На звериной тропе

Лето набрало полную силу. Стоял август, самый тёплый месяц, когда зелень становится густой, почти чёрной, яблоки наливаются сладостью, а ночи пахнут мёдом и высыхающим сеном. Воздух дрожал от полуденного зноя, но по утрам было свежо. Тэхён просыпался теперь не от крика петухов, эти товарищи теперь орали где-то вдалеке, на соседских дворах, но звук этот уже не будил. А вот от тёплого дыхания в шею и тяжёлой ноги, перекинутой через бедро ещё как. Чонгук любил приходить по утрам: чуть небо только начинало розоветь, а на траве ещё не высохла роса. Он бесшумно проскальзывал в комнату, старые половицы под его шагами не издавали ни звука, словно сам дом узнавал и принимал его, ложился рядом и замирал. Просто глядя, как спит омега, пока тот не начинал ворочаться под пристальным, тяжёлым взглядом. — Опять пялишься, — хрипел Тэхён, не открывая глаз, и на ощупь находил лицо Чонгука, чтобы зарыться пальцами в тёмные, чуть влажные после утреннего умывания волосы. — Ты красивее любого рассвета, — отвечал Чонгук, и в низком, чуть сонном голосе было столько искренности, что Тэхён каждый раз смущался. Омега пихал его подушкой, пряча горящие щёки и бормоча что-то невнятное про «льстецов» и «разбудили ни свет ни заря». Когда начиналось самое пекло, что даже кузнечики замолкали в траве, прячась от зноя, они убегали на речку. Что пряталась в лесу, в тени старых ив, склонивших ветви к самой воде. Тропинка к ней уже была вытоптана, ведь ходили туда почти каждый день. Тэхён первый нырял в воду, падал с берега, поднимая фонтан брызг, с визгом и смехом. Чонгук прыгал следом, не отставая ни на шаг, бесшумный и плавный, как настоящий хищник, но в движениях уже не было ни капли угрозы, только игра и нежность. В воде альфа ловил Тэхёна за талию, ладони ложились точно на рёбра, обхватывали крепко, но бережно, и притягивал к себе. Они стояли так, покачиваясь на лёгкой речной волне, прижавшись лбами. Вода обтекала их тела, холодная у ног и тёплая на поверхности, а над головой шелестела листва. — Ты мокрый, — шептал Тэхён, обводя пальцем линию скулы Чонгука. — Ты тоже, — отвечал Чонгук, голос был тихим, но в нём столько нежности, что слова казались лишними. Он смотрел на Тэхёна: на мокрые ресницы, на прилипшие ко лбу волосы, на блестящую от воды кожу, на глаза, что счастливо блестели. Потом выбирались на нагретый песок, расстилали старое покрывало и ложились рядом. Тэхён, разомлевший от солнца, воды и тепла большого тела, клал голову Чонгуку на грудь. Ритм сердца, мерный, крепкий, сильный звучал прямо под ухом, убаюкивая. Тени от листьев танцевали на коже, ветер приносил запах нагретой зелени и воды. Они лежали молча. Но в этой тишине им было комфортно. Бывало, Тэхён так и засыпал под мерный стук любимого сердца, под шелест листвы и лёгкое дыхание Чонгука, который гладил по мокрым волосам, слушая, как ровно дышит омега. А просыпался уже в тени, укрытый большой рубашкой альфы, что приятно пахнет лесом. Тэхён каждый раз прятал нос в воротник, глубоко вдыхая этот ставший таким родным запах. По вечерам у них появилась небольшая традиция. Когда ужин был съеден, посуда перемыта до скрипа, а дедушки уходили в комнату смотреть свои бесконечные сериалы, они забирались на диван, накрывались пледом и начинали обсуждать что-то своё, прошлое, забытое, неспешно и с лёгкими спорами. Вспоминали детство — как лазали по яблоням, как ловили кузнечиков в траве, как Тэхён впервые приехал в деревню и испугался гусей. И то, как это незаметно переросло сначала в дружбу, крепкую, детскую, бесхитростную. А потом... А потом кто ж знал, что она перерастёт в чистую, настоящую любовь? Кто мог угадать, что мальчишка, с которым делился мороженым, однажды станет волком, который принесёт к твоему порогу букет полевых цветов? И ещё одно место хранило воспоминания. Беседка теперь выглядела иначе. Тэхён притащил старые подушки с чердака, застелил покрывалом. Чонгук садился