Играй для меня

Теодор никогда не думал, что скажет это, но ему нравилось. Не репетиции. Не тексты, которые нужно учить наизусть. И даже не то чувство, когда выходишь на сцену, а в зале кто-то есть. Нет. Ему нравилось, как Кристофер смотрит на него в самые острые моменты их сцен. Как будто Теодор — это что-то ценное. Как будто он не просто тот парень, который вечно в стычках с учителями и полшколы заставил бояться себя. Сейчас они сидели на подоконнике в конце театрального зала. Кристофер листал распечатанную пьесу и что-то помечал карандашом, а Теодор просто был рядом. Потому что мог. Потому что хотелось быть там же, где Кристофер. — Ты сегодня какой-то тихий, — сказал Кристофер, не поднимая головы. — Думаю. — О чем? Теодор пожал плечами. На самом деле он думал о том, как странно устроилась его жизнь. Ещё полгода назад он считал театральный кружок сборищем неудачников, а Кристофера — тихоней, который боится собственной тени. А теперь он пропускал тренировки, чтобы сидеть на холодном подоконнике и смотреть, как Кристофер водит карандашом по бумаге. — О том, что ты слишком много работаешь, — сказал он наконец. — Это подготовка к фестивалю. Я же говорил. — Говорил. Каждый день. Кристофер наконец поднял взгляд и улыбнулся — мягко, чуть виновато. — Прости. Я просто… когда втягиваюсь, трудно остановиться. Ты же знаешь. Теодор знал. Кристофер мог забыть поесть, если ему дать интересную роль. Мог просидеть до вечера в школьном театре, перебирая костюмы. Он был из тех людей, которые отдаются делу без остатка — и в этом было что-то завораживающее. — Знаю, — сказал Теодор. — Поэтому и сижу здесь. Чтобы ты хоть иногда вспоминал, что существует не только сцена. Кристофер смутился. Отложил пьесу. Пересел ближе, почти касаясь плечом. — Я не забываю про тебя. — Я не жалуюсь. — Ты молчишь, но это звучит как жалоба. Теодор усмехнулся. Хотел сказать что-то колкое, но вместо этого просто положил ладонь на колено Кристоферу — легонько, на секунду. И убрал.Кристофер накрыл его руку сверху. — Спасибо, что ждешь. — Не за что. Они сидели так несколько минут — тихо, без слов. В театральном зале пахло краской и старыми кулисами, за окном уже зажигались фонари, и это было правильно. Тягуче. Как мёд. Теодор не знал, как называть то, что между ними происходило. Не любил громких слов. Но когда Кристофер касался его пальцев — пусть случайно, пусть всего на секунду — внутри всё переворачивалось, и хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Но, конечно, он заканчивался. Как и все хорошие вечера.

***

Всё начало рушиться из-за фестиваля. Теодор знал про него. Кристофер говорил ещё месяц назад: областной конкурс школьных театров, их кружок решил участвовать, нужна новая постановка. Теодор тогда кивнул и не придал значения. А потом фестиваль стал единственной темой для разговоров. Сначала Кристофер задерживался после уроков на час. Потом — на два. Потом он перестал выходить на переменах, потому что «надо доработать сцену с Ирой». Теодор сидел один в столовой, листал телефон и чувствовал, как внутри разрастается глухое, незнакомое чувство. Он не ревновал. Он вообще не умел ревновать. Это было ниже его достоинства. Но когда Кристофер в четверг отменил их совместный вечер в парке («Прости, мы только сейчас начали прогонять второй акт, я не могу уйти»), Теодор сбросил звонок и не перезванивал до самого утра. В пятницу они встретились в коридоре. Кристофер выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы не уложены, на свитере следы грима. — Привет, — сказал он виновато. — Привет. — Ты злишься? — Нет. — Ты вчера не ответил на сообщения. — Был занят. Этого хватило. Кристофер понял, что подходить с расспросами бесполезно — Теодор закроется ещё сильнее. Поэтому он просто вздохнул: — Сегодня зайду после уроков. Обещаю. — Как скажешь. Теодор ушёл на биологию, не оборачиваясь. Он не злился. Он не понимал. Раньше Кристофер находил для него время всегда. Даже когда болел — присылал голосовые, смешные и сбивчивые. Даже когда сам был на репетиции — успевал написать: «Скучаю, приходи после тренировки». А теперь на сообщения уходило по три часа. На звонки он сбрасывал. А когда они всё же разговаривали — Кристофер думал о чём-то своём. О новых мизансценах. О том, как лучше обыграть свет. Обо всём, кроме Теодора. «Может, я накручиваю», — думал Теодор. Но внутри всё равно ныло. В понедельник он решил проверить.Пришёл в театральный зал после шестого урока, хотя у него была тренировка. Сел на задний ряд. Смотрел, как Кристофер репетирует сцену с Ирой. Кристофер был другим.Не с Теодором — с ней. Он улыбался. Смеялся над её шутками. Поправлял ей воротник костюма и говорил что-то тихо, на ухо. А когда Ира ошиблась в тексте, Кристофер не разозлился — терпеливо объяснил, повторил, поддержал. Теодор сжал челюсть. Он знал, что это просто работа. Что Кристофер такой со всеми — мягкий, внимательный, заботливый. Но почему-то сейчас это выглядело иначе. Как будто Теодору доставались объедки. Пять минут переписки в день и короткое «спокойной ночи» — вот и всё, что осталось от их отношений. Он ушёл до того, как репетиция закончилась. Не хотел, чтобы Кристофер увидел его и опять начал извиняться. Извинения без изменений ничего не стоили.

