Терять уже нечего

Утро началось с запаха свежесваренного кофе и тихого, размеренного голоса. Сахалина медленно вынырнула из тяжелого сна, чувствуя себя так, словно всю ночь таскала мешки с цементом. Спина гудела, а глаза открывались с трудом. Соседний диван пустовал, только смятый плед валялся на полу — Кавех, видимо, уже ушел на свои пары по проектированию, оставив после себя лишь легкий запах графита и невымытую кружку в раковине. Девушка сонно приоткрыла один глаз и перевернулась на спину. В дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку, стоял Кадзуха. Он был уже одет, свеж, а в одной руке держал дымящуюся турку. Другой рукой он прижимал к уху телефон, разговаривая вполголоса, чтобы не разбудить её. — Да, всё в порядке. Нет, не переживай, стипендия пришла вовремя, — с легкой, теплой полуулыбкой говорил инадзумец, глядя в окно на умытый дождем город. — У нас тут сплошные ливни, ничего нового. Ты там как? Спину не тянет после последней разгрузки? На том конце провода раздался бодрый, громкий женский голос — даже без громкой связи Сахалина могла разобрать характерные раскатистые интонации Бэй Доу. Кадзуха тихо хмыкнул, отпивая кофе. — Я понял. Передавай привет остальным на судне. Постараюсь вырваться к вам в Порт-Ормос на следующих выходных, если преподы не завалят практикой. Снова короткая пауза. Бэй Доу что-то сказала — судя по всему, с притворной строгостью, потому что Кадзуха вдруг чуть виновато опустил глаза, а его улыбка стала еще мягче. — Я знаю, прости, — тихо ответил он, перебирая пальцами провод от зарядки на столе. — Капит... Он осекся и выдохнул. — Просто... до сих пор не привык, — в его голосе не было ни неловкости, ни отторжения, только искренняя, спокойная честность и глубокая привязанность. — Дай мне еще немного времени, ладно? Женщина на том конце, видимо, ответила чем-то очень теплым, потому что лицо инадзумца окончательно разгладилось. — Договорились. Береги себя. И я тебя люблю. До связи. Он сбросил вызов, положил телефон на столешницу и, наконец заметив, что Сахалина не спит и пялится на него из-под одеяла, вопросительно поднял брови. — Доброе утро, — невозмутимо произнес самурай. — Кофе будешь? Я сварил на двоих. Кавех убежал полчаса назад, просил передать, что если мы еще раз вспомним вчерашнюю шутку, он нас кастрирует. — Не удивил. А ты с мамой разговаривал? — Да...как раз она мне об этом и напомнила. Что пора бы признать, что она стала мне полноценным родителем. Сахалина со стоном откинула одеяло и села на кровати, яростно ероша спутанные за ночь волосы. Суровая реальность студенческих будней безжалостно вытесняла остатки сна. — Давай свой кофе, — хрипло пробормотала она, сползая с матраса и шлепая босыми ногами по холодному линолеуму в сторону ванной. — Че-то времени уже дофига, не опоздать бы... У меня пара еще сейчас в новом корпусе, надо успеть найти ебаную аудиторию. Кадзуха понимающе усмехнулся. Контраст между его безмятежным утром и её паническими сборами был комичным. Он достал с полки чистую кружку, щедро плеснул туда густого, пахнущего специями кофе и пододвинул поближе к краю стола. — Новый корпус Амурты? Который недавно сдали за оранжереями? — уточнил инадзумец, наблюдая, как девушка через пару минут вылетает из ванной, на ходу пытаясь застегнуть пуговицы на академической форме. — Кавех как-то жаловался, что они там намудрили с проектом. — Утешил, спасибо. Она подлетела к кухонному столу, схватила горячую кружку и сделала огромный глоток, тут же обжегшись. — Ай, блин! — она зашипела сквозь зубы, но мужественно влила в себя еще половину, параллельно закидывая в рюкзак конспекты, пенал и яблоко, которое подкинул ей Кадзуха. Взгляд метнулся к настенным часам, и её глаза панически расширились. Времени оставалось в обрез. — Всё, я побежала. — Сахалина сунула ноги в ботинки, зашнуровывая их кое-как, практически вслепую. Закинула тяжелый рюкзак на одно плечо и потянула ручку входной двери. — Закроешь за собой. — Удачи в лабиринте, — совершенно спокойно и даже расслабленно напутствовал её