Вне игры.

Весть о том, что юниорская сборная отправляется на товарищеский матч против шведов, пришла ранним утром вторника — впрочем, ни для кого из тренерского штаба она не стала неожиданностью. Игра была запланирована ещё в начале сезона, утверждена федерациями обеих стран и вписана в календарь с той неумолимой определённостью, с какой вписываются в расписание все события, не подлежащие переносу. Однако одно дело — знать о матче за месяц, и совсем другое — проснуться в день выезда, чувствуя, как привычное предыгровое волнение, это странное сочетание тревоги и азарта, поднимается откуда-то из глубины грудной клетки, заполняя лёгкие, сжимая виски и заставляя сердце биться чуть чаще, чем того требовала обычная утренняя рутина. Макеев, стоявший на пороге собственной квартиры с дорожной сумкой в одной руке и термосом в другой, ощущал это волнение особенно остро — так остро, как не ощущал уже много лет, с тех самых пор, как сам выходил на лёд в форме игрока. Теперь он был тренером, и волноваться полагалось не за себя, а за команду, но от этого тревога не становилась меньше; скорее напротив — она приобретала какой-то новый, почти родительский оттенок, словно каждый из этих пацанов был ему немного сыном, немного младшим братом, немного отражением его самого в том возрасте, когда всё ещё было возможно. Он запер дверь, спустился по лестнице, не пользуясь лифтом — колено сегодня вело себя сносно, — и вышел на улицу, где его уже ждало такси. До арены, от которой должен был отправляться командный автобус, было минут двадцать езды, и всё это время Макеев провёл, глядя в окно на проплывающие мимо утренние улицы, ещё пустые и сонные, припорошённые свежим снегом, выпавшим за ночь. Стрельцов, в отличие от своего второго тренера, добирался до места сбора на своей машине и пребывал в том состоянии сосредоточенной собранности, которое всегда предшествовало у него важным играм. Он проверял документы, перебирал в уме состав, продумывал расстановку на первые минуты матча — и вместе с тем, где-то на задворках сознания, отмечал, что сегодня Макеев наверняка опять забудет поесть перед игрой, а потом будет ходить с головной болью и делать вид, что всё в порядке. Эта мысль, удивительным образом, беспокоила его не меньше, чем предстоящий разбор шведской тактики. Он приехал на пятнадцать минут раньше назначенного времени и, припарковавшись у служебного входа, остался сидеть в машине, дожидаясь, пока начнут подтягиваться остальные. Через лобовое стекло было видно, как к арене один за другим подъезжают игроки — кто на такси, кто на родительских машинах, кто пешком, с сумками наперевес и ещё сонными, но уже взбудораженными лицами. Молодёжь, впервые едущая на международный матч, нервничала и хорохорилась одновременно, что было заметно по тому, как парни слишком громко смеялись и слишком суетливо проверяли снаряжение. Когда подъехал Макеев на такси, с неизменным термосом в руке, — Стрельцов выбрался из машины и направился к нему, на ходу застёгивая куртку. — Утра. Опять на завтрак забил? — спросил он вместо приветствия. — Не забил, — ответил Макеев, и по его тону было невозможно определить, правда это или очередная ложь во спасение. — Врёшь, — сказал Стрельцов, впрочем, без напора. — В автобусе доешь. Я взял бутерброды. Макеев бросил на него короткий взгляд, в котором смешались недовольство и что-то похожее на благодарность, но вслух ничего не сказал — просто кивнул и пошёл к автобусу, который уже прогревал двигатель, выпуская в морозный воздух клубы белого пара. Автобус, выделенный федерацией для поездки, был из тех, что обычно возят школьные экскурсии, — не новый, но крепкий, с высокими сиденьями, обитыми тёмно-синим велюром, и занавесками на окнах, которые кто-то из предыдущих пассажиров завязал в неуклюжие узлы. Пахло в салоне кожей, дешёвым освежителем воздуха