навист сверху, перемещаясь с губ на уголок скулы, покусывая ее зубами, отчего билли сдавленно промычала от смеси боли и удовольствия. финнеас спустился чуть ниже, оттянул воротник её футболки и впился зубами в выступающую ключицу, оставляя укусы. билли застонала в голос — практически громко, болезненно, но не просила прекращать. даже не намеревалась.  – ты — единственная, – признал он, поднимая голову, и билли впервые видела его лицо таким пьяным: с расслабленной челюстью, поднятыми бровями, красными щеками – единственная, в кого я верю. – в бога не веришь, а в меня — да? – рассмеялась она. – бога я не видел, – он провёл губами по её шее, вниз, к яремной впадине, где бился пульс. – а ты — вот ты. под моими руками.     его пальцы сжались на её бёдрах. сильнее, чем было нужно. до боли, которая переходила в удовольствие, а удовольствие — снова в боль, и билли не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. – дьявол тоже думал, что бог — его, – выдохнула она, слова вылетали рваными, сбивчивыми. – а потом его… его… – она не могла подобрать слово. язык заплетался, превращаясь в вату, потому что его рука скользнула ниже, и все умные мысли рассыпались. – выгнали, – закончил за неё финнеас. – вышвырнули с небес. как собаку. – да, – прошептала билли. – как собаку. как меня из дома. как тебя из… из твоей правильной жизни.     он замер на секунду. посмотрел на неё сверху вниз, с высоты своего роста, с высоты своего падения.     его ладонь легла на её горло. – ты хочешь? – спросил он, и его пальцы чуть сжались — так, что билли почувствовала, как сужается мир, как звенит в ушах, как всё лишнее — больница, родители, диагнозы — вытекало. – хочу. – прохрипела билли, чувствуя, как лицо наливалось кровью.     финнеас сжал сильнее, и мир стал маленьким, как точка, как зрачок, как та таблетка, которую она проглотила, не жуя.     а потом разжал — и мир взорвался кислородом, светом, его лицом в нескольких сантиметрах от её.     билли медленно, очень медленно подняла руку и накрыла его ладонь, которая все еще покоилась на её горле. провела пальцами по его пальцам — длинным, тонким, с побелевшими костяшками. она поднесла его руку к своему лицу. разжала его пальцы — один за другим — и взяла в рот указательный.     медленно. не торопясь. провела языком по подушечке — солёной, с привкусом пота и лекарств. чувствовала, как финнеас замер, как перестал дышать, и увидела, как его зрачки расширились настолько, что радужка практически исчезла.     она облизала второй палец, а потом взяла его до основания, засасывая так, что втянулись щеки. финнеас убрал его, восторженно наблюдая, как тянулась нить слюны.     билли — та, кто облизывала его пальцы после того, как он душил её. и ему это нравилось. боже, как ему это нравилось. – ты сумасшедшая, – выдохнул он. – а ты — нет? – билли улыбнулась чеширским котом. – ты только что скормил мне свои таблетки. со своего языка. и все еще пытаешься быть врачом?     финнеас стянул с неё штаны — рывком, нетерпеливо, и ткань затрещала по шву. билли не возражала. она вообще перестала возражать чему-либо, потому что его пальцы уже были там, где она хотела их с первой их встречи, с того момента, как он поправил свой дурацкий галстук.     и билли перестала быть билли.     она стала чем-то другим: чем-то, что не умело говорить. чем-то, что забыло все умные слова про Люцифера и падение с небес. чем-то, что состояло только из кожи, которая горела, и костей, которые плавились.     она превращалась в музыку.     не ту, что играла на расстроенном пианино в палате. другую. ту, которую слышат только мёртвые. или те, кто вот-вот умрёт.     его пальцы двигались внутри неё — и это было похоже на то, как если бы кто-то играл на клавишах.     до-ре-ми-фа-соль-ля-си — и обратно, по спирали, вниз, в ад, где жарко и темно.     она хотела сказать что-то умное. про то, что тело — это храм, а его пальцы — богохульство. про то, что дьявол тоже был ангелом, пока не попробовал. про то, что рай — это скучно, а ад — вот, что интереснее.     но вместо этого из её горла вырвался что-то среднее между всхлипом и стоном.     господи, как же это больно — быть счастливой.     билли чувствовала своё тело отдельными кусками, которые не хотели соединяться обратно в неё.     она рассыпалась. она уже рассыпалась. осталось только дождаться, когда последняя ниточка лопнет. – я – прошептала она, но не договорила. потому что язык стал чужим, тяжёлым, ватным. как будто таблетка, которую она проглотила, наконец-то добралась до мозга и сказала: «отдохни. я всё сделаю за тебя».      может, это и есть любовь. может, любовь — это когда тебя душат, а ты облизываешь пальцы, которыми тебя душили, а потом они оказываются в тебе.     сейчас. сейчас. сейчас.    она перестала быть.     на секунду, на вечность она исчезла. растворилась в белом шуме, который вдруг заполнил всё пространство. в запахе книжной пыли и лекарств. в тяжести его тела, прижимавшего её к столу.     а потом она вернулась. сначала пальцами ног, потом коленями, через минуту — всем телом в принципе.     билли лежала на столе, смотрела в потолок, и белая плитка медленно обретала форму: квадратики, швы, пятно там, где когда-то протёк потолок.     финнеас уткнулся лицом в её шею. тяжело дышал, дрожал, как будто это он разлетелся на осколки, а не она. – ты здесь? – спросил финнеас, и она наконец-то стала его слышать, – не знаю, – честно ответила билли. – кажется, да. или нет. я не помню, как меня зовут. – билли, – напомнил финнеас. – тебя зовут билли.      