Кадзуха, отпивая свой кофе. Дверь с грохотом захлопнулась, и Сахалина пулей вылетела в подъезд, оставив инадзумца в тишине наслаждаться своим законным выходным днем. *** Сахалина добежала до Академии с такой скоростью, что вполне могла бы сдать нормативы по легкой атлетике для новобранцев Матр. Она ворвалась в распахнутые двери нового корпуса Амурты, жадно хватая ртом воздух, и... почти сразу поняла, что Кавех был абсолютно прав. Тот неизвестный ублюдок, который проектировал это крыло, явно был садистом с архитектурным дипломом. Вместо понятной логики этажей здесь была безумная мешанина из одинаковых светлых коридоров, стеклянных переходов, каких-то внезапных тупиков и винтовых лестниц. В воздухе еще стоял едкий запах свежей штукатурки и дезинфицирующих средств. Она куда-то шла... Сворачивала направо, сверяясь с расписанием, потом поднималась на пролет, потом еще шла... Потом еще, и еще. Это действительно был гребаный лабиринт. Мимо проносились двери с абсолютно нелогичной нумерацией: 402, потом сразу 415, потом вдруг какие-то технические ниши. Сахалина на ходу судорожно тыкала в экран коммуникатора, пытаясь дописаться до старосты или хоть кого-нибудь из потока, но сообщения улетали в пустоту. Никто не читал. В один момент бесконечные повороты вдруг закончились. Коридор резко сузился, свет потолочных ламп здесь почему-то тускло мерцал, и всё уперлось в глухой тупик. Прямо перед ней возвышалась единственная массивная, тяжелая дверь. Без таблички, без номера аудитории, без привычного стеклянного окошка. Просто глухое, темное дерево и тяжелая металлическая ручка. Девушка остановилась, тяжело дыша. Вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина — ни гула студенческих голосов, ни шагов преподавателей. Словно она ушла в какое-то слепое ответвление корпуса, отрезанное от всего остального мира. «Может, мне она и нужна? — пронеслось в гудящей от бега голове. Сахалина раздраженно смахнула прилипшую ко лбу прядь. — Нужный номер я всё равно не нашла. Возможно, еще просто не везде знаки повесили, корпус-то только сдали. Одногруппники еще, гады...» Она засунула устройство обратно в карман мантии. Выбора особо не было: либо возвращаться назад в этот архитектурный ад и гарантированно получить выговор за прогул половины лекции, либо заглянуть сюда в надежде, что это и есть их временный класс. Дверь поддалась на удивление легко, скользнув на петлях без единого звука. Но вместо гула студентов и рядов парт на Сахалину обрушилась волна ледяного, плотного воздуха, пахнущего озоном и гнилой листвой. А дальше реальность просто треснула по швам. Сознание мгновенно помутнело, словно кто-то безжалостно выдернул штекер из терминала Акаши. Перед глазами заплясали слепящие зеленые созвездия, хаотично вспыхивая и сливаясь с расползающимися, чернильными пятнами слепоты. Но за ту ничтожную долю секунды, пока тьма еще не окончательно поглотила её, зрение выхватило из полумрака жуткую, монументальную в своей неправильности картину. Огромный стеклянный купол, занимающий почти всё пространство помещения. Он пульсировал, опутанный густой, извивающейся черной дымкой, до боли похожей на миазмы Зон Увядания. А внутри... внутри, на холодном полу, сидела маленькая девочка. Крошечная фигурка в зеленом платьице, тонкие, по-детски хрупкие руки, безжалостно стянутые светящимися путами... Это произошло так странно, так пугающе быстро. Вот Сахалина стоит на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в дверную ручку, с ужасом глядя на сгущающиеся тени и плененного ребенка, который поднимает на нее огромные, полные тысячелетней усталости глаза. А в следующую секунду гравитация исчезает, и мир с глухим звоном схлопывается в абсолютную темноту. Возвращение было мучительным. Голова раскалывалась так, словно её переехал вьючный як. В ушах стоял мерзкий, высокий писк. Первое, что осознало тело — это твердая, но теплая поверхность под щекой. И эта поверхность мерно, ритмично вздымалась. Она лежала не на каменном полу коридора. Она лежала на чьих-то коленях. Сахалина судорожно