и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом хоккейной амуниции, который не выветривается ни за одну поездку и который сами игроки давно перестали замечать. Парни расселись по местам, мгновенно заполнив салон гулом голосов, смехом и звуками наушников, из которых даже на расстоянии доносился тяжёлый бас. Кто-то уже разложил на коленях планшет и пересматривал записи игр шведской сборной, кто-то, наоборот, натянул капюшон на глаза и приготовился дрыхнуть всю дорогу, справедливо полагая, что сон перед матчем важнее тактики. Лебедев, сидевший в середине салона и уже успевший завладеть пакетом с сушками, что-то громко рассказывал соседу, размахивая руками, и его голос перекрывал даже шум мотора. Тренеры заняли передние места — по разные стороны прохода, но достаточно близко, чтобы при необходимости обменяться короткой фразой, не повышая голоса. Сергей сел у окна, поставив термос в подстаканник, и почти сразу погрузился в изучение тактических схем на планшете. Стрельцов, сидевший напротив, время от времени бросал на него короткие взгляды. Бутерброды, упакованные в фольгу, пока лежали нетронутыми. — Ешь, нам не нужен вялый второй тренер, — сказал Стрельцов негромко, не оборачиваясь. Макеев, не отрываясь от планшета, взял один бутерброд и начал жевать — медленно, машинально, явно не чувствуя вкуса. Но Максиму на это было уже все равно. Главное, чтобы не истощился сильно.  Дорога заняла около пяти часов. За окном проплывали заснеженные поля, перелески, редкие деревни с покосившимися заборами и дымящими трубами, а потом — всё чаще — пригороды, многоэтажки, торговые центры и, наконец, сам город, в котором должен был состояться матч. Чем ближе они подъезжали к ледовой арене — современной, сверкающей стеклом и металлом, построенной всего пару лет назад специально для международных турниров, — тем тише становилось в салоне. Смех утихал. Шутки становились реже. Парни смотрели в окна и молчали, и каждый думал об одном и том же: о том, что через несколько часов им выходить на лёд против соперника, которого они видели только в записях, но о котором слышали с самого начала сезона. Шведы были сильны. Это знали все. Это знал Макеев, мысленно прокручивавший в голове все известные ему схемы игры скандинавской сборной. Это знал Стрельцов, сидевший с каменным лицом и не участвовавший в общих разговорах — не из высокомерия, а потому что перед матчем он всегда уходил в себя, превращаясь в сгусток чистой, концентрированной воли. И это знали парни, которые, несмотря на всю свою браваду, чувствовали, как внутри нарастает то самое холодное, звенящее напряжение, которое всегда предшествует серьёзной игре. Гостиница, в которой их разместили, оказалась небольшой, но чистой и по-европейски аккуратной, с узкими коридорами, пахнущими хвойным освежителем, и ковровыми дорожками, приглушавшими шаги. Администратор за стойкой — молодая женщина с усталыми глазами и профессиональной улыбкой — быстро распределила ключи, не вдаваясь в лишние церемонии. Игроков расселили по двое, по трое, в зависимости от размеров номеров; тренерам же, не мудрствуя лукаво, выдали один ключ на двоих. — Ничего, — сказал Максим, беря ключ и не глядя на Макеева. — Потеснимся.  — Потеснимся, — эхом отозвался тот. Они поднялись на третий этаж, нашли свой номер в конце коридора и вошли внутрь, даже не успев толком осознать, что это первый раз, когда им предстоит делить одно жилое пространство на двоих — пусть и всего на одну ночь. Номер был стандартным: две кровати, застеленные одинаковыми белыми покрывалами, небольшой письменный стол у окна, шкаф с зеркальными дверцами и ванная комната, отделанная светлым кафелем. Пахло свежим бельём и едва уловимым ароматом чистящего средства. Макеев бросил сумку на кровать у окна — ту, что была дальше от двери, — и, не тратя времени на разглядывание обстановки, принялся переодеваться. Взгляд Макса невольно скользнул по только что оголившейся спине, но он тут же отвернулся, вспоминая, что у них через пару часов игра, и он должен быть в тонусе.  