на широкую лавку, спиной к стене. Протягивал руку — без слов. Тэхён прижимался щекой к его груди. Слышал, как спокойно бьётся чужое сердце. Чонгук перебирал его волосы. Медленно, задумчиво. Пряди скользили между пальцами. Иногда он задерживался на затылке. Или вел пальцами по шее. Тогда по коже бежали мурашки. А когда окончательно темнело, зажигались первые звёзды. Вечерняя прохлада уступала место ночной тишине, и сверчки начинали свою бесконечную, убаюкивающую песню, Чонгук оборачивался в волка. Это было завораживающе. Тэхён готов смотреть на это бесконечное количество раз, и каждый раз замирать от восхищения. Как черты лица становились острее, как под кожей проступала звериная сила. Как на смену гладкой, загорелой коже появлялась густая, чёрная, с синеватым отливом шерсть. Как тело перетекало из одной формы в другую — плавно, без боли, естественно, будто человек и волк всегда были двумя половинами одного целого. Через минуту, где только что стоял любимый человек, вальяжно сидел огромный чёрный зверь. Жёлтые глаза смотрели на Тэхёна с той же нежностью, что и карие, даже ярче, откровеннее, потому что волк не умел притворяться и не видел в этом смысла. Волк бесшумно подходил к Тэхёну и укладывался у ног, положив тяжёлую голову ему на колени. Но Тэхёну этого было мало. Сам сползал с лавки, неловко, путаясь в подушках, садился прямо на дощатый пол рядом с ним и прижимался всем телом к тёплому, мощному боку. Густая шерсть пахло смолой, мхом, сухими травами и чем-то глубоким, неизведанным. Тэхён зарывался в неё пальцами, гладил, перебирал, иногда зарывался лицом в загривок и просто дышал, слушая, как бьётся большое сердце под рёбрами. Волк урчал глубоко, грудью, довольно, и это урчание отдавалось вибрацией в теле Тэхёна, согревая изнутри. — Ты как огромный кот, — шептал омега, проводя ладонью от макушки до лопаток, и волк согласно бодался головой, тычась прохладным влажным носом в щёку, в ухо, в шею — выпрашивая ещё ласки и внимания. Они проводили так время часами. Сверчки затихали и начинали снова, луна проплывала по небу от края до края, а они всё сидели, человек и зверь, разделившие одну беседку, одно тепло, одну жизнь. Тэхён говорил. Рассказывал про свои городские дела, про скучные лекции, про строгих преподавателей. Делился любимой музыкой, книгой, едой. Волк слушал, навострив уши, они двигались, ловили каждый звук, каждую интонацию, в жёлтых глазах плескалось такое живое, такое тёплое внимание к историям своего человечка, что у Тэхёна иногда перехватывало дыхание. Иногда, утомившись за день, Тэхён засыпал прямо на полу беседки, прижавшись к волчьему боку. Голова сползала на мягкую шерсть, дыхание становилось ровным, а пальцы расслаблялись, всё ещё сжимая прядь между ними. В этот миг Чонгук замирал, боясь лишний раз пошевелиться, вздохнуть поглубже, переложить лапу. Он охранял сон, слушая ровное и спокойное дыхание любимого, в жёлтых глазах горел тихий, неугасимый огонь. После, когда небо начинало светлеть, а первые петухи пробивали тишину, Чонгук осторожно, с той невероятной бережностью, на которую только способен, подхватывал Тэхёна на руки. Омега был лёгким, почти невесомым, и в полусне прижимался к широкой груди, не открывая глаз. Альфа относил в комнату, укладывал на кровать, укрывал одеялом и ложился рядом. — Чонгук, — Тэхён рассмеялся, когда огромный шершавый язык прошёлся по лицу — от подбородка до лба, влажно и требовательно. Омега, всё ещё сонный, сползший набок, обнял волка обеими руками за шею, прижимаясь всем телом к тёплому, пахнущему утренним лесом боку. И прошептал в густую шерсть, так тихо, что, наверное, никто б и не услышал. — Я люблю тебя. Волк замер на секунду. А потом забил хвостом, сильно, радостно, сбивая подушку на пол и стуча по одеялу. Начал тыкаться своим мокрым носом куда только мог: в щёки, в глаза, в уши, в шею, в ладони, счастливо урча, слизывая сон и слёзы. Свои и чужие. Вот оно. Счастье.