втянула носом воздух и с огромным трудом разлепила свинцовые веки. Фокус наводился долго, выхватывая из размытого пятна сначала ткань темных брюк, потом зеленую мантию, а затем... Она скосила глаза наверх. Острый подбородок, наушники, пепельные волосы и два холодных, абсолютно нечитаемых глаза, смотрящих на неё сверху вниз с пугающим спокойствием. Тот самый парень из Хараватата. Дешифровщик. Тот самый псих, который вчера вечером прижал Кавеха к стене и украл альманах. Сейчас он сидел прямо на полу в каком-то пыльном, слабо освещенном помещении — явно не в том коридоре и не в той "аудитории" с куполом. Он сидел, привалившись затылком к стене, и безэмоционально наблюдал за тем, как она приходит в себя. Одна его рука, обтянутая темной перчаткой, тяжело покоилась на её плече — то ли придерживая, чтобы она не упала, то ли фиксируя на месте, не давая даже дернуться. Холодок пробежал вдоль позвоночника, парализуя остатки воли. Сердце ухнуло куда-то в желудок, пробивая дно. «Всё, — обреченно, с кристальной ясностью пронеслось в гудящей голове Сахалины. — На этот раз точно пиздец. Я явно увидела то, чего не должна была...» Его голос прозвучал ровно, без единой капли сочувствия к её контуженному состоянию. Скорее, с глухим, почти профессиональным раздражением человека, которому на голову свалилась абсолютно ненужная проблема. — На кой черт ты туда полезла? Сахалина попыталась сглотнуть, но в горле пересохло так, словно она наглоталась песка. Она приоткрыла рот, пытаясь собрать мысли в кучу: как оправдаться, как спросить, где она вообще находится, как скинуть с плеча его тяжелую руку. Но голосовые связки намертво спазмировало от пережитого шока. — А..... — только и смогла выдавить она жалкий, сиплый звук, чувствуя себя до идиотизма беспомощной. Парень из Хараватата даже бровью не повел. Он лишь слегка скосил глаза, оценивая обстановку в пустом, пыльном коридоре технического яруса, куда он её, судя по всему, оттащил подальше от лишних глаз. — А дружок твой где? — всё с той же ледяной скукой поинтересовался дешифровщик, возвращая взгляд к ней. — В одиночку пошёл Архонта спасать? Слово, брошенное им так буднично, словно речь шла о забытом в аудитории зонтике, сработало эффективнее любой пощечины. Защитный туман в голове мгновенно рассеялся. Мозг пронзила кристально чистая, режущая вспышка осознания. Ребенок в зеленом. Черная дымка. Их ночные теории на кухне, которые еще пару часов назад казались сумасшедшим бредом. Сахалина как будто протрезвела моментально. Забыв про раскалывающуюся голову, она резко дернулась всем телом, пытаясь вырваться из-под его руки и сесть. Она во все глаза уставилась на невозмутимого студента, и сердце застучало о ребра с такой силой, что стало больно. — ....архонта?!.... — полузадушенно прохрипела девушка. Он не ответил. Только устало и невероятно холодно посмотрел на нее. В этом темном, тяжелом взгляде не было ни угрозы, ни желания убивать — только бесконечное презрение к чужой глупости. Для него она сейчас была не разоблачительницей заговоров, а просто катастрофической идиоткой. Сахалина резко отшатнулась, игнорируя острую вспышку головокружения. Она неуклюже сползла с его ног, но тут же подскочила и плюхнулась прямо на пыльный пол рядом с ним, сжав кулаки. Смесь панического страха, злости на его непробиваемое высокомерие и полного непонимания происходящего буквально разрывала её изнутри. — Ты что несешь... какого Архонта? — прошипела она, впиваясь в него лихорадочным, требовательным взглядом. Парень из Хараватата даже не изменил расслабленной позы. Он лишь медленно перевел взгляд на её перепачканную мантию, а затем снова посмотрел ей в лицо с выражением крайнего, почти академического скепсиса. — Если честно, мне вообще не хочется тратить ни секунды на то, чтобы достучаться до зачатков разума в твоей пустой голове, — произнес он ровно, без единой эмоции, словно зачитывал вслух невероятно скучный параграф из учебника по логике. Его убийственное, снобское спокойствие в момент, когда её мир только что перевернулся с ног