Второй вариант.

Яцкевич всегда считал себя скромным парнем, и действительно не знал, что такое настоящая грубость, обидчивые оскорбления в лицо и сильная агрессия по отношению к людям. Картинка в голове ассоциировалась лишь с каким-то неприятным вкусом металла во рту, смешанным с горечью вина из самого ужаснейшего урожая винограда, собранного вне сезона где-то в забытом районе Греции. Скорее всего, ответ на вопрос о его добром характере заключался в той полноценной и благополучной семье, где все члены уважали друг друга. И каждый раз, когда он слышал от Ермолаева спокойное, но пробиваемое до мурашек по всему телу: «Илюша», — он вновь ощущал себя как дома. Он мог говорить всё, что хранилось на душе, совершенно не боясь осуждения. Яцкевичу постоянно хотелось просто сидеть с ним подольше, и вспоминать случайные истории из детства с глупой улыбкой на лице. Например, недавно он рассказывал, как на большом диване с сестрой, укутавшись в тёплый плед, будто совсем недавно смотрел мультики от Диснея, попивая горячий какао, только что сделанный матерью, которая всегда с чистейшей любовью добавляла туда невероятно вкусный зефир из ларька неподалеку. Тётенька, кстати, работала там очень хорошая, звали её Антонина Николаевна. Илья по сей день помнит, как бегал к ней и просил по килограмму домашних мармеладок — необычных на вкус, лишь слегка похожих на «Шарлиз». Но вот рецептом она не делилась: «Секрет на миллион, дорогой мой», — с грустью повторяла она. Маленький Яцкевич слушал это с надеждой, прося рассказать правду о таинственной сладости, которая оставалась для него загадкой. Так Илюша и жил: семья — это самое главное счастье, включающее в себя любовь всей своей жизни. А что говорить о Ермолаеве? Глядя на своего друга, похожего на ангелочка, он не осознавал до конца, а может, даже в какой-то степени боялся того, что его желание заботиться о младшем становится всё более навязчивым. Он хотел только больше и больше ухаживать за младшим, проводить с ним часы, всегда защищать в любых ситуациях, давать советы и делать самые наимилейшие комплименты. Саша наслаждался моментами, когда друг смущённо шептал: «Прекрати», а он, обнимая его за талию во время долгих съёмок для канала, чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он дарил ему диетические шоколадные батончики с записками, полными тонких намёков и признаний в виде: «Люблю тебя, Илюшенька».  Конечно же, обманывать самого себя не хотелось от слова совсем. От глубоких, таких неизведанных, страшных чувств не далеко убежишь, поэтому и тупо просишь свою лучшую подружку-сплетницу детства — Киру — притворяться парой поэтапно: во-первых, вы — это а-ля счастливая пара, живущая в загородом доме, но информация эта пригодна только для подписчиков. Во-вторых, не признаваться, что на деле это рутина — делать несколько фотографий для телеграмм-канала, что стало уже базой, скукой и мраком. В-третьих, чуть позже заказывать такси до своей одинокой хаты, о которой знает только его «девушка» и такой же секретный, как и квартира, котик, названный в честь клички самого дорогого человека в мире — Пупуня.  И вот она, эта Москва-столица, где никогда нет покоя: все люди спешат, куда глаза глядят — на работу, в метро, в ресторан, домой, а может, наоборот, уже на подходе выехать отсюда навсегда? Но пока что зелёная BMW последней коллекции остаётся в вечном приоритете даёт веру на будущее в этом городе, точнее, её хозяин. А за окном проливной дождь с радугой спасает от сонного состояния. — Да ну тебя! — вновь восклицает Яцкевич, слегка придерживая руль левой рукой, а правой, не сдерживая улыбку, показывает фак собеседнику. Так, чисто несерьёзно и по-детски. Всего лишь «классика жанра — не больше». — Придурок, не отвлекай меня, я ж управляю машиной сейчас. — Ну что ты, Илюш? — доносится на соседнем пассажирском сидении та самая ласкательная формулировка имени, от которой дрожат коленки от благодарности к родителям, что дали ему это имя, будто знали наперёд, что Ермолаеву приспичит так его называть. А Каролине, кстати, их «передружба» больше всех нравится. Да, в целом она многое об Илье знает, вот и пришлось заставить сделать фальшивое предложение в Японии на публику, дабы спасти обоих в трудном положении. История девушки