What would I do?

Слова Шарлотты крутились в голове Марвина уже которое время, не собираясь покидать. Уиззер болен, ужасно болен. Та самая болезнь «Геев и наркоманов» настигла и его. Гарден уже сотню раз говорил, чтобы он прекратил связи без обязательств, чтобы защищался тщательнее. Не в первой ведь, и сифилис и гепатит они оба пережили, хотя и с трудом. Если первый лечился уже, хоть и долго, и трудно, второй претендовал на летальный исход и до этого приходилось каждую неделю ходить в поликлинику, дабы проверить изменения. Так он и познакомился с Шарлоттой, к слову. Там же он и потеряет Уиззера. Как бы не была велика вера в то, что случится какое-то чудо и Браун выздоровеет, что они как раньше будут вместе играть в теннис, смотреть за нелепой игрой еврейских детей в бейсбол, и как ночью он будет все сильнее влюбляться в своего партнёра, когда он так, просто лежит, а для Марвина это чудится восьмым чудом света, панацеей и личным раём после стольких лет собственной слепоты, собственного ребячества. Ему помогли повзрослеть, он сам сорвал с глаз повязку, узрел в первых рядах, что он делает, что он творит. И до сих пор корил себя за то, как обращался с Триной, как обращался с Уиззером, которого может сейчас не стать. Из-за его, из-за одного Марвина, они не смогли все таки прожить год вместе. Прошло менее месяца с восстановления отношений. По логике Уиззера прошло десять месяцев, по логике Марвина—одиннадцать. И все эти месяцы, которые они тщатно хотели посчитать, была борьба, была страсть, но была ли та любовь, которая у них сейчас,и которая только на грани горя все сильнее с каждым днём? С каждым днём Марвин просыпается с мыслью «Как там Уиззер? Кормят ли его подобающе?», звонит в стационар, проверяет, все ли хорошо, и сразу идёт туда. На работе он взял отпуск. Попросту ходить на нее, делать вид что все хорошо, когда каждый день пытаешься не расплакаться на плече у чертового Брауна, невозможно. А ведь Уизз даже больной, даже такой.. постоянно будто бы уходящий из жизни, выглядит так, что сердце болезненно сжимается, зудя то ли от нежности, то ли от спазмов в горле. Марвин начал ходить в синагогу. Само собой, он был верующим, в каждый религиозный праздник посещал, соблюдал пост, но никогда не молился от всего сердца часами. С юности не вспоминая иврит все кажется таким чуждым, будто бы вся жизнь его направляется в одно русло, ради которого и себя не жалко. Не жалко и думать, что ты так прожил. Марвин ухаживал за больным так, будто бы всю жизнь занимался этим, тащил цветы, розы, как Уиззер и просил. Два года назад. Тогда это казалось такой мелочью, ненужной и совсем неважной. Сейчас же, почти каждый день, визит сопровождался розами: красными, бордовыми, белыми, любой расцветки, лишь бы он ещё раз видел лицо Уиззера—живое, не в гробу. Не под землёй и гранитом, с каким-нибудь глупым "Любимому брату, сыну". Такое он бы ни за что не поставил, Марв знал что сам Браун не терпел такое, он усмехнулся бы и попросил бы написать на своей плите что-то на подобии «Когда-нибудь тебе придётся умереть» или «В эту игру я играю». Ужасно, но так По-Уиззеровски. Они с ним не обсуждали это, только не это, Браун будет опять ужасно спокойным, будто бы в норме вещей то, что он резко умирает в тридцать восемь от СПИДа, будто бы всю жизнь готовился к этому, будто бы хотел, а сам Марвин, тот самый «Я хочу всё!» не может попросту без слез говорить об этом, не чувствовать каждый раз, будто бы уже сердце падает прямиком на пол, разрываясь. Он не знает, что с ним будет после смерти Уиззера. Не знает, как он сможет возвращаться в дом, не чувствуя запах тех дорогих духов, сигарет, которые Уиззер выкуривал редко, но запах оставляли они намного дольше положенного. Не знает, как будет чувствовать холодный чайник, который раньше работал сутки подряд, ибо чай Уиззер обожал. А если тогда пройдешь далее по коридору, прямиком к кухне, соединённой с гостиной, то встретишь самого владельца дома, восседающего с видом короля на диване, читающим какой-то модный журнал или статью о французских лацканах. Он всегда разваливался так, чтобы была поддержка для спины, старость никого не счадила и Браун частенько потягивал спину, потом строя из себя бедного. В доме постоянно играли пластинки, хоть и уже был почти век технологий: у обоих была страсть собирать винил. Это было.. довольно таки увлекательно, учитывая, что это являлось почти единственным, в чём они состыковались