на голову, подействовало как искра на пороховую бочку. Вся субординация и страх перед тем фактом, что он мог сдать её властям в любую секунду, просто испарились. — Объясни! — она подалась вперед, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в воротник его безупречно чистой рубашки. Её голос дрожал от отчаяния и сдерживаемой истерики. — Что ты знаешь?! Ты уверен?! Он не шелохнулся. Дешифровщик всё так же устало и холодно смотрел на неё своими нечитаемыми глазами. В этом долгом, тяжелом взгляде не было ни малейшего намека на желание играть с ней в загадки, сочувствовать её шоку или делиться государственными тайнами. Он смотрел на неё исключительно как на досадную, шумную помеху, которая только что умудрилась вломиться в эпицентр самого охраняемого секрета Академии, и теперь сидела рядом, требуя бесплатную лекцию. Он молчал достаточно долго. В этом тяжелом, изучающем взгляде светлых глаз с узкими зрачками не было ни капли сочувствия. Он словно взвешивал все риски, решая, стоит ли вообще тратить на нее слова, или проще стереть ей память ударом по затылку. Наконец, он прервал тишину. — Что вы успели узнать тогда, в библиотеке? — ровно спросил дешифровщик, не меняя позы. Сахалина нервно сглотнула. Защитный рефлекс сработал моментально, заставляя её напрячься всем телом. — Да толком ничего... это просто были наши догадки... — она осеклась, подняв испуганный взгляд. Мысль о том, что он просто подставной шпион, присланный кураторами вытянуть из неё чистосердечное признание для трибунала, ни на секунду не покидала её воспаленный мозг. Слишком уж удачно он появлялся рядом. Слишком спокойно себя вел. Заметив, как она затравленно замолкает и отодвигается на пару сантиметров, парень чуть заметно вздохнул. Это был вздох человека, вынужденного объяснять очевидные вещи. — Если бы я хотел — сдал бы вас еще вчера, — произнес он с убийственной, ледяной прагматичностью. — Либо тебя, сейчас, оставил бы просто лежать там. На тебя бы слетелись Матры, как коршуны, и тихо утилизировали, пока никто не успел спросить, что ты там видела. От слова «утилизировали», брошенного так легко и обыденно, Сахалина пришла в чистый, парализующий ужас. Кровь отхлынула от лица, оставив на щеках лишь болезненную бледность. Перед внутренним взором тут же всплыло лицо пропавшего Нимы. Если бы этот парень с Хараватата не вытащил её в коридор, она бы уже сейчас пополнила списки «отчисленных по собственному желанию». Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край своей мантии, и мелко, прерывисто дышала. А он продолжил вопросительно на неё смотреть — без давления, но с неотвратимостью надвигающейся стены. И она сдалась. — Я... — Сахалина заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Голос предательски дрогнул. — Мы с Кавехом поняли, что Руккхадевата оставила после себя Архонта. Но его либо убили, либо... — Спрятали, — отрезал он, спокойно и безжалостно завершая её мысль. Он даже не моргнул. — От людей. Чтобы никто не узнал, что Сумеру теперь будет править маленькая девочка. В тускло освещенном, пыльном техническом коридоре эти слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. То, что они с Кавехом и Кадзухой полушепотом обсуждали на кухне как страшную теорию, сейчас обрело форму железобетонного факта, подтвержденного человеком, который каким-то образом имел доступ к изнанке Академии. — Это... она...? — слова вырвались вместе с хриплым выдохом, словно Сахалина выплюнула осколки стекла. — Она, — безжалостно, как удар судейского молотка, подтвердил парень. Ее охватил ужас осознания. Он накатил не сразу — сначала злой холодок сковал кончики пальцев, а затем ледяная, удушливая волна с головой накрыла её, выбивая весь оставшийся воздух из легких. Маленькая девочка. Ребенок с огромными, полными тысячелетней тоски глазами. Их Божество. Их новый Архонт, преемница Великой Властительницы, которую каждый студент Сумеру должен был восхвалять в своих молитвах. И этот бог сидел на полу, связанный, как подопытное животное в лабораториях Амурты, окруженный