Распятие

Большую часть проповеди Пьер пропускает мимо ушей: всё это он слышал уже десятки раз и даже смог добиться высшего балла по богословию в прошлом пансионе. Даже святой отец не сумел устоять перед его очарованием и наверняка ещё не раз вспоминает его губы перед сном – ублюдок, вышел сухим из воды, когда самого Пьера не только исключили, но и в красках рассказали отцу о его любовных похождениях. Подумаешь. Зато он блистал ярче всех в этом убогом пансиончике. После замятого большими деньгами скандала Пьера перевели в лицей, но он не продержался там и месяца, каждый день щедро окропляя слезами письма матушке: миленькая, родная, забери меня отсюда, тут муштра и сквозняки. У меня не прекращается кашель. И в конце концов сердце безутешной родительницы не выдержало. Пьеру даже не пришлось долго симулировать кашель: достаточно было и глубоко залегших синяков под глазами, бледного вида и трепетного объятия. Новый пансион был значительно дороже – но ведь не зря отец одно из первых лиц в государстве, пусть оплачивает – и Пьер даже начал вести себя гораздо осторожнее: о, тот урок с лицеем имени Генриха IV он запомнил на всю жизнь. Упаси Господь ещё хоть раз оказаться в подобном месте. – Месье Гаррель, я вижу, что вам неинтересно, – голос раздаётся над самым ухом, заставляя Пьера вздрогнуть. Впрочем, его растерянности не длится и пары секунд. Он поднимает голову, кокетливо поправляет волосы и мягко промурлыкивает, глядя снизу вверх как самый преданный, искренне оскорбленный неверием ученик. – Вовсе нет, святой отец, – нежно промурлыкивает, пытаясь выискать в памяти хоть какие-то отрывки проповеди, – спасение души – долг и право любого из нас. Святой отец ударяет ладонью по столу, но Пьер не ведёт и ухом. Мать больна душевно – пусть и ведёт себя на людях безукоризненно вежливо – и постоянно устраивает сцены с битьём посуды и громкими криками. Или может, ей просто скучно. Будь сам Пьер замужем за своим отцом, он бы точно застрелился. Или завёл толпу любовников – это звучит куда привлекательнее. – Все свободны. Гаррель, останьтесь. Пьер демонстративно вздыхает и снова открывает закрытый молитвенник, с лёгкой тоской провожая одноклассников. Сегодня пятница. Можно было посвятить время себе и новым романам, но теперь придется выдерживать занудство святого отца. Может, если представить с ним близость, вечер пройдёт быстрее? Теперь Пьер смотрит на отца Израэля совсем другими глазами. Лицо могло быть и поизящнее – ходят слухи, он совсем не благородного происхождения, выходец из низов. Сухие тонкие пальцы. Пьер заглотил бы их без промедления и позволил грубо трахать себя в горло. Светлые волосы ниспадают на плечи и наверняка будут щекотать лопатки, когда святой отец наклонится к его горлу, оставляя череду грубых злых меток. Да, определённо. Секс может спасти любой вечер. Даже самый худший. – Откройте послание к Римлянам, – святой отец подходит ближе и внимательно следит за тем, как Пьер открывает нужную страницу, – глава 6, стих 12. Читайте. Пьер опускает глаза. Пальцы неторопливо перебирают тонкие страницы, шуршание звучит оглушительно громко в опустевшем классе. Интересно, слышны ли будут в коридоре его стоны. – Да лобзает он меня лобзанием уст своих. Ибо ласки твои лучше вина… Пьер на мгновение поднимает глаза и тут же опускает их, кротко продолжая: – …От благовония мастей твоих имя твоё – как разлитое миро; поэтому юноши, – промурлыкивает с такой вкрадчивой нежностью, что самому старовится сладко, – любят тебя. Влеки меня, мы побежим за тобою… – Гаррель! – имя звучит как пощечина, но Пьер продолжает читать, и