I've got confessions to make

Скромные каблуки недорогих туфель заставляли шаги эхом отскакивать от стен костёла. Парень вошёл глубже в безлюдную церковь, осматривая пустые скамейки. Ну конечно, сегодня же не воскресенье, когда все правоверные католики собирают свои очень дружные и невероятно любящие семьи для обязательной мессы, ибо не спасти им иначе их бессмертные души. Бог милостив, разумеется, но только к тем, у кого есть лишние полчаса в воскресное утро. - Прости меня, Отец, ибо я согрешил… - Оскар неуверенно опускается на колени тесной исповедальни. - Да услышит Отец Небесный твою исповедь, и да простит он тебе пригрешения твои, в коих ты раскаешься. – Бархатный и ласковый как показалось Оскару, голос из-за стенки пустил скромный табунчик мурашек по затылку. – Продолжай, прошу тебя.   - Вы так молоды, падре. Едва достигли возраста Христа. - Сын мой, ты можешь исповедать мне свои грехи, несмотря на мой возраст. Покаяние твоё да будет услышано, грехи твои да будут отпущены. А познания твои похвальны и заслуживают признания. - Благодарю, отец. Моя последняя исповедь была очень много лет назад. За это время я тяжко согрешил и умом, и телом, и душой.   – Слушаю тебя, сын мой. Оскар застыл, будто каменное изваяние. Вовсе не церковные грехи тяготили его мысли. Оскар не был похотлив, не был завистлив, не был сребролюбив, не был даже настоящим католиком, по-честному говоря. Оскар не знал, что делать. Всю его жизнь ответы на свои вопросы он находил самостоятельно. В книгах, чужих речах, своём сознании. И впервые он был на распутье, не в силах понять, какая из дорог верная. Вот почему он был здесь, спустя столько лет, вот почему вдыхал удушливый ладан, вперемешку со смоляным запахом исповедальни, вот почему стоял на коленях и прижимал к лицу ладони. Он хотел получить ответ там, где ему с детства говорили его искать. Он умолял об этом. - Что случилось, сын мой? Сейчас это обращение не корёжило, оно даже не вырвало кудрявую голову из нелёгких дум. Там ли он ищет ответ? Что он хочет узнать? Удовлетворит ли его то, что он услышит? Так ли лучше попробовать, чем вовсе не узнать? - Падре, мне нужна помощь. Я согрешил, сильно согрешил. Но не перед Господом, нет. Я сильно согрешил перед одним человеком. Я разрушил его жизнь, падре. Разрушил его, не оставил камня на камне. Пришёл в его жизнь без спроса, перевернул с ног на голову, разметал всё внутри неё и ушёл, не забыв раскрошить в осколки, чтобы после меня не осталось ничего.  Оскар запнулся, осознав сбивчивость своего рассказа, и попытался отдышаться, чтобы остановить поток сумбурной мысли. Всё, что годами копилось на душе, всё, что безуспешно пытался излечить психотерапевт, вырвалось наружу бурным потоком. - Не то, падре. Я… Я много ошибок совершил в своей жизни. Я убил, падре. Я был за рулём тогда. А ему было лишь восемь с половинкой, когда его мячик укатился на дорогу за крутым поворотом. Адвокат притащил кипу доказательств того, что я не знал, не видел, не мог. Он утверждал, что виноваты его убитые горем родители. И меня оправдали присяжные. На глазах его крохотного брата, которого даже не было видно за судебной трибуной.  С каждым новым предложением голос Оскара становился всё сбивчивее, а дыхание всё тяжелее. Он то бормотал, будто в бреду, то выдавливал слово по капле, боясь пролить слишком много. - А потом я обезумел, падре. Я пил, я курил, я употреблял, я играл и проигрывал, пока не встретил его. Падре, он спас меня. Вытянул из пучины, излечил, поставил на ноги. Он тогда был студентом медицинского, волонтером в центре восстановления после зависимости. И он не осуждал меня, падре. Он бы не смог стоять сейчас на вашем месте и осуждать меня за грехи Господни. Он бы говорил, что я не виноват, хвалил бы меня за каждый чистый день, за каждый заживший шрам. Он так и делал. Но я предал его, падре. Сначала себя, потом его. Я сдался, падре. Я снова сел на иглу. Скрывал это, прятал руки, сбегал, чтобы он не видел меня таким. Но он всё понял, падре. Пытался со мной говорить, мотивировать, нежно гладил по голове, тогда, когда следовало бы ударить. И мы ссорились снова и снова. И я ударил его, падре. Наверное, это и стало последней каплей. Он ушёл и забрал с собой всё, ради чего я жил: свой смех, свои утренние поцелуи, свою любовь и заботу. Я знал, что он не разлюбил меня, я видел это в его взгляде, слышал это в его словах, но он разрушил то последнее, что я ему оставил, чтобы спастись. Он лишил меня себя и этим отомстил мне жесточайшим из способов. Но я не могу винить его, падре. Я был на дне и тянул его за собой с сумасшедшей скоростью. Я уничтожил свою жизнь самостоятельно… А потом я его забыл, падре. Голос его забыл, волосы забыл, лицо, имя. Сумасшедшая смесь веществ в моём организме разрушила, наверное, клетки мозга, уничтожила мою память. Мне понадобилось больше полугода на бесконечных капельницах и таблетках, чтобы вспомнить маму, сестёр. Я любил печенье, ТимТам, но не мог вспомнить даже этого, представляете, падре? Мы оба вынуждены были забыть всё хорошее, что между нами было. И оба по моей вине. Я позволил себе упасть и этим уничтожил нас обоих. Но сейчас, спустя столько лет, я помню, падре… Я помню, что он весь был такой мягкий, податливый… Прямо пластилин в моих руках. Падре, я не был счастлив, пока не встретил его. Падре, он мне отдался целиком и без остатка, растворился во мне, впитался в кожу, проник в органы. Я просто чувствовал будто бы он… Весь мой, что ли? А я весь его. Но пока он спасал меня, я бесстыдно отравлял каждую частичку его тела, каждый миллиметр его души. Знаете, какой он был, падре? Если бы знали, вы бы меня поняли. Он был со мной, был частью меня, и это было его ошибкой. Он правильно сделал, падре, что ушёл от меня. Простил и отпустил. Исчез, словно капля в дожде. Падре. Я знаю, вы не можете вернуть его, не можете помочь. Но я не могу без него, падре. Я отчего-то помню его глаза. Вернее, я не вспомню их цвета, не вспомню формы, но помню, что я там видел. Я видел там вселенную, падре. Его нежные руки, годами спасавшие тех, кто в этом нуждался. Дети, животные, обездоленные. Последняя дворняга благодарно лизала его ладони, покрытые мозолями от тяжёлого труда. А что сделал я? Я покрыл эти руки, это нежное и мягкое тело ещё более глубокими шрамами. Падре, грех убийства не тяготит мою душу. Я раскаивался в нём столько раз и исповедовался стольким отцам, что уже не способен снова испытать вину за этот канонически тяжкий грех. Может, я просто плохой христианин? Плевать, всё это неважно, падре! Вот, что я хочу узнать, падре. Скажи мне честно, прошу, перед лицом Господа не лги. Люди меняются? Падре, я могу стать лучше? Могу искупить вину? Я могу быть хорошим человеком, падре? Могу стать им хоть когда-нибудь? Я могу измениться? Только не лги мне, падре, не лги! Оскар замолк, поняв, насколько резко нарушил будничную тишину костёла. Слезы, предательски залившие руки, в которых Пиастри пытался спрятать своё лицо, медленно потекли по запястьям, спускаясь к испещрённым шрамами предплечьям, спрятанными под рубахой и наскоро почищенным пиджаком. Гулкая тишина сгустила воздух до киселя, вынуждая обоих дышать чаще в попытках не задохнуться. Из-за стенки исповедальни раздалось тихое побрякивание. Оскар сквозь щелки увидел, как отец судорожно потирает большими пальцами ладони с зажатыми в них чётками. - Ты разрушил свою жизнь сам, только тебе одному известно, можешь ли ты её восстановить. Господь не ясновидящ. – Тишина, разбавляемая постукиванием шариков друг о друга, лопнула хлёстко, будто пощёчина. Падре своим тоном явно нарушил церковный канон. – А люди меняются. Когда очень хотят и очень стараются. Тогда они становятся теми, кто способен приносить себе и окружающим не только боль. Во время традиционной епитимьи отец отчего-то очень много запинался. Хмурые брови его, вне взгляда Оскара, сходились и расходились вновь и вновь, руки тряслись, осеняя исповедника крестным знаменем. Глаза его, всегда по-доброму прищуренные, отчего-то заблестели в редких лучах солнца, пробивавшегося сквозь резьбу стен исповедальни, яхонтово-зелёным цветом.