миазмами, похожими на гниль Зон Увядания. Картинка пазла, которую они с Кавехом так отчаянно пытались собрать ночью на кухне, наконец-то сложилась, но оказалась настолько уродливой и чудовищной, что здоровая психика отказывалась её принимать. Мудрецы не просто узурпировали власть. Они поработили собственное божество. Они сделали из живого ребенка безвольную батарейку для терминалов Акаши. Масштаб этого богохульства просто не укладывался в голове. Сахалину замутило. Она согнулась пополам, уперевшись дрожащими руками в грязный пол, и судорожно втянула ртом пыльный воздух технического коридора, борясь с накатывающим приступом тошноты. — Они... они же ее убьют, — прошептала она, глядя в пол широко раскрытыми, безумными глазами. — Эта черная дымка... Это же чистая скверна! Как они вообще могут... Это же бог! Парень из Хараватата с тихим шорохом отстранился от стены. Его лицо оставалось маской абсолютного безразличия, но в уголках губ залегла жесткая, циничная складка. — Для них она не бог. Для них она — ресурс. Неисчерпаемый источник Дендро энергии, питающий Акашу и амбиции шести даршанов, — его голос звучал как лезвие скальпеля: хирургически точно и без единой эмоции. — И если ты прямо сейчас не возьмешь себя в руки и не прекратишь эту истерику, этот ресурс переживет и тебя, и твоего болтливого друга, и всех, кому вы успели разболтать свои великие теории. Он плавно, без лишних движений поднялся на ноги и принялся методично отряхивать свою темную мантию от строительной пыли. — Я вытащил тебя оттуда не от большой симпатии, — небрежно бросил он, даже не глядя на нее. — Поэтому в следующий раз задумывайся, прежде чем болтать о чём-то лишнем. Сахалина медленно подняла на него взгляд. Шоковое оцепенение начало отступать, сменяясь жгучим, животным инстинктом самосохранения. — Что? — сипло переспросила она, вытирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба. — Кто ты вообще такой? — Тот, кто умеет оценивать риски и держать язык за зубами, в отличие от вас, — он посмотрел на нее сверху вниз, и его глаза на мгновение сверкнули в полумраке тусклой потолочной лампы. — Запомни одну простую вещь. Того, что ты видела за этой дверью, не существует. Стеклянного купола нет. Ребенка нет. Если ты попытаешься играть в героя-освободителя — ты покойник. Если твой архитектор еще раз откроет рот в публичном месте — он покойник. Он шагнул мимо нее, направляясь к выходу из слепого коридора, но на секунду остановился и бросил через плечо: — Тебе нужно вернуться в свой поток и слиться с толпой до того, как куратор заметит твое отсутствие. И если у вас остался хоть грамм мозгов — возвращайтесь к написанию курсовых и забудьте дорогу в архивы. Второго раза не будет. Сахалина, шатаясь, заставила себя подняться на ватные ноги. Страх перед одиночеством в этом темном, проклятом крыле внезапно оказался сильнее страха перед этим ледяным психом. — СТОЙ! — её голос сорвался на хриплый полукрик, гулким эхом отразившись от голых бетонных стен. Она сделала неверный шаг в его сторону, непроизвольно вытягивая руку. — Скажи мне хотя бы, как тебя зовут! Дешифровщик замер у самого выхода, уже положив ладонь, обтянутую темной перчаткой, на металлическую ручку. Тишина в техническом коридоре снова стала оглушающей. Прошло несколько долгих, тягучих секунд. — Аль-Хайтам, — сухо, даже не обернувшись, выдал он. Металлический щелчок — и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним, отрезая его высокую фигуру. Сахалина осталась совершенно одна. Имя было под стать своему владельцу — колючее, отстраненное и абсолютно нечитаемое. Девушка прислонилась затылком к холодной стене и закрыла глаза, делая медленный, глубокий вдох. Паника постепенно отступала. Истерика кончилась. Его голос прозвучал ровно, без единой капли сочувствия к её контуженному состоянию. Скорее, с глухим, почти профессиональным раздражением человека, которому на голову свалилась абсолютно ненужная проблема. Сахалина заставила себя отлипнуть от стены. Она отряхнула подол зеленой мантии, провела дрожащими руками по