интересами. В отсутствие Гардена частенько играл Френсис Лефрак, которого они своими подвешенными языками с божьей помощью смогли сторговать у старой аристократки. Уиззер обладал удивительным свойством свойством подагдывать музыку под настроение и в одиночку предпочитал страдать, чувствуя себя, наверняка, какой-нибудь голливудской дивой. А когда сам Марвин приходил с работы, Франк Синастра разносился эхом по всему дому, пока кухня немного дымится от сожжёного панкейки Сегодня Марвин опять сидел с бритвой в руках, аккуратно пытаясь побрить своего любовника. Ни одному из них не нравилась растительность, особенно Брауну, который даже в таком состоянии заставлял брить себя. Собственные руки его уже не слушались, тряслись как при Паркинсона. Остриё медленно проходило по подбородку, который, кажется, сросся с костями, настолько сильно они проглядывали сквозь полупрозрачную кожу. Уиззер опять немного покачивался, от чего было неудобно брить, но ничего Марв не говорил против, продолжая свою работу. Сейчас мужчина был особенно сильно похож на ребенка. Правда глаза выдавали даже не человека, выдавали мертвеца, уже давно смирившийся со своей судьбою и отсчитывающим дни до своей кончины. Прикасаться было попросту трудно к Уиззеру, нет, он не боялся, что заразится, скорее всего уже, до того как узнали, приговор был подписан Марвину. Браун был теперь словно стеклянный, одно неправильное движение и всё, расколется, разобьётся на части. В некоторой степени это было правдой— по ответам врачей, кости и в правду стали намного слабее. За неделю до бар-Мицвы и сам Марвин окончательно подтвердил то, что сам, скорее всего, умрет через некоторое время. Тест на ВИЧ положительный. Само собой Трина узнала первой: все, кроме Уиззера и Джейсона. Не хотелось чтобы Уиззер расстраивался, не хотелось чтобы Джейсон ещё сильнее думал о том, что не только его лучший взрослый, кажется, первый друг умрёт, но и собственный отец, с которым отношения только-только начали налаживаться. С недавнего времени они замечали, насколько сильно поседели оба. У Марвина только-только прорезалась на висках, а Уиззер уже на половину был седой и постоянно себе вырывал себе волоски, уже сам понимая, что их скоро будет больше чем родных, каштановых, но не хотел отчаиваться. Хотелось лишь горько смеяться от этого усердного лица, которое своими руками, они уже с трудом могли писать, он пытается взять волосок и ещё не с первой попытки его вырвать, хотя что уж греха таить, и выпадать они у него начинали. Гарден чувствовал, что что-то плохое приближается, что скоро-скоро и это случится. Либо, его паранойя на счёт абсолютно любого момента уже вышла на новый уровень и шепчет на протяжении всего дня. За день до бар-Мицвы Уиззер попросил лишь об одной услуге: поцеловать его. То, чем все начиналось. Губы были обветренные у обоих, у Марвина они кровоточили, ибо разгрызал он их в кровь, как и недавно до этого. Было стерильно, было больно,словно мертвеца целуешь. Это было невинно, словно по-детски, но в груди ужасно было горячо. —Давно мы не целовались, вот вылечусь и...— он застрял на полуслове. Не мог подобрать хоть каких-то слов, дабы закончить мысль. Марвин понял и без этого. Оба хотели верить в это. Завтра, под конец бар-мицвы Джейсона, было лишь тихое «Спасибо» адресованое мальчику, только-только повзрослевшему и после ни Трина, ни Марвин, ни сам Джейсон не видели Уиззера, вплоть до похорон.

***

Могила с белым шахматным королём стояла в Манхэттенском кладбище, поодаль от всех,. Свежая земля, рядом ещё свободное место, его место. Как он потом сказал Трине: « Я решил взять две, когда я умру.. Не хочу чтобы Уиззер даже там был совсем один.». Первые дни прошли тяжко, ужасно тяжко, но все же он немного выбрался, до сих пор пытаясь не смотреть на землю, ещё не остывшую, с мокрыми глазами. Не проводить пальцами по гравировке «Когда-нибудь тебе придётся умереть». Уиззер написал в завещании, как Марвин будто-бы и предсказал. Составил, не предупредив, почерк был не его, скорее всего попросил медсестру, им не в первой. Красные розы были положены рядом, как и камень, которых они набрали не подумав, когда отдыхали во Флориде. Теперь понадобились. Золотое кольцо было закопанно в маленькую ямку, при жизни он так и не смел этого сделать, после диагностирования болезни тем более. Рядом теперь его ждало место рядом и это казалось правильнее всего, чем то, что у них было все это время.