***

- Как это, слагаете сан, отец Лео? – Лили, верная прихожанка костёла, едва сдерживала слёзы. – Как же мы без вас теперь? - Всё будет хорошо, обещаю вам. Отец Антоний останется с вами. – Смуглая рука едва ощутимо сжимает почти белую ладонь девушки в поддерживающем жесте. – Спасибо, за вашу веру. Я благодарен вам и всему приходу за то, что вы мне дали и чему научили. Но таков мой путь, и, будь на то воля Господа, я пройду его с достоинством. Я буду молиться за вас. Отец Лео в последний раз взглянул на так и не успевший стать родным костёл. Может, он поторопился? Ещё немного потерпеть, и он срастётся с этой личной, примет её и уничтожит всё, что стоит на пути между ним и высшей благодетелю? Нет. Он знал, что это сладкая ложь, противоречащая заветам Господа. Будет ли он скучать? Вряд ли. Будет ли вспоминать? Сомнительно. - Говоришь, люди меняются, отец Лео?– Глядя в небо протянул мужчина и, в последний раз осенив себя крестным знаменем, медленно пошёл по подъездной дороге. Кто он? Как он стал тем, кем стал? Кем, в конце концов, он стал? У отца Лео была с собой некоторая недосказанность и теперь, прощаясь с саном и церковным именем, ему придётся её разрешить.