её ноги свисали, не касаясь пола. футболка была измята, штаны валялись где-то под стулом. внутри всё гудело — ровно, тепло, как после хорошей дозы успокоительного, только лучше. намного лучше.     она посмотрела на свои дрожащие пальцы. – это нормально? – уточнила билли.     финнеас стоял в двух шагах, застёгивая рубашку. пальцы не слушались — пуговицы не попадали в петли. он выглядел так, будто его только что переехало что-то тяжёлое. – нет, — ответил он, осознавая, что все точно сломалось, что его как минимум уволят, если не посадят. что он воспользовался больно пациенткой. что каждый своим действием он делал ей только хуже. – это совсем ненормально.     он подошёл к ней. помог слезть со стола — руки поддержали за талию. она пошатнулась, ноги были ватными, колени подгибались. финнеас придержал её, потом взял её голову в ладони, большими пальцами провёл по вискам — там, где пульсировала кровь, где мир всё ещё не приобрёл чётких очертаний.     и поцеловал в макушку.     билли закрыла глаза на секунду. вдохнула его запах — пот, лекарства, бумага. запомнила. всё запомнила. – одевайся, – сказал он, отстраняясь. –приходи в себя. мне нужно идти, пока не хватились.     финнеас отошёл на несколько шагов, развернулся к двери. билли нагнулась за штанами, чувствуя, как холодный воздух библиотеки кусает голые ноги.     а потом финнеас остановился.     замер на полпути спиной к ней. руки висели вдоль тела, пальцы сжимались в кулаки и разжимались — как будто он с кем-то боролся внутри себя.     билли подняла голову, штаны повисли в руках. – финнеас?     он медленно, очень медленно повернулся. посмотрел на неё — и этот взгляд был другим: не врач, не любовник, не уставший мужчина. кто-то четвертый, кого она раньше не видела.     как будто он смотрел на неё в последний раз. Как будто она уже стояла на другой стороне стекла.     билли смутилась впервые за долгое время. ей стало неловко под этим взглядом. – что? — спросила она тихо. – я выгляжу страшно? я знаю. сыпь, синяки, вся такая… – билли. он шагнул к ней, но отановился в полуметре. – я действительно люблю тебя.     сказал это так, как говорят приговорённые к смерти — спокойно, чётко, с каким-то странным облегчением.  – ты… – она запнулась, облизывая губы – ты только что… мы только что… – она махнула рукой в сторону стола. – это и так понятно. зачем говорить? – затем, – сказал он тихо, – что я не знал, как сказать это раньше. а теперь знаю. и если я этого не сделаю сейчас — я не сделаю никогда. – финнеас, – она сделала шаг к нему, босая ступня ступила на холодный линолеум. – ты меня пугаешь. прекрати.     он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, которую она полюбила с первой встречи. когда он поправлял свой дурацкий галстук и выглядел как мальчишка, которого заставили надеть пиджак на выпускной. – бояться — это нормально, – заверил финнеас. – страх — это просто тело готовится к чему-то важному.     он протянул руку, коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва-едва. провёл по скуле, по сыпи, по уголку губ. – когда-нибудь ты поймёшь, – сказал он. – и, надеюсь, простишь. – что прошу? — она вцепилась в его руку, – ты ничего плохого не сделал. ты… – она запнулась, подбирая слово. – ты единственный, кто не сделал мне больно. нарочно. – я сделал тебе больно, – тихо признался он. – просто ты ещё не знаешь. – тогда скажи, – потребовала билли – скажи прямо сейчас!      он поднял на неё глаза. голубые, грустные, такие же, как у неё — только без безумия. с одной лишь тихой, выжженной печалью. – нет, – финнеас помотал головой. – не сейчас.  он убрал руку. сделал шаг назад. потом ещё один. – возвращайся в палату, – сказал он уже от двери. – спи. завтра… завтра всё будет по-другому. – в каком смысле — по-другому?       финнеас открыл дверь. свет из коридора упал на его бледное, осунувшееся, с красными глазами, лицо. – в хорошем, – соврал он. – в очень хорошем.     дверь закрылась. ****     утром – билли, – поздоровалась медсестра. она не смотрела в глаза. – твой лечащий врач, доктор Финнеас… он оставил это.     планшет был холодным. экран горел ровным белым светом, на котором чернели буквы. всего несколько строк.     билли читала их. раз. два. три.     на четвёртый раз буквы поплыли.     «это была единственная правда, которую я сказал в библиотеке».     нет, он не врал. он не врал ни разу.     просто он не сказал главного: что уходит. что падение закончилось. что на земле его больше не будет — только воспоминания, запах его одеколона и боль от того, как он смотрел на неё в последний раз.     вникал. как будто хотел запомнить на всю оставшуюся жизнь.     билли не плакала, плакать было слишком просто, слишком нормально.     вместо этого она села за пианино. расстроенное, гнилое, с клавишами, которые западали.     и начала писать новую песню.     про ангела, который слишком долго притворялся, что умеет летать. про то, как больно падать, когда никто не ловит. про то, что даже у дьявола есть сердце — просто оно слишком маленькое, чтобы его заметили.     билли резко подскочила со стула и со всей оставшейся силой швырнула пианино на пол. оно печально завыло.     бессмысленно петь для того, кто уже никогда не услышит.  ****     через неделю ей назначили нового врача. молодой человек, почти мальчик, с таким же дурацким галстуком, как у финнеаса в первую встречу. – здравствуйте, билли. Меня зовут моррисон.     она посмотрела на него исподлобья, как чеширский кот. улыбнулась. – смешной галстук, – сказала она.     и засмеялась.     но внутри, там, где раньше жили пауки, теперь была только тишина.     глубокая, холодная, как вода, в которую падают умирающие ангелы.