Стрельцов занял вторую кровать, разложил свои вещи на стуле и, поколебавшись секунду, вытащил из сумки тот самый тюбик с разогревающей мазью, который когда-то привёз Сергею домой. — На, — сказал он, протягивая тюбик. — Перед игрой намажь. Чтобы колено не подвело. Макеев взял, кивнул и убрал в свою сумку. Никаких лишних слов. Никаких комментариев. Но жест был замечен — и, пожалуй, оценён. Через полчаса, оставив вещи в номере, они уже спускались в вестибюль, где собиралась команда, чтобы ехать на арену. Ледовая арена, принявшая матч, была великолепна в своей холодной, почти стерильной красоте. Свет, льющийся из-под высоких сводов, отражался от идеально ровной поверхности льда, создавая иллюзию, будто находишься внутри гигантского кристалла. Трибуны, ещё пустые, но готовые принять несколько тысяч зрителей, уходили вверх ярусами, и где-то там, под самым потолком, висели флаги обеих стран — российский триколор и шведский сине-жёлтый крест. Разминка началась за сорок минут до игры. Парни, облачённые в тренировочную форму, высыпались на лёд и принялись раскатываться, разогревая мышцы и привыкая к покрытию, которое, по первым ощущениям, было чуть мягче, чем на их родной арене. Коньки с характерным хрустом врезались в ледяную гладь, оставляя за собой россыпь мелкой крошки. Вратари, укатившие в свои зоны, уже отбивали первые пробные броски. Над площадкой висел привычный гул — стук клюшек, лязг лезвий, короткие окрики разминающихся игроков. Макеев стоял у борта, опираясь на пластик обеими руками, и наблюдал за командой с тем особым, пристальным вниманием, которое всегда появлялось у него перед игрой. Он отмечал про себя каждую мелочь: кто из парней двигается скованно, кто, наоборот, чересчур раскрепощен, у кого шнуровка сидит неправильно, у кого взгляд слишком бегающий. Всё это он потом, в перерыве или после матча, скажет им — спокойно, без крика, но так, что запомнят надолго. Стрельцов, стоявший в паре метров от него, тоже смотрел на лёд, но видел другое. Он видел не отдельных игроков, а всю картину целиком — рисунок игры, который ещё только начинал проявляться в движениях разминающихся хоккеистов. Он уже прикидывал, как будет менять звенья в зависимости от счёта, как распределит время на льду между защитниками, как будет реагировать на атаки шведов. Он думал о тактике, но уголком сознания — о том, что Макеев сегодня слишком бледен. Или это просто свет такой. Судья дал свисток. Разминка закончилась. Игроки собрались у скамеек, сгрудились вокруг тренеров, и Стрельцов, обведя их всех тяжёлым взглядом, произнёс короткую, но хлёсткую напутственную речь — из тех, после которых хочется выйти и разорвать соперника голыми руками. — Шведы — хорошая команда. Но вы — лучше. Играйте в свою игру. Держите зону. Не теряйте шайбу. И помните: вы — сборная. Ведите себя соответственно. Слова упали в тишину, и тишина эта была наполнена энергией — сжатой, как пружина, готовой вот-вот распрямиться. Парни вышли на лёд. Матч начался. Первый период прошёл на встречных курсах. Шведы, как и ожидалось, сразу взяли высокий темп, пытаясь задавить гостей скоростью и агрессивным прессингом. Их нападение, вышколенное и сыгранное до автоматизма, раз за разом создавало опасные моменты у ворот российской сборной, и только самоотверженная игра защиты и пара блестящих сейвов вратаря удержали счёт на нуле. Россия отвечала контратаками — резкими, опасными, но пока не доведёнными до броска с той филигранной точностью, которая отличает хорошую команду от великой. Шайба то и дело застревала в средней зоне, перехватывалась, отбивалась клюшками, и игроки, злые и разгорячённые, возвращались на скамейку, глотая воду и ловя ртом воздух. Сергей, стоя у