***

- Так вы педиатр, - главный врач ответила на лучезарную улыбку взаимностью. – А почему так долго не работали по специальности? - Мама тяжело болела, нужен был постоянный уход, - Ландо виновато пожал плечами, вызывая в добродушной женщине напротив ещё больше умиления. – Понимаю, что профиль не совсем ваш, но очень хотелось бы помогать деткам в таком тяжёлом положении. - В онкоцентрах не обойтись без врачей, способных одной своей улыбкой ободрить ребёнка, успокоить родителей и замотивировать сотрудников. К тому же, без педиатрии нам в любом случае никак, сами понимаете сколько болячек у наших деток. - Буду рад помогать чем смогу, - Ландо забирает из рук напротив своё резюме и осторожно складывает трясущиеся ладони на колени. Большие пальцы слишком беспокойно поглаживает ладони, не хочется выдать своего волнения от возвращения в дело жизни спустя столько лет. – Так что, у меня есть шанс? - Шанс есть всегда, Ландо. Ждём вас завтра на летучке в 8.15. Настоятельно прошу - не опаздывать!

***

- Ландо, бегом на собрание! – Шарль почти запрыгивает в кабинет и тут же снова пропадает за дверью, которая звонко хлопает, заставляя поморщиться и окончательно проснуться. Внеплановая ночная смена высосала очень много сил, но теперь он мог уснуть спокойно, зная, что ему есть чем обнадёжить родителей маленькой Пенни, план лечения которой аккуратной стопочкой был сложен на краю стола. И он спал спокойно. Жаль только, что недолго. Ландо, на самом деле, привык. Научился дышать в такт с этой огромной машиной здравоохранения, которая каждый день старательно вытаскивает с того света десятки, если не сотни людей. Он был рад участвовать в этом, помогать чем может. Любил каждого "своего" малыша. Но вот собрания по утрам – нудятина, которую, к сожалению, требует протокол, поэтому мужчина смиренно накидывает на шею стетоскоп и выходит из кабинета. Всё-таки, у него потом обход. -Уважаемые коллеги, задержитесь на минутку. Хочу вам представить нашего нового врача лечебной физкультуры и эрготерапевта. Оскар Джек Пиастри. – Донна, главный врач, лениво собирает свои бумаги. – Любите, уважайте, не обижайте. Всё, все могут быть свободны. - Что думаешь? – Шарль шепчет как можно тише, неспешно поднимаясь с места, чтобы рассмотреть новичка. – Он, вроде как, не врач, бывший спортсмен или вроде того. - Тренер. - Машинально поправляет Норрис, осекаясь на последних звуках. - Откуда знаешь? - резонно интересуется друг. - В любом случае, выглядит добродушным Ландо лишь пожимает плечами. Действительно, воздушные кудри русо-шоколадного оттенка и искренняя улыбка с ямочками подкупают. И подкупали его не раз и не два до этого. - Так, иди один, Лан, я уже опаздываю на осмотр Кевина. - Доктор Эклер, как гласил бейджик, измененный по настоятельной просьбе детей, кинул скорый взгляд на наручные часы. - Он обещал мне фигурку машины Феррари из пластилина. Ландо кивает и улыбается, выпрямляясь. Снова кидает на новичка взгляд, полный то ли боли, то ли обиды, то ли… чего-то ещё, подозрительно похожего на тоску. - Ландо! – Сколько раз он слышал своё имя из этих уст и сколько раз пытался забыть. Этот голос, эту интонацию, эти дурацкие ямочки на щеках. И не смог, как бы не пытался. – Мы, случайно, не встречались ранее? Норрис репетировал эту встречу десятки раз. Перед зеркалом, в голове, во сне. Он видел это лицо, слышал этот голос и собирал в кулак все силы, чтобы ответить то, что должен был в такой ситуации. - Думаю, нет. Я бы, разумеется, запомнил. Ты же Оскар? – Согласный кивок и протянутая рука. – Приятно познакомиться. Ну, я должен бежать, ребятишки не ждут! - Извини, ты… В общем, - Пиастри неловко переминается с ноги на ногу и сжимает кулаки, бередя глубокие и очень неприятные воспоминания. - Я не знаю, где у вас кафетерий и буду, очень признателен, если ты мне его покажешь взамен на кофе. Какая-то струна, толстая и громкая, в этот момент с треском лопнула внутри, сильно-сильно ударяя бронированную оболочку спокойствия. Искупление уже невозможно. Прощение давно произошло. Лишь он один из них двоих по-прежнему живёт прошлым, тщетно ожидая того, чего никогда не получит больше. Или того, кого уже никогда не вернёт. Либо его жизнь начнётся здесь и сейчас так, будто ничего и никогда не было, либо закончится точно так же. - Только если кофе за твоей счёт. И пирожное. На мой вкус.