Израэль ударяет его уже не словами. Голова откидывается в сторону. С губ срывается протестующий стон. Пьер плавно опускает ресницы, позволяя собравшимся в уголках глаз слезинкам скатиться по щекам, и продолжает: – …царь ввёл меня в чертоги свои, – будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино… Щеку обжигает вторая прщёчина, а сразу же следом святой отец сжимает его за волосы и тянет к себе, вызывая сдавленный вскрик: Пьер избалован, любая боль вызывает в нём волну слёз и удовольствия. Подчиняясь резкому движению, он быстро сползает на пол. Колени больно ударяются о деревянный пол, Пьер всхлипывает: не столько от боли, сколько от пьянящего чувства покорности, которое всегда накрывает его с головой. – Скажите, месье Гаррель, – святой отец опасно понижает голос, но Пьеру всё ни по чём, – вы правда думаете, что я не пойму ваших игр? Пьер влажно облизывает губы. – Мерзость, – Израиль мгновенно выпускает его волосы – резко, чуть брезгливо, и Пьер разочарованно выдыхает, плавно поднимаясь с колен. – Так может, назначите мне епитимью? Святой отец не отвечает, и Пьер сам одну за другой, плавно, позволяя дать себе передумать расстегивает пуговицы дорогой рубашки. – Я не буду сопротивляться, святой отец, – поводит плечами, позволяя шелку стечь вниз по телу, переступает через него и легко оглаживает ремень брюк, – кратковременное страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу. Ведь так? Пьер не помнит ни откуда эти слова, ни кем и кому они были сказаны – снова что-то из библии, такое же двусмысленное, как и Песнь Песней. А помимо этого он не помнит и Аве Марии: к чему корпеть над богословием, когда манят науки любовных игр. Израиль провожает его пальцы внимательным взглядом обычно ярко зелёных, а теперь совсем тёмных, будто поблекших от смеси гнева и чего-то ещё, чему он сам не готов дать названия. Не возбуждения – нет – желания выбить из паршивца всю дерзость. Он ждёт, пока Пьер расстегнёт ремень и станет вниз брюки, указывает на парту, и когда он послушно ложится грудью на стол, подходит ближе. Пальцы сжимают указку: тяжёлую, деревянную, покрытую лаком и отполированную прикосновениями сотни лицеистов. Острый конец указки надавливает на лопатки, заставляя прижаться сильнее, скользит вниз вдоль позвоночника, останавливается у самой кромки красного куртизанского шелка. – Не помню, чтобы в пансионе разрешалось неуставное бельё, – оттягивать вниз, открывая вид на нетронутые белые ягодицы, – к тому же, женское. Пьер приподнимает бедра. Уже хочет помочь, но Израэль ударяет его по пальцам. – Не трогать. Пьер ненадолго затихает, пытаясь устроиться удобнее на неудобной жёсткой поверхности, когда вдруг его обжигает ударом. Коротким. Звонким. Слишком сильным для того, кого ещё никогда по-настоящему не наказывали. – Боже, – он восклицает, инстинктивно пытаясь уйти от следующего удара, но Израэль надавливает на лопатки одной рукой, второй продолжая наносить удары. Слева, справа, ниже, выше, равномерно обжигая кожу красными полосами. Пьер пытается сжаться, но тело, распластанное по столешнице, подставляет себя само, и каждое движение только трёт соски о холодное дерево, заставляя их сжиматься в болезненно-тугие горошины. Больно. Господи, как же больно. Из глаз текут слёзы, размазываются по щекам, капают на парту. Он слизывает солёную влагу с губ, даже не замечая этого. Тело наливается жаром, да таким ярким, что Пьеру кажется, будто сквозь сомкнутые веки он видит самого себя со стороны: бледного, бесконечно красивого, с плавной линией спины, идеально округлой задницей и длинными ногами. Боже, как