борта, почти не двигался. Он только иногда, короткими жестами, подзывал к себе кого-то из игроков и тихо, чтобы не слышали остальные, давал указания: подправь хват, сместись левее, не жадничай с передачей. Его голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера, но внутри у него всё кипело. Он чувствовал, как напряжение, скопившееся за последние дни, ищет выход — и не находит, и оттого становится только сильнее. Максим, напротив, был громок. Он орал на защитников, пропускавших атаки, матерился сквозь зубы, когда шайба в очередной раз терялась в зоне соперника, и вообще вёл себя так, как вёл всегда во время игры, — как вулкан, извергающийся каждые пять минут. Но в перерывах между этими вспышками он успевал бросить короткий взгляд на Макеева и будто отметив про себя что-то, отворачивался.  Первый период закончился безголевой ничьей, но преимущество шведов чувствовалось невооружённым глазом. Во втором периоде случился перелом. Шведы, подгоняемые тренером, вышли на лёд ещё более злыми и собранными. Они усилили давление на ворота, и на седьмой минуте периода, после затяжной атаки, которая длилась почти минуту и заставила российскую защиту ошибиться, шайба всё-таки влетела в сетку. Вратарь, распластавшийся на льду, не успел среагировать на добивание с пятачка. Счёт стал 1:0 в пользу хозяев. Трибуны взревели. Российская скамейка притихла. Стрельцов, не повышая голоса, подозвал к себе капитана и что-то быстро, отрывисто объяснил ему, показывая жестами перестроение. Макеев в это время работал с нападающими — тихо, почти шёпотом, чтобы никто из посторонних не слышал: «Не паниковать. Они сейчас расслабятся. Вот тут и возьмём». Но взять не получалось. Шведы, окрылённые успехом, продолжили давить, и к концу второго периода счёт вырос до 2:0. Вторая шайба влетела рикошетом от борта после дальнего броска защитника — нелепо, обидно, почти унизительно. Вратарь, пропустивший её, долго лежал на льду, уткнувшись шлемом в синюю линию, и потом ещё несколько минут не мог подняться — не от боли, а от стыда. На перерыв команда ушла в тяжёлом молчании. Раздевалка в перерыве была похожа на госпиталь после неудачного сражения. Парни сидели, сгорбившись, на лавках и тяжело дышали — кто-то, закрыв лицо полотенцем, пытался справиться с одышкой, кто-то бессмысленно перебирал клюшки, не глядя на них. Воздух был густой, влажный, пропитанный запахом пота и льда. Никто не говорил. Первым тишину нарушил Макс. Он встал посреди раздевалки, обвёл команду взглядом — тяжёлым, но не обвиняющим, — и сказал: — Два ноль — не приговор. Шведы играют в свою силу, но вы — тоже. Вы просто пока не показали то, на что способны. Покажете — и счёт изменится. Я в вас верю. И Сергей Петрович верит. — Он кивнул в сторону Макеева, который стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Макеев, поймав на себе взгляды игроков, выпрямился и сказал — негромко, но так, что услышали все: — Вы сильнее. Просто перестаньте бояться. Это было всё, что он сказал. Но парни, переглянувшись, начали понемногу оживать — кто-то зашнуровал коньки потуже, кто-то стянул с головы полотенце и начал разминать шею. В раздевалке снова зазвучали голоса — уже не подавленные, а рабочие, сосредоточенные. Третий период должен был стать периодом истины. Третий период начался с яростных атак российской сборной. Парни, собравшиеся после перерыва, вышли на лёд с другим настроем — будто кто-то переключил внутри них тумблер, сняв блоки, мешавшие играть в полную силу. Шайба почти не покидала зону шведов. Броски следовали один за другим. Один раз, после мощного щелчка от синей линии, шайба угодила в перекладину, и металлический звон разнёсся по всей арене, заставив трибуны ахнуть. Вратарь шведов творил чудеса, но было видно, что его запас прочности не бесконечен. Макеев, стоя у борта, сжимал планшет побелевшими пальцами и молча следил