***

Август пролетел незаметно. Как один долгий, тягучий, напоённый солнцем день. Тэхён оглянулся и понял, что лето почти кончилось. Дни стали короче, вечера холоднее, по ночам уже не хотелось сидеть на улице без пледа. В воздухе чувствовались нотки осени. На грядках дозревали последний урожай. Вечер они решили провести на террасе. Завернулись в один большой, шерстяной и колючий клетчатый плед. Тэхён удобно устроился под боком Чонгука, вытянув ноги, а голову на плечо, и смотрел в небо. Над ними раскинулся купол, усыпанный миллиардами звёзд. Таких ярких, каких не бывает в городе, где свет фонарей убивает всё живое. Словно кто-то невидимый щедро рассыпал алмазную пыль по чёрному бархату, не жалея, зная, что любоваться есть кому. Тэхён запрокинул голову, почти лёжа на боку, и водил пальцем по небу, пытаясь найти знакомые созвездия. — Вон там Большая Медведица, — шептал, сбиваясь и начиная заново. — А вон, кажется, Полярная звезда. А там… не знаю. Но красиво. Невероятно красиво. Чонгук едва заметно кивал, наверное, даже не слушая, просто знал, что нужно кивать, но рассматривал он совсем не небо. Альфа не мог, да и не хотел отрывать взгляд от Тэхёна. Каждое движение его ресниц, каждая улыбка, даже лёгкая морщинка на лбу, когда тот щурился, пытаясь разглядеть тусклую звезду, всё это было важнее тысячи созвездий. — Ты грустишь, — тихо сказал Чонгук. Не вопрос, утверждение. Тэхён вздрогнул всем телом, коротко, будто его поймали на чём-то постыдном. Опустил голову, уткнулся носом в плечо Чонгука, в воротник мягкой толстовки, и замер. Пальцы, лежавшие до этого на коленях, сжались в кулак. — Не грущу, — голос дрогнул, и ложь была слышна даже в этом коротком слове. — Просто… Он замолчал. Ком в горле мешал говорить, и чем больше Тэхён пытался проглотить, тем сильнее он становился. — Послезавтра уже уезжать, — выдохнул наконец, голос сел до шёпота. — В универ. В этот душный город, полный суеты. общагу. А ты останешься здесь, в лесу, в своей стихии, и… Ком в горле сделал своё дело. Тэхён не договорил. Только всхлипнул совсем тихо, почти беззвучно, но Чонгук услышал. Он всегда всё слышал. Альфа молчал несколько секунд. Молчал, давая Тэхёну выговориться, понимал, что иногда слова нужно выплакать, прежде чем они перестанут болеть. Тени от фонаря падали на лицо, делая старше, серьёзнее. А потом плечи Чонгука затряслись. Сначала Тэхён не понял, испугался, подумал, что альфа плачет. Но звук, вырвавшийся из груди Чонгука, был совсем не похож на рыдание. Это был смех. Тихий, сдавленный, сдерживаемый, но совершенно искренний. Чонгук смеялся так, будто только что услышал очень хорошую шутку. Тэхён поднял голову, непонимающе глядя на мужчину. Слёзы ещё не высохли на ресницах, брови были сдвинуты в обиженную складку. — Ты чего? — голос дрожал от непонятной обиды. — Я тут переживаю, душу изливаю, места себе не нахожу, а ты… — Прости-прости, — Чонгук поймал лицо омеги в свои широкие ладони, бережно, почти невесомо, и большими пальцами стёр ещё не пролившиеся слёзы с уголков глаз. Движения были мягкими, тёплыми, такими родными, что Тэхён невольно замер. — Просто ты такой… слишком