уже не та: она рассказывает о финансовых проблемах, а парень — о запретном секрете, скрывающемся под маской простолюдина. И ведь больно, когда ты не можешь признаться о своей ориентации миллионам, чтобы облегчить себе жизнь. Вот и остаётся взять образ натурала, который редко, но метко шутит слишком тонко и глубоко по-гейски. Но не страшно за свадьбу: она будет закрыта, а то, как Илья провернул всё это с трудом, — совсем уже комедия. Ему навсегда запомнится лицо менеджера, когда Яцкевич спросил: «А можно ли устроить свадьбу без росписи?». Вопрос глуп, но почти решён. «Не страшно, Илюш, не страшно» — постоянно крутилось у него голове. Много этого «страшно», что аж страшно. — Давай сейчас я просто сяду за руль, мм? Облегчу тебе жизнь, — тянет Ермолаев, не отводя взгляда от карих глаз. Их пункт назначения — вторая одинокая квартира Ильи, где никто не помешает им позависать вместе. Это место уже стало традицией: субботний вечер, кола без сахара, двуспальная кровать и сериалы от Netflix. — Я всегда поражаюсь твоему спокойствию с шилом в жопе, — младший усмехается, сосредоточенно паркуя автомобиль возле любимого кафе с малой проходимостью. Парень тормозит, отстёгивает свой ремень безопасности и быстро открывает свою дверь, выходя на улицу. Дождь льёт так, словно через час зальёт весь город, и все новости будут трещать о потопе в нескольких районах, что уже случалось несколько раз за месяц. — Илюш, — Саша тоже вылезает из машины. Они стоят с открытыми дверями, смотря друг на друга. — Давай возьмём кофе с пончиками? — Пока Яцкевич, сам того не понимая, слишком тупит, со своими запотевшими очками, где ничего не видно, старший подбегает к нему, резко открывает заднюю дверь, хватает его за руку, и толкает в задний салон. Это необъяснимая новая дурная привычка: когда он хочет посидеть в тишине и пообниматься, пока есть шанс придумать то, чего оба не ожидают друг от друга, не обговаривая после. — Дурак! Мог бы просто сказать… Тебе лишь бы запихать меня сюда опять! — Илья дует свои обкусанные губы, нервничая. В последнее время съёмки изматывают. Он несерьёзно возмущается, усаживаясь поудобнее. А Сашка? Сашка уже тянется вперёд и закрывает машину на замок, чтобы никакие странные личности в виде воришек не захотели передать им пламенный «привет». Всё-таки о правилах безопасности они помнили. — Признай, что тебе нравится такое времяпровождение, — Ермолаев тихо смеётся и смотрит на него, едва моргая. Этот взгляд... слишком пронзителен, пробивает сердце, будто сейчас он прочитает все мысли, и самые страшные тайны сейчас раскроются. — В каком-то смысле, да, — вздыхает младший, медленно поправляя свои очки. — Любимый ритуал... Но в первый раз я удивился и думал, что ты задумал что-то… странное? — тот немного потерян и старается подбирать нужные слова. — Что ты имеешь ввиду под словом «странное»? — тихо спрашивает Саша, осторожно прокладывая путь к нужной теме, словно боясь спугнуть его, как маленького котёнка со двора из тёмного переулка, где каждый ключ к разгадке — это сбитое дыхание и непредсказуемость. — Ну, обычно варианты таковы: первый — либо убивают, второй — либо... целуют. — на последнем слове Илья заметно запинается, его сердце, казалось, готово вырваться из груди от смелости и решимости переступить грань шуток для друзей. — Илюш, может, я — твой третий вариант? — Саша хитро улыбается, подмигивая бровями. — Или ты предпочитаешь одно из двух? — он переводит быстрый взгляд на губы и обратно, попутно облизывая свои. «Чёрт, сильно сохнут», — бросает себе в мыслях Ермолаев. Не помешало бы посетить «Золотое яблоко» на днях. Яцкевич в недоумении, он явно слишком сильно потерян, чтобы ответить на этот вопрос. Тяжело и опасно говорить правду, а именно — второй вариант. Их черта шутить слишком не по-дружески всегда казалась чем-то плохим, но в той же степени суперприятным, что хотелось разведывать до талого, просто узнать все концовки, будто они в сопливой новелле, где главная героиня пытается откопать хоть один намёк на симпатию со стороны своего объекта воздыхания. — Не знаю.. Представить трудно, — с такой же тяжестью произносит Илья. Совсем невозможно сосредоточиться на чём-то другом, кроме долбанных мыслей о них в любовном контексте. «Сплюнь», — крутится у него в голове. — А ты хочешь? — пулей спрашивает старший, словно ожидал подобного ответа. — Чего хочу? — Яцкевич мешкается, пару секунд думая, прежде, чем спросить, не уточняя то, о чём, кажется, догадывается. — Поцеловаться.  