хорошо. Как восхитительно прекрасно. Пьер не может отследить момент, когда именно боль перестала быть отдельным, острым чувством и начала растекаться приятным волнующим жаром. От ягодицы к пояснице, к животу, к тому месту, где красный шелк врезается в бёдра. Указка опускается снова, и на этот раз Пьер не пытается уйти. Он выдыхает долго, протяжно, совершенно непристойно стонет. – Святой отец, – просит он на выдохе, до побелевших костяшек сжимая пальцами край стола. Новый удар обжигает бёдра. С губ рвётся вскрик. – По образу и подобию, – Израэль опять замахивается, и ягодицы вздрагивают, подаваясь навстречу удару, – по образу и подобию Его. Он повторяет, перехватывая указку на середине, и надавливает широким концом на внутреннюю сторону бедра, заставляя развести ноги в стороны. – Ты ведь даже не пытаешься стать лучше, – указка плавно скользит вверх, доходит до кольца мышц и надавливает, – отец платит огромные деньги, мать сходит с ума от тревоги, а ты приезжаешь в пансион в женском белье и думаешь, что тебе всё сойдёт с рук? Пьер не отвечает, только часто дышит, прижимаясь щекой к холодному дереву. Слёзы ещё текут, но губы приоткрыты, и весь его вид выражает то ли покорность, то ли предвкушение. – Отвечай, – на этот раз удар приходится ладонью, но разогретая кожа чутко реагирует на боль, и Пьер крупно вздрагивает, подаваясь бёдрами навстречу. – Простите, святой отец, – поднимает взгляд вверх и медленно скользит языком от уголка до уголка, очерчивая губы блестящей влажной слюной. Израэль смотрит на этот влажный рот и чувствует, как его накрывает новая волна того незнакомого ему чувства. Мальчишка не раскалывается. Значит, можно надавить сильнее. Конец указки надавливает сильнее. Израэль не пытается облегчить вторжение: ни маслом, ни слюной, на пальцами, только гладкое отполированное дерево. Пьер сопротивляется: всхлипывает от тянущей боли, пытается уйти, но Израэль вклинивает ему между ног колено, фиксируя на столе, и грубо надавливает, чтобы преодолеть сопротивление мышц одним глубоким резким толчком. Пьер снова вскрикивает. Царапает ногтями стол, силясь, подняться, и впервые за вечер Израиль наконец чувствует удовлетворение. Плоть неохотно поддаётся вторжению, но он продолжает скользить сухим деревом внутри, наслаждаясь болью, властью и нежеланием – последнее особенно сладко. Избалованный щенок не ждал, что не все будут идти на его поводу. – Ах, святой отец, – Пьер снова стонет, и Израиль вынимает указку: тем же единым грубым жестом, что и до этого сломил сопротивление. Пьер давится воздухом, роняет голову на скрещенные руки и несколько мгновений просто дышит: хрипло, сорванно, с присвистом. Внутри горит, саднит, дерево оставило после себя чувство пустоты и жара одновременно. Он переворачивается, приподнимается на локте и ведёт ладонью вверх по груди, пока не доходит до сосков и не сжимает один из них так, что с губ сам собой срывается стон. – Вы ещё не закончили, святой отец, – голос у Пьера севший, с хрипотцой, но интонации – привычно мурлыкающие, и Израэль уже, кажется, научился их ненавидеть, – епитимья это ведь не только наказание. Это ещё и отпущение грехов. Израэль молчит. Лицо его – маска гнева, крылья носа раздуваются, выдавая, чему ему стоит это молчание. А затем он рывком подаётся вперёд, сгребает Пьера за волосы у затылка и впивается в его губы – не поцелуем, укусом. Сухие, обветренные губы врезаются в нежную плоть, зубы царапают нижнюю губу, оставляя на ней вкус крови и слюны. Пьер стонет в поцелуй. Его пальцы находят первую пуговицу у горла, пытаются расстегнуть, но Израэль перехватывает