хороший. Он улыбнулся той своей тёплой, домашней улыбкой и поцеловал Тэхёна в кончик носа, коротко, щекотно. — Я нигде не остаюсь, Тэ. — Голос стал серьёзным, но в глазах ещё плясали смешливые искорки. — Я еду с тобой. Тэхён замер. Сердце пропустило удар, потом другой, потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. — В смысле — едешь? — переспросил и сам не узнал своего голоса, такого тонкого, почти детского. — В прямом, — Чонгук улыбнулся, чуть смущённой улыбкой, от которой у Тэхёна всегда подкашивались колени. Немного отстранившись, поправил плед на плечах омеги. — Ты думал, я всё лето здесь просто так прохлаждался? У меня квартира в городе. Работа. Я, знаешь ли, вполне себе городской житель. Просто в деревню к родителям на лето приезжаю. Каждый год. С детства так. — Что? — Тэхён моргнул, пытаясь осознать услышанное. В голове было пусто и шумно одновременно. — То есть… ты всё это время… мы, наверное, могли… — Могли встретиться в городе раньше? — Чонгук чуть наклонил голову, и улыбка стала мягче, почти грустной. — Могли. Но я ждал, пока ты сам… пока ты увидишь меня настоящего. Не хотел, чтобы ты влюбился в человека, а потом испугался зверя. Поэтому решил: пусть сначала привыкнешь к волку. А человеком я всегда успею стать. Он замолчал, глядя куда-то в сторону леса, черневшего за забором. И добавил тише: — Не хотел терять тебя снова. Тэхён смотрел на него, раскрыв рот. Ветер шевелил волосы, звёзды мерцали над головой, а в голове всё ещё никак не укладывался этот простой, до глупости простой факт. Потом омега размахнулся и со всей силы, обиды, что накопилась за эти дни, стукнул кулаком Чонгука в грудь. — Дурак! — голос сорвался на крик — нет, не на крик, на какой-то счастливый, мокрый всхлип. — Я тут места себе не нахожу! Ревел в подушку, представлял, как буду по тебе тосковать, как буду в городе сидеть и вспоминать каждую минуту! А ты… ты! — Я знаю, — Чонгук поймал омежий кулак — и поцеловал костяшки. Один палец, другой, третий. — Я чувствовал. Поэтому и говорю сейчас. Чтобы ты больше не ревел. Тэхён шмыгнул носом громко, по-детски. Вытер глаза тыльной стороной ладони, и вдруг рассмеялся. Смех выходил нервным, срывался на всхлипы, но был таким счастливым, что Чонгук заулыбался шире, прижимая омегу к себе. — Ты поедешь в город, вместе со мной? — переспросил Тэхён, поднимая заплаканные глаза. Знал уже ответ, но хотел услышать ещё раз. — Вместе с тобой, — кивнул Чонгук, и немного замялся. Отвёл взгляд в сторону, туда, где в окнах дома ещё горел свет, и силуэты дедов мелькали за занавесками. Заговорил тише, будто признавался в чём-то самом сокровенном: — Я, это… если захочешь, конечно. Можешь ко мне переехать. Квартира большая, я один живу. Или не сразу. Как тебе удобнее. Я просто предлагаю. Чтобы ты знал, что есть куда. Альфа замолчал, и в темноте было видно, как напряглись плечи, этот огромный, сильный мужчина мялся, как подросток на первом свидании, боясь, что его предложение отвергнут. Боясь, что он сделал что-то не так. Тэхён смотрел на него. И понял окончательно, бесповоротно, так, что сомнений не осталось, он влюблён. По уши, без остатка, на всю