лицу, стирая холодную испарину, и зашагала в обратном направлении, прочь от тупика. Нужная аудитория — просторная 409-я — нашлась совершенно в другом, светлом и шумном крыле, спустя десять минут блужданий. Сахалина тихонько приоткрыла дверь и скользнула внутрь. Лекция по физиологии мутировавшей флоры уже шла. Седой, сухонький профессор монотонно вещал у доски, чертя мелом схемы корневых систем. Он лишь недовольно сверкнул очками на опоздавшую студентку, но ничего не сказал. Она юркнула на свободное место за задней партой. Достала конспект. Открыла пенал. Вокруг неё кипела обычная студенческая жизнь. Соседка слева увлеченно строчила лекцию, парень спереди спал, прикрывшись книгой, где-то на галерке тихо шептались о том, что сегодня на обед в столовой снова дают пересушенную питу. Этот разительный, абсурдный контраст между их мелкими, бытовыми заботами и тем кошмаром, который она видела за тяжелой дверью без номера, едва не вызвал у Сахалины новый приступ нервного смеха. Она взяла в руку карандаш и попыталась перерисовать схему с доски. Грифель сломался — пальцы сжимали дерево с такой силой, что побелели костяшки. «Спрятали. От людей. Чтобы никто не узнал». Слова Аль-Хайтама крутились в голове на репите, в такт монотонному голосу профессора. Сахалина смотрела в окно, по которому стекали капли сумерского дождя, и понимала страшную вещь. Они ничего не могут сделать. Ни она, ни Кавех, ни Кадзуха не могут просто взять и устроить бунт. Любое резкое движение, любой крик о справедливости — и они просто исчезнут, растворятся в ночи, как Нима. Единственный способ выжить сейчас — это стать тенями. Ходить на лекции, писать курсовые, стоять в очередях за стипендией и притворяться, что мир вокруг абсолютно нормален. Домой она вернулась только к сумеркам. Дождь почти прекратился, оставив после себя густой туман, стелющийся по брусчатке. Каждый патруль Матр, встретившийся ей на пути от Академии до квартиры, заставлял сердце пропускать болезненный удар, но она заставляла себя идти ровным шагом, не опуская глаз. *** В квартире пахло жареными овощами, соевым соусом и специями. Теплый, уютный запах нормальной жизни. Сахалина тихо закрыла за собой дверь и стянула мокрые ботинки. На кухне, возле плиты, стоял Кадзуха. Он методично помешивал что-то в сковородке деревянной лопаткой. На узком диванчике, прямо поверх своих скрученных в рулоны ватманов, спал мертвым сном Кавех. На его щеке отпечатался след от графитового карандаша, а светлые волосы растрепались. Видимо, проектирование опорных конструкций вытянуло из него все соки. Инадзумец обернулся на звук шагов. Он сразу заметил её пустой, потемневший взгляд и мертвенную бледность, которая так и не сошла с лица с самого утра. Кадзуха отложил лопатку, выключил конфорку и молча подошел к ней. — Кавеха будить? — только и спросил он, тихо, чтобы не нарушать тишину квартиры. Сахалина медленно покачала головой, стягивая тяжелую сумку с плеча. — Пусть спит, — её голос звучал глухо и надтреснуто. Она прошла на кухню, тяжело опустилась на стул и обхватила голову руками, глядя на пустую чашку, оставшуюся с утра. — Я видела её, — одними губами прошептала Сахалина, чувствуя, как по щекам наконец-то катятся горячие, злые слезы бессилия. — Я видела нашего Архонта. И нам придется ходить на учебу и молчать, Кадзу. Иначе нас просто сотрут в порошок. Обычно невозмутимый, привыкший к любым жизненным штормам инадзумец обомлел. Он замер, так и не убрав руку от стакана с водой, который только что поставил перед ней. Его всегда спокойное, словно водная гладь, лицо на долю секунды исказилось. В светлых глазах мелькнула тень абсолютного, первобытного шока. Одно дело — строить смелые, полубезумные теории ночью на кухне, оперируя метафорами из старых сказок, и совсем другое — услышать прямое подтверждение. — Ты видела... что ты видела? Что? — голос Кадзухи дрогнул, потеряв свою привычную плавность. Он опустился на стул напротив, подавшись вперед. — Ты как это вообще поняла?.. Сахалина обхватила холодный стакан обеими руками. Пальцы дрожали