Илья замирает. Он видит, как Саша смотрит куда-то глубоко и неясно. То, что он сейчас испытывает, слишком непонятно, слишком страшно. — Я... — он глупо краснеет, отводя взгляд. Ермолаев зачем-то подскакивает, садится ещё ближе и тянется к лицу друга медленно, прямо как в кино. Время замедляется, а все остальные остаются на размытом заднем фоне. Миллиметры до их губ, и Саша останавливается. Просто ждёт, ждёт секунд пять, но никак не решается, а для Ильи это время кажется вечным. В голове пролетает слишком много картинок. «Что же сейчас будет?» — Шутка, — он спокойно отстраняется на приличное расстояние, читая эмоции Яцкевича: смущение, страх и непонимание. — Я уж подумал, ты сдурел... — неуверенно говорит Илья. Честно говоря, он предугадывал такой исход, потому что для него звучит смешно, что они могут целоваться. Лучшие друзья таким не занимаются, это всё бредово. — Чисто теоретически, Илюш, я действительно сдурел, раз уж мои мысли заполнены тобой на 99 процентов. — Саша поправляет свои волосы и закрывает глаза, полностью откидываясь на сиденье, засовывая свои руки куда-то в карманы. Страх, страх, страх. — Мм, ты путаешь берега или вновь устраиваешь привычный завоз над моими чувствами? — слишком эмоционально бросает Яцкевич. — Дружескими, — подчёркивает он последнее слово с более твёрдой интонацией. — Думаю, что последнее явно слово лишнее. — Ермолаев вновь странно улыбается, открывая один глаз, смотря в упор. — Что? — Широко распахивает глаза Илья, не веря своим ушам. Ему же послышалось или… — Дружескими — это не то, чего бы хотелось нам слышать. Саша вновь бросается к Илье, но на этот раз он прислоняется своими губами к губам Ильи. Нежные, сладкие, со вкусом вишнёвого бальзама из его новой коллекции, которая скоро выйдет для фанатов. Старший его чувствует сильнее, когда в ответ получает одобрение в виде лёгких причмокиваний, постепенно перерастающих во что-то большее. В машине становится душно и жарко, щёки обоих начинают подгорать из-за сбившегося дыхания. Складывается ощущение, что внезапный поцелуй — прыжок с высоты на тарзанке, словно его и не хватало для понимания и разбора их отношений. Адреналин бьёт по ним, как будто они борются за первое место в Формуле-1 на последнем круге.  Парни отстраняются на время, чтобы отдышаться и насмотреться друг другу в глаза. Сейчас слова особо не нужны для понимания, они уже погружены в процесс слишком сильно. Губы плавятся, а эмоции слишком трудно описать — можно только вечно ставить предположения, на что это похоже. — Саш… — Илюш… Они сбивчиво зовут друг друга по имени и вновь притягиваются для жарких многочисленных поцелуев, которые хочется извратить во всех жанрах. Саша решается на отчаянный подвиг, смешанный с некой игривостью — прижать Илью к двери, жадно выцеловывая каждый сантиметр загорелой после отдыха кожи. Из уст его любви доносятся вздохи, перерастающие в стоны. Сладкие, нежные, тихие-тихие. такой Яцкевич — большое и ценное открытие для Ермолаева. Он слаб и не способен сопротивляться, да и ему это не нужно. Саше можно все пошлые гейские шалости, и он это понимает. Они — это сплетение голубики и клубники. то, что подарит яркий вкус и улыбку на лице. Саша аккуратен, действует медленно, также наслаждаясь моментом, как и его друг? Парень? Муж? Сейчас бригада не нужна, они точно и стопроцентно разберутся через пару часов. Всё это — точка, не ошибка, а подарок судьбы. — Илюша, ты хочешь этого здесь? — Ермолаев отстраняется от шеи и прилипает к его уху, шепча эти слова так, словно кто-то их услышит. — Хочу, Саш, очень хочу… И Саше хватает одного подтверждения, чтобы газануть так, будто конец света вот-вот наступит, и у него есть мало времени, чтобы выполнить своё задание. Прижиматься телами друг к другу в машине не так удобно, но их это не волнует — они слишком вовлечены в процесс. Счастья сейчас полные штаны, точнее — боксеры. Яцкевичу очень страшно признаваться, что у него стоит с первых секунд их поцелуя. Он слишком счастлив. А кофе с пончиками они обязательно купят.