жизнь. — Дурак, — повторил, но теперь это слово звучало совсем иначе — мягко, тепло, с такой нежностью, что Чонгук, кажется, выдохнул с облегчением. — Конечно, я перееду. Только если ты обещаешь каждую ночь обращаться в волка и греть меня своим телом. Чонгук выдохнул шумно, облегчённо, всем телом. Прижал Тэхёна к себе так крепко, что тот пискнул, зарылся лицом в волосы и прошептал куда-то в макушку: — Обещаю. И утром буду приносить тебе завтраки в постель. И цветы. Всё, что угодно. — Кроликов только не надо, — хмыкнул Тэхён в его грудь, чувствуя, как внутри разливается тепло — такое сильное, такое настоящее, что никакой городской холод не страшен. — Я городской омега, мне сойдут и бутерброды. Они сидели на террасе до глубокой ночи. Звёзды плыли над ними, луна поднималась всё выше, и мир казался огромным и безопасным, потому что они были вместе.

***

Утро отъезда выдалось ясным и прохладным. Деды суетились вокруг машины Чонгука, который стоял у калитки. Они пихали в багажник банки с вареньем, соленья, мешки с картошкой и яблоками, наперебой советуя, что съесть первым, а что оставить на потом. Киён, перевязывая верёвкой очередной пакет, что-то причитал себе под нос. — Ничего не забыли? Тут малиновое, тут смородиновое, это яблочное повидло, а это компот на зиму. Вареники в морозилку положь как приедешь. Инсук, стоял в стороне, сцепив руки на груди. Он молчал, смотрел на внука и Чонгука с той особой, суровой мужской нежностью, которую стесняются показывать в открытую. Только губы были плотно сжаты, а в глазах блестело что-то влажное, несмотря на всё спокойствие. — Смотри, внук, — сказал он наконец, когда Тэхён подошёл прощаться. Голос был ровным, но в нём чувствовалась та сила, которая бывает у людей, проживших долгую жизнь и знающих цену словам. — Если обидит, мы тут недалеко. Приедем, шкуру спустим. И волчью, и человеческую. Тэхён улыбнулся, обнимая деда. От него пахло табаком, машинным маслом и чем-то родным, детским. — Не обижу, — серьёзно ответил за Тэхёна Чонгук, стоящий рядом. Он низко поклонился — так, как кланяются только самым уважаемым старшим, и добавил: — Спасибо, что приняли. Что позволили быть рядом. Киён всхлипнул, не выдержал, отвернулся, замахал руками: — Езжайте уже, езжайте! А то раскисну тут при вас! И так глаза на мокром месте… Машина тронулась. Колёса зашуршали по гравию, выезжая на укатанную дорогу. Тэхён обернулся и смотрел в заднее стекло, пока дом становился всё меньше. Два силуэта на крыльце долго махали им вслед, маленькие, родные, такие важные. — Не грусти, — Чонгук накрыл ладонь Тэхёна своей широкой, тёплой, уверенной. — Это не прощание. Мы ещё вернёмся. На следующее лето. И на все последующие. Тэхён улыбнулся сквозь слёзы. Переплёл их пальцы, прижался щекой к плечу Чонгука и прикрыл глаза, чувствуя, как солнце греет лицо через стекло. Впереди была новая жизнь. Город, который теперь не казался душным и чужим. Учёба, которую легче переносить, когда есть ради кого стараться. И бесконечная, тёплая, надёжная любовь, та, которая не боится ни расстояний, ни превращений, ни времени.

Лето кончилось. Но у них всё только начиналось.

Конец