так сильно, что вода плескалась о стеклянные стенки. В квартире стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов и мирным, глубоким дыханием спящего в соседней комнате Кавеха. За окном сгущались сумерки. Она сделала маленький, судорожный глоток и начала говорить. Сначала голос звучал глухо и надтреснуто, но постепенно обретал силу, пока она выплескивала из себя весь тот ужас, что копился внутри с самого утра. Сахалина рассказала ему про бесконечные, пахнущие свежей краской лабиринты нового корпуса Амурты. Про то, как отстала от потока, свернув в пустой коридор, где мигали лампы. Про ту единственную, глухую дверь без номера, от которой тянуло могильным холодом и запахом гниющей листвы. — Я открыла её, думая, что там аудитория, — её голос сорвался на шепот, глаза лихорадочно блестели в тусклом свете кухонной лампы. — А там...был огромный купол. Из толстого стекла или барьера, я….я не знаю. Он весь был окутан черной дымкой. Знаешь, как миазмы в Зонах Увядания, только гуще, темнее... А внутри на полу сидела девочка. Она закрыла глаза, словно пытаясь стереть эту картинку с подкорки, но она въелась намертво. — Совсем ребенок. В зеленом платье. У неё руки были связаны чем-то светящимся. И она посмотрела на меня... Кадзуха, у неё были такие глаза….Это была она. Кадзуха слушал, не перебивая. — А потом я отключилась, — Сахалина помолчала пару секунд, открыв глаза. — И тут начинается вторая часть истории. Я очнулась на коленях у того самого парня с Хараватата. Дешифровщика. Кадзуха резко вскинул голову, его взгляд стал острым как бритва. — Он был там? — Он вытащил меня оттуда, — кивнула девушка, нервно кусая губы. — Оттащил в какой-то слепой технический коридор, чтобы меня не нашел патруль Матр. И он всё знает, Кадзуха. Абсолютно всё. Он сказал мне в лицо: они спрятали её от людей, чтобы никто не узнал, что Сумеру правит маленькая девочка. Для Мудрецов она не божество, а просто ресурс. Бесконечный источник Дендро энергии для их терминалов. Сахалина опустила голову на сложенные на столе руки, чувствуя себя невероятно маленькой и разбитой. — Его зовут Аль-Хайтам. И он сказал, что если мы попытаемся играть в героев — мы покойники. И он прав. Мы просто студенты, Кадзу. Мы должны каждый день просыпаться, ходить на лекции, стоять в очереди за кофе и делать вид, что не знаем, что прямо под нашими ногами пытают Бога. Я не знаю, как с этим жить. Это разъедает меня изнутри, как кислота. На кухне снова повисла вязкая, давящая тишина. В соседней комнате тихо скрипнули пружины дивана — Кавех перевернулся во сне, уставший после долгого дня черчения, даже не подозревая, в какую пропасть они окончательно рухнули. Кадзуха медленно разжал кулаки. Он протянул руку через стол и крепко, надежно накрыл своей теплой ладонью дрожащие пальцы Сахалины. — Пойдём спать, завтра утром всё обсудим на свежую голову. — Я не хочу спать. — Тебе нужно отдохнуть… — ДА НЕ УСНУ Я СЕЙЧАС! Вспышка ярости сгорела так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя лишь едкий пепел стыда. Сахалина сжалась, испугавшись собственного резкого, надломленного крика. Её нервная система, истерзанная паранойей последних дней и тяжелым грузом прошлых лет, просто не выдержала, дав сбой в самом безопасном месте — рядом с человеком, который меньше всего этого заслуживал. Но Кадзуха даже не вздрогнул. В его светлых глазах не промелькнуло ни капли обиды или упрека. Он слишком хорошо знал, как выглядит человек, которого загоняют в угол его собственные мысли. Инадзумец повидал достаточно сломанных судеб, чтобы понимать: сейчас кричала не Сахалина, сейчас кричали её страх и бессилие. — Пошли, — всё так же ровно и спокойно произнес он. Он поднялся из-за стола и, больше ничего не добавив, скрылся в темном коридоре. Сахалина просидела в одиночестве на тихой кухне еще пару минут. Она смотрела на остывающую плиту, слушала, как за окном шуршат шины редких экипажей по мокрой брусчатке, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Когда она наконец заставила себя встать и на негнущихся