Der Untergang?

Berlin-Weißensee, 20. April 1945

      Уже как несколько дней кряду морось неизменно держала позиции, норовя постоянно перейти в вероломное наступление мощным ливнем; «Вот бы нам результативности такой», — причитало войско. Небосвод затянули плотно тучи, скрывая от мира грядущее пораженье позорное — всем уже давно очевидное, но мириться с которым никому не хотелось. Туман покрывал бескрайние просторы ревущей Родины. Почва под ногами обратилась в грязь: где-то окопы частично затопило, где-то обвалился грунт. «Завещали же нам: «Gott mit uns», победить мы были должны!», — говорили одни; «Видимо, соврали», — отвечали другие. В тёмные ночи без единого просвета, в страхе будущего сраженья, когда каждый оставался наедине со своими мыслями и сыростью окопов, для особо отчаянных бойцов девиз на клинках стальных «Meine Ehre heißt Treue» играл совсем иными, негероическими красками. Хаос творился в окопах: моряки вчерашние — сегодня пехотинцы, тогда Stuka-Pilot — танкист в штурме теперь. С полей, впереди лежащих, слышались стенанья своих и чужих: протяжные, гортанные, молящие. Они взывали ко всем: к противнику, союзникам, людям мирным, Богу — лишь бы их спасли, лишь бы их не оставили здесь умирать в крови и грязи. Но никто не бросается за товарищами в бег, да и навряд ли кто бросится — снайперы не позволят. Лишь пронзительно-тихая какофония агонизирующего оркестра — такое не забывается.       Было то утро двадцатого апреля — День Рожденья Вождя, впрочем, никакой торжественности за собою не несущий: он был так, поводом лишний раз забыться распитием шнапса, коим генералитет в дни последние больно щедро одаривал армию. Истощённые бессонными ночами и непрекращающимися схватками, все пытались отоспаться вдоволь. Казалось, их болезненную дрёму не может нарушить даже залп танковых орудий. Лишь один не пользовался моментом — мужчина в пулемётном гнезде. Руки его словно намертво вмёрзли в боевого товарища «Maschinengewehr 42» — настолько крепко тот держался за его гашетки. Всё вниманье вперёд в ожидании чего-то. Не его было дежурство, не его был черёд дозор блюсти, а он всё равно был там, сам наверно не зная зачем.       — Не спится вам, герр Обершарфюрер-СС Герман Штейн? — Раздалось нежданно за спиною с наигранной уставной вежливостью обращение. Вильгельм Фогель, любивший излишней деловитостью поднять настроенье братьям по оружию, незаметно подошёл почти вплотную к унтер-офицеру, припавшему к земле за оружием.       — Тебе бы тоже не помешало: ты всё-таки теперь мой помощник и подносчик в одном лице. — Сухо ответил Герман. Вспомнился двоим СС-Манн Ансгар из их пулемётного расчёта, точнее, его раскуроченное тело после прямого попадания вражеской батареи.       Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя по каске Вильгельма, которую тот держал в руках.  Теперь вдаль вглядывались оба. С Востока веял ветер перемен, сметал нынешнею реальность, меняя всё на свой лад; с Запада ломился буржуйский мир — палач немецких рабочих. Далеко-далеко за опушками опалённых деревьев виднелось еврейское кладбище. Серое, грязное, порушенное оно, казалось, возвышалось над всею Германией в безмолвном укоре. «Надо было сжечь его дотла», — огрызнулся себе под нос Обершарфюрер.       Из подлеска позади окопа двигалась бесформенная масса. Без выдержанного строя и ровного марша они шли в места, вопросов о которых задавать нельзя. Герман прищурился, узнавая в безмолвных фигурах юнцов из «Hitlerjugend» вперемешку с глубокой седины добровольцами «Volkssturm». Большинство влачило бременем панцерфаусты, кто постарше за плечами винтовки имели. Плелась колонна за лейтенантом Вермахта, единственным, пускай и тихо, напевавшим заунывное «Kameraden, laßt erschallen...». Лицо Германа скорчилось в презрении и отвращении; «Теперь взялись за стариков и детей», — процедил он неслышно.       — Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой. — Возразил ему Вильгельм, задумчиво вглядываясь в отряд, стремительно растворяющийся во мгле лугов. Заметив косой офицерский взгляд на себе, он продолжил — В городах их бомбой шальной накроет, как в Дрездене. Или же красные нагрянут, вспомни Восточную Пруссию. И там, и там смерть, mein Kamerad. Как по мне, лучше уж в бою погибнуть, нежели так: бесчестно. — Холодно произнёс Фогель, рассматривая теперь уже следы прошедшего «батальона» на слякоти. Герман умолк. Сердце обливалось кровью от бессилия.       Молчанье и гладь, даже в полях наконец утихли изувеченные солдаты. О существовании тех теперь свидетельствовали только далёкие силуэты и смрад жжённого мяса с запёкшейся кровью. Герман вновь обратил свой взор вдаль, стараясь отдать себя всего ей. Не думать о павших, не думать о будущем, не думать о войне, не думать о смерти, не ду...       — А может не сгинем насовсем мы? — Удивлённый сам своей мысли сбил наважденья пулемётчика Вильгельм, обращая к себе недоумённое его лицо. — Мы не умрём! — Озарённый чудной идей вскрикнул рядовой.       Герман медленно поднялся, стряхивая с себя грязь. Сгорбившись от вездесущего холода, он сунул руки в карманы плаща и подошёл вплотную к подопечному.       — Ты что несёшь, полоумный?! — Взбешённый он переходил на крик — Людей мало, техники почти не осталось, силы на исходе, враг у Берлина — мы уже сейчас можем заместо окопов копать братские могилы, и то лопату одну на весь взвод делить придётся! — Он делал акцент на каждой потере, каждой неудаче, припоминая всякого слёгшего за последние дни: их было сотни. — Мы живые трупы, а Империя наша гниёт уж давно! — С этими словами он отвесил исхудавшему увесистую пощёчину, пытаясь привести в чувство, по его мнению, сумасшедшего.        Вильгельм от удара пострадал, впрочем, не сильно: отшатнулся лишь на пару шагов. Герман смотрел прямо на товарища, постепенно усмиряя ярость. Другой же, переводя дыхание, держался за щёку. На его лице не было обиды или удивления: он ожидал подобной реакции, пускай и был несколько ослеплён откровением, ниспосланным ему словно с небес.        — Сколько раз Зигруд переродился перед тем, как убить Фафнира, крови испив из его сердца? — Поэтично начал вдруг Фогель, губы его сомкнулись в подобии лёгкой улыбки.       — Мы не герои германского фольклора, Хельм. Мы люди, мы мрём. — Сказал, как отрезал, Штейн. Подойдя к собеседнику, он взялся за его правую петлицу. — Нас в плен не берут. — Как бы напоследок бросил служивый, водя пальцем по Sieg-рунам. «Иронично носить их в такое время», — подметил в своих меланхоличных мыслях коммандер.       — Но мы воины, солдаты, рыцари! — Воспрянул вновь Фогель — Мы вечны как идея, как память: зашагают души, в наши плотно встав ряды! — Пока юноша набирался воздуха, Герман склонил голову в непонимании, скрипя зубами от распирающей его злобы. «Студент-филолог недоделанный», — пробормотал он.       — Здесь родители детей своих по кусочкам собирают, Вилл, это не эпический миф. — Устало перебил пылкий монолог Штейн, рукою указывая на павших в лугах. — Ты не можешь так, мы же с тобою бок обок с начала самого... — Не мог он слов подобрать правильных, фразы тонули в тяжких думах. — Не тыловая ж ты крыса, чего же ты так о... — Он глубоко вздохнул, отворачиваясь от подносчика.       С чудовищной тоской вспоминал прошлое Герман: училище, военные полигоны, милые девы, заглядывавшиеся на их парадную форму. Где же те времена, когда все были такими молодыми, а сентябрь тридцать девятого лишь только предстояло встретить? А Ансгар? Тот, что вечно разнимал их двоих, когда те сцеплялись из-за всякой мелочи? Тот храбрый, радушный парень, вечно первым бросавшийся в бой? Ведь это его и погубило, да ещё и так подло, издалека — без возможности посмотреть в глаза противника... «Я обещал ей вернуть его... Тогда... На вокзале.», — прошептал Герман: он дрожал. Гнев коммандера сменился на бессилие. Руки всё также сжимались в кулаки, но и ударить во второй раз он не решался — без толку.       — Я лишь хочу дать нам надежду, Герман. — Робко заметил Хельм, понимая боль собеседника. — Мы должны впасть в целебные объятья эпоса: выхода другого нет. Солдаты умрут, героями став. Войско падёт, новым мифом воскреснув. — Он сбился, запнулся, тихо произнеся — Ансгар погиб не зря...       Минута молчанья повторная: каждый в своих мыслях. «... погиб не зря» гулким эхом отдавалось в голове пулемётчика, виски заставляя заходиться в пульсирующей боли. «...не зря» звучало как издёвка, «...не зря» выглядело нелепо. В душе коммандера свирепствовала буря: «Как здесь сдохнуть можно не зря?! Иваны, засели в своих траншеях. Ждут, выжидают, когда слабину дадим. Мы проиграли, мы умрём, мы...»       — Мы умрём, воскреснем и пойдём! — То было подобно совершенно детскому протесту против непонятного мира: жалобное, не в силах понять свою тщетность. И... он рыдал, хватая сослуживца за одежду — Все воскреснут, и все пойдут! Умрём, воскреснем и пойдём: в бой пойдём! А потом опять умрём, а после вновь в бой. Воскреснем, в бой, и на покой! Это Вечное Возвращение, как Ницше завещал. Это наш новый, еретический гимн. Мы будем вечно умирать, воскресать и идти! — Вильгельм тараторил, не останавливаясь. Тело трясло, голос надрывался. Глаза наливались кровью и слезами.       Герман встал поодаль подопечного, приобняв того чрез плечо. Сызнова оба вглядывались за линию горизонта, в пелену, сквозь поля брани. Как вдруг... Трудно поверить в то было, но подняться решило Светило над, как казалось, проклятой всеми землёю. Хмарь, скалясь, стремительно отступала под натиском алых тонов. Хлябь проживала свои последние мгновенья: утихал вихрь, проливал свои последние брызги косохлест. Прогоняли зловоние двигатели дизельные, готовясь работать на износ. Отходили ото сна солдаты: слышались первые фразы дежурные из глубин блиндажей, кто кофе заваривал, кто точил штыки. «Наконец погода ясная!», — донеслось ликованье чьё-то издали, а может и не чьё-то, точнее оно не принадлежало одному лишь говорящему: были рады все. «Самый страшный час — предрассветный, герр Герман.», — еле слышно пробормотал Вилл, заворожённый восходом.       — Спятил ты, Хельм, спятил — Со слабой усмешкой, подобной едкому смеху человека, вешатель которому рассказал забавный анекдот, произнёс Герман, хлопая молодого по плечу. — Вечное возвращение... — Задумчиво, медленно проговорил он, смакуя каждый слог фразы — А побеждать ты собираешься, воитель чёртов?       — Мы уже победили. — Спокойно сказал рядовой, вернув себе прежнюю ясность ума. Уже какой раз ловля на себе немой вопрос наставника, он пояснил. — В земном смысле мы, конечно, проиграли, да ещё как, но если смотреть иначе... — Он взял паузу, оглядев их немногочисленные ряды. — Мы всё ещё здесь, мы всё ещё не дезертировали, мы по сей час верно несём воинскую присягу. Мы сражаемся за честь, по долгу, мы же за это сложим свои жизни: вот в чём наша победа. — Он затих, скрестив руки — Мы идём против судьбы, уподобляясь одноглазому всаднику. Мы преодолеваем Человеческое, Слишком Человеческое... — Пробормотал напоследок Фогель, завершая своё рассужденье.       Не суждено долго было продлиться сему мгновению: вдалеке показались надвигающиеся ровным строем тени — русские. Они двигались неспешно, почти что вальяжно. Нескончаемый и всеобъемлющий бой вступил в свои права: солдаты спешно занимали позиции, перезаряжали ружья, затягивали ремни, офицеры отдавали короткие приказы. Окоп ожил с невиданной быстротой, позабыв о всякой радости рассвета. Сегодня сгинут в небытие ещё несколько отделений, а, быть может, и весь взвод, но, казалось, это мало кого заботило. Смерть была везде, так чего ж её боятся? Штейн вновь припал к земле, плотно сжав гашетки пулемёта. Вильгельм был уже готов подавать ленту. Стальная каска привычно легла на мокрые волосы коммандера, взгляд его был направлен на ровную цепь противника. «А может, взаправду воскреснем», — подумал Герман с лёгкой, почти что иронической улыбкой.