***

Во вторник Кристофер заметил, что что-то не так. Теодор перестал писать первым. На сообщения отвечал односложно — «ага», «норм», «ок». Когда Кристофер предложил остаться после школы, Теодор сказал: «У меня тренировка». Хотя расписание команды Кристофер знал наизусть — тренировки были в понедельник, среду и пятницу. — Ты врешь, — сказал Кристофер прямо. — С чего ты взял? — У тебя сегодня нет тренировки. — Откуда ты знаешь? — Потому что я помню твоё расписание. Потому что я вообще всё про тебя помню, Тео. Теодор промолчал. Но в его взгляде мелькнуло что-то — уязвимость, которую он тут же спрятал. — Я устал, — сказал он наконец. — Просто устал. Контрольные, дома бардак. Не бери в голову. Кристофер хотел настаивать, но в дверях появилась Ира и позвала на репетицию. Кристофер оглянулся. Теодор воспользовался моментом и ушёл. Это стало новой нормой. Они виделись каждый день, но будто в разных измерениях. Кристофер — в театре, с текстами, костюмами и вечным цейтнотом. Теодор — в спортзале, на трибуне с телефоном в руке, где не было ни одного непрочитанного сообщения от Кристофера. В среду Теодор написал первым. Впервые за четыре дня. «Можем сегодня встретиться?» Кристофер ответил через час: «Прости, репетиция до восьми». «А после восьми?» «У меня математика. Контрольная завтра. Я ничего не учил». Теодор смотрел на экран. Ему хотелось сказать: «Плевать на твою математику. Плевать на фестиваль. Я хочу просто побыть с тобой, без этих ваших декораций и мизансцен». Вместо этого он написал: «Удачи». Кристофер поставил сердечко. И больше не писал. В четверг Теодор не пришёл в школу. Кристофер узнал об этом от классного руководителя. Позвонил сразу после первого урока — Теодор не брал трубку. Написал — прочитано, но ответа нет. В обед Кристофер не выдержал. Он отпросился у руководительницы кружка и поехал к Теодору домой. Знал адрес — Теодор сам сказал однажды, между делом, будто проверяя, запомнит ли Кристофер. Дверь открыла мама Теодора — уставшая женщина с вечно озабоченным лицом. — Он в комнате. Не выходит с утра. — Можно? — Попробуй. Кристофер постучал. Тишина. Постучал снова. — Тео, это я. Открой. Молчание. Кристофер присел на корточки, прислонился спиной к двери. — Я знаю, что ты слышишь. Я не уйду, пока не откроешь. Прошло пять минут. Десять. Кристофер уже начал думать, что придётся сидеть здесь до вечера, когда дверь приоткрылась. Теодор стоял на пороге. В растянутой футболке, взъерошенный, с кругами под глазами. — Чего тебе? — голос был хриплый, беззлобный. — Ты заболел? — Нет. — Тогда почему ты дома? — Потому что могу. Кристофер шагнул внутрь. Комната была обычной — плакаты, гитара в углу, разбросанные тетради. И Теодор, который смотрел в пол и выглядел потерянным. — Тео, что происходит? — спросил Кристофер тихо. — Ты отстраняешься уже неделю. Ты почти не разговариваешь со мной. А теперь ты прогуливаешь школу. — Ничего не происходит. — Не ври. Теодор поднял голову. В его глазах было что-то такое, отчего Кристоферу стало не по себе. — Ты правда хочешь знать? — Да. — Твой грёбаный фестиваль, — выплюнул Теодор. — Ты пропадаешь там сутками. Ты забываешь про меня. Ты не отвечаешь на сообщения часами, а когда отвечаешь — пишешь одно слово. — Это просто… — Не