ногах дойти до комнаты, в ней царил полумрак. Лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Кавех всё так же спал на своем диване, тихо посапывая, укрытый с головой. А Кадзуха стоял у её кровати, заботливо расправляя края одеяла и взбивая подушку. — Ложись. Все аргументы, вся злость и желание спорить растворились без остатка. Внезапно Сахалина почувствовала себя невероятно старой и тяжелой, словно гравитация в этой комнате увеличилась вдвое. Ей действительно захотелось просто упасть. И заплакать. Она молча опустилась на матрас, даже не снимая повседневную одежду, и свернулась в клубок, подтянув колени к груди. Она смотрела невидящим взглядом в стену, погружаясь в пучину собственных мрачных мыслей, пока не почувствовала прикосновение. Теплая ладонь Кадзухи легла на её плечо. Он мягко, но настойчиво потянул её на себя, заставляя перевернуться и посмотреть ему в лицо. Инадзумец опустился на край кровати. В полутьме его черты казались еще более мягкими, а взгляд был наполнен такой глубокой, понимающей печалью, что защитная броня Сахалины дала окончательную трещину. — Сахалина, пожалуйста... — его голос звучал едва громче шепота, чтобы не разбудить архитектора, но в этой тишине было столько спасительной, бережной опоры. — Это не твоя ответственность и не твоя вина. Слов для ответа просто не нашлось. Горло перехватило болезненным спазмом, дышать стало невыносимо тяжело. То, что она так отчаянно пыталась держать в себе с самого утра — ужас, жалость к связанному ребенку, страх за собственную жизнь и жизнь друзей — всё это разом хлынуло наружу. Она судорожно выдохнула, подалась вперед и уткнулась лбом в его плечо. Кадзуха немедленно обнял её. Он прижал девушку к себе, обхватив руками, и позволил ей спрятаться. Сахалина вцепилась побелевшими пальцами в плотную ткань его рубашки, как утопающий цепляется за спасательный круг. Она плакала абсолютно беззвучно, до боли кусая губы и содрогаясь всем телом от рвущихся наружу рыданий. Кадзуха не торопил её. Он сидел совершенно неподвижно, принимая на себя весь шторм её отчаяния и страха. Для него время сейчас измерялось не минутами на часах, а тем, как постепенно, волна за волной, уходила дрожь из её напряженного тела. Он гладил её по спине, позволяя слезам впитываться в ткань своей рубашки, и с бесконечным терпением ждал, пока Сахалина не выплачет всё до последней, самой горькой капли. Всё то безумие, что обрушилось на них в стенах Академии, всю скрытую гниль этого государства, запертую в стеклянном куполе, и ту сокрушительную усталость, которая ломает даже самых сильных. Постепенно её пальцы, до этого до боли сжимавшие его одежду, начали расслабляться и соскальзывать. Судорожные, рваные всхлипы становились всё реже, сменяясь глубокими, прерывистыми вздохами. Девушка стихла. Её дыхание, наконец, выровнялось, став размеренным и теплым. Организм, израсходовав весь запас адреналина, просто отключил её сознание, погрузив в спасительное забытье прямо в его руках. Вымотанная до предела психика взяла свое. Кадзуха тихо выдохнул. Очень бережно, двигаясь плавно и бесшумно, чтобы не нарушить этот хрупкий покой, он приобнял её за плечи и чуть отстранил от себя. Сахалина даже не пошевелилась, полностью отдавшись тяжелому сну. Он аккуратно переложил её голову на мягкую подушку, убрал с заплаканного лица прилипшую влажную прядь волос и заботливо натянул одеяло до самых плеч, укутывая от ночной прохлады. Постоял у кровати еще пару мгновений, вслушиваясь в густую тишину тесной комнаты. С дивана доносилось мирное посапывание Кавеха, чьи длинные ноги смешно свисали с края. За окном перестал капать дождь, и только сырой ночной ветер мягко шуршал в кронах сумерских деревьев, разгоняя остатки тумана. Убедившись, что сон Сахалины глубок и спокоен, Кадзуха бесшумно отступил в тень. Он подошел к своему углу, опустился на расстеленный прямо на полу жесткий плед и лег, закинув руки за голову. Взгляд его светлых глаз на секунду задержался на темном потолке, прежде чем инадзумец тоже закрыл их. Им всем нужно было отдохнуть.