запястье и сжимает до боли, разрывая поцелуй. Секунда. Две. Вдруг отпускает. То ли позволяя, то ли желая увидеть как далеко Пьер осмелится зайти. И Пьер осмеливается. Медленно, пуговица за пуговицей, он расстёгивает сутану от ворота до самого пояса, обнажая жилет и белую полоску воротничка. Пальцы скользят по шерстяной ткани, оглаживают плечи, стягивают сутану вниз – Израиль не помогает, стоит неподвижно, только дыхание учащается, выдавая его с головой. Ладонь касается возбуждения. Пьер мешкается, потом подносит пальцы к губам и влажно, один за другим облизывает, с наслаждением отмечая, что святой отец не отводит взгляда. Толчок, ещё один, потом Израэль снова перехватывает его ладонь и заводит за голову. Пьер не спорит. – Не двигайся, – коротко приказывает, рассматривая распластавшееся под ним тело. Вновь мелькает мысль: и это – подобие божье? Он смотрит на приоткрытый в желании рот, на растрепанные кудри, на припухшие от слёз веки, покрасневшие соски, и отворачивается. Отходит. Берёт лампадку и выливает остатки масла себе на пальцы. – Подними одну ногу. И как только Пьер раскрывается, вдавливает в него щедро смазанные пальцы. Это не ласка. Не растяжка. Не попытка облегчить вторжение – подготовка, грубая и деловитая, перед тем, как взять своё силой. – Вы делали это раньше? – спрашивает на выдохе, приподнимая бёдра, чтобы пальцы сами собой скользнули по точке удовольствия. – Нет, – отвечает, растирая остатки масла по головке, а потом сжимает бёдра и резко входит. Пьер стонет. После порки. После указки. После пальцев. Член кажется благословением. Он распирает его изнутри мягким ощущением заполненности. Движется, давя на простату – и боже! Израэль не останавливается и не даёт привыкнуть. Движется в удобном для себя темпе, сжимая бёдра так, что непременно останутся синяки, наклоняется к груди – волосы мягко щекотят кожу – кусает и метит основание шеи там, где жёсткий ворот пансионской формы скроет все следы разврата. Движения становятся быстрее, хаотичнее, доводя до пика и одновременно никак не позволяя переступить за него. Пьер откидывает голову назад, издавая хриплый сдавленный стон, и зарывается ладонью в волосы, заставляя вжаться в свои губы поцелуем. Израэль целует. Наваливается сильнее, вбиваясь до самого основания, и Пьер чувствует, как чужие бёдра прижимаются к его разгорячённым ягодицам, всё ещё горящим после указки. Каждое соприкосновение отдаётся болью, но именно от неё наслаждение становится почти невыносимым. – Боже, – выдыхает Израиль сорванным голосом. Ритм ломается. Ещё два, три глубоких толчка – и он замирает, содрогаясь всем телом, изливаясь внутрь горячей пульсирующей волной. Пьер сдавленно стонет. Его ладонь медленно скользит вниз – на этот раз святой отец не запрещает прикосновение – опускает ладонь на свой живот. Ведёт ниже, к паху, где возбуждение всё ещё ноет сладкой тянущей болью. Пальцы скользят по головке, собирая выступившую влагу. Другой рукой скользит ниже, касается растянутого, саднящего кольца мышц, надавливает – и стонет громче. Его пальцы погружаются внутрь, туда, где ещё горячо и влажно от чужого семени, и это зрелище – Пьер, трахающий себя пальцами на церковной парте, – Израэль не забудет уже никогда. Он кончает, пачкая живот семенем, сыто облизывает пересохшие губы и плавно опускается на колени. Вытирает о бедро влагу и кончиками пальцев касается руки священника, подносит к губам и прижимается долгим, сухим поцелуем к костяшкам, закрыв глаза. – Благодарю вас за науку, святой отец, – промурлыкивает кротко и нежно, не поднимая глаз, – я чувствую, что моя душа стала чище.