перебивай. — Голос Теодора дрогнул, и он сам это услышал — отвернулся, провёл рукой по лицу. — Я не ревную, Крис. Я просто… я чувствую себя… — он запнулся, подбирая слово. — Ненужным. Ты нужен им. Твоему театру, твоей Ире, твоему фестивалю. А я сижу и жду, когда у тебя найдется для меня пятнадцать минут в день. Кристофер открыл рот. Закрыл. — Тео, — сказал он наконец. — Ты для меня важнее всего. — Слова ничего не значат, — глухо ответил Теодор. — Я видел, как ты смотришь на неё. Как поправляешь ей костюм. Как улыбаешься. Со мной ты так не делаешь. — С кем? — С Ирой. Кристофер опешил на секунду. А потом рассмеялся — нервно, сбивчиво. — Ты что, ревнуешь меня к Ире? — Я сказал, что не ревную. — Ты ревнуешь. — Да пошёл ты, — Теодор отступил назад. — Я пытаюсь сказать, что мне одиноко. Что я тебя почти потерял. А ты смеёшься. — Я не смеюсь. Просто… — Кристофер шагнул за ним. — Ира лесбиянка, Тео. У неё девушка в параллельном классе. Она три недели только о ней и говорит. Теодор замер. — Что? — Ира. Лесбиянка. Я поправлял ей воротник, потому что у неё костюм сломался за пять минут до прогона, а она паникует и не может справиться с пуговицами. Я улыбаюсь, потому что она моя подруга, а не потому что я в неё влюблён. Боже, Тео. Теодор сел на край кровати. Смотрел в пол. — Я выгляжу идиотом, — сказал он тихо. — Выглядишь. — Зачем ты пришёл? — Потому что я скучаю. Потому что без тебя пусто. Потому что весь этот фестиваль — просто фестиваль, а ты — это ты. — Кристофер сел рядом. — Да, я пропадаю. Да, я мало пишу. Но это не значит, что ты мне не нужен. Просто я… втягиваюсь. Как всегда. И теряю голову. Но я не хочу тебя терять. Теодор молчал. Долго. Потом его пальцы медленно накрыли ладонь Кристофера. — Я тоже скучал, — сказал он еле слышно. — Просто я не умею это говорить. Я могу только злиться и отстраняться. Это всё, чему меня научила жизнь. — Научимся другому, — Кристофер сжал его руку. — Вместе. — Ты правда так думаешь? — Я правда. Они сидели на кровати, касаясь плечами, и в комнате было тихо. Только где-то за стеной работал телевизор, да за окном шуршали шины. — Можно я тебя обниму? — спросил Теодор. — Ты никогда не спрашивал раньше. — А теперь спрашиваю. Кристофер кивнул.Теодор обнял его — неуклюже, будто впервые. Сжал так крепко, что у Кристофера перехватило дыхание. Уткнулся носом в плечо и просто держал. Долго. Отчаянно. Кристофер обхватил его за талию в ответ. Провёл рукой по спине — медленно, успокаивающе. — Я не буду больше пропадать, — прошептал Кристофер. — Будешь. — Постараюсь реже. — Это уже честно, — Теодор усмехнулся в его плечо. — Идиот ты, Андерсон. — Сам идиот. Они отстранились ровно настолько, чтобы посмотреть друг другу в глаза. У Теодора они были красные — не от слёз, он не плакал. Просто очень уставшие. — Давай договоримся, — сказал Теодор. — Если я опять начну отстраняться — ты меня тормозишь. Буквально. Хватаешь за плечи и говоришь: «Ты что, дурак?». — А если я опять пропаду в театре? — Тогда я приду и утащу тебя оттуда за шкирку. Прямо на сцене. При всех. Кристофер улыбнулся. Первый раз за эту долгую неделю — по-настоящему, с теплом. — Договорились. — И обними меня ещё, — попросил Теодор. — Мне надо. — Ты становишься сентиментальным,Хейз. — Только с тобой.

***

Они просидели в комнате Теодора до самого вечера. Говорили. Молчали. Слушали музыку, которую Кристофер терпеть не мог («Это же просто шум, Тео» — «А ты зануда, Крис»). Смеялись над старыми фотографиями, которые нашла мама Теодора и принесла «посмотреть на сыночка в детстве». А потом Кристоферу нужно было уходить — последний автобус, дома ждали. — Проводишь? — спросил Кристофер. — Конечно. Они шли по тёмной улице, касаясь локтями. Дышали холодным осенним воздухом. Теодор взял его за руку — просто так, не стесняясь. Впервые за то время, что они были вместе, ему не нужно было прятаться. — Знаешь, — сказал Кристофер, когда автобус уже показался в конце улицы. — Спасибо, что сказал. Про то, что тебе одиноко. Я бы сам не догадался. Я думал, ты просто устал от меня. — С ума сошёл? Устать от тебя невозможно. Ты как мёд — если попробовал, уже не отлипнешь. Кристофер рассмеялся — звонко, счастливо. — Это самое странное признание в жизни. — Зато честное. Автобус подъехал. Кристофер замер на секунду, а потом резко шагнул вперёд и обнял Теодора — крепко, на выдохе. — Я правда тебя люблю, — сказал он быстро, прямо в плечо. — Я просто не всегда умею это показывать. Теодор замер. А потом медленно выдохнул и прижал Кристофера к себе. — Я тоже тебя, — сказал он тихо. — Очень. Они стояли на остановке, обнявшись, пока водитель автобуса терпеливо ждал. А потом Кристофер всё-таки забежал внутрь, на ходу крикнув: «Завтра после уроков! Не опаздывай!» — Не буду! — крикнул Теодор в ответ. Автобус уехал. Теодор ещё минуту стоял на остановке, чувствуя, как внутри растекается то самое тепло — тягучее, сладкое, правильное. Он всё ещё не умел говорить о чувствах. Но он учился. И это было важнее любых слов.

***

На следующий день после уроков Теодор пришёл в театральный зал с двумя стаканчиками кофе. Кристофер сидел на подоконнике и листал пьесу. Увидел Теодора — и сразу отложил. — Я думал, ты на тренировке. — Я сказал, что приду. — Ты сказал, что не опоздаешь. Это не значит, что ты придёшь. Теодор протянул ему стаканчик. — А я пришёл. Держи. С лимоном. Кристофер взял кофе, не отрывая глаз от лица Теодора. — Ты какой-то… другой. — Это хорошо или плохо? — Хорошо. Очень. Теодор сел рядом, оставив между ними ладонь расстояния. — Слушай, — сказал он, глядя в окно. — Про вчерашнее. Я правда облажался с этими подозрениями. Ты не давал мне повода. — Дал. Я правда мало писал. — Но это не значит, что я должен был вести себя как ребёнок. Кристофер поставил кофе на подоконник. Повернулся к Теодору. — Тео. Мы оба облажались. Ты не умеешь говорить, что тебе нужно. Я не умею замечать, что тебе плохо. Но мы же учимся, да? — Учимся. — Тогда давай без вины. Просто… будем рядом. Теодор кивнул. А потом потянулся и обнял Кристофера — медленно, бережно, как что-то хрупкое. Кристофер уткнулся носом ему в шею, чувствуя запах кофе и ещё чего-то родного, тёплого. — Я скучал, — сказал Теодор. — Я знаю. Я тоже. Они сидели на подоконнике, обнявшись, пока кофе не остыл. А когда в коридоре послышались голоса других учеников, не разомкнули рук. Потому что иногда тишина говорит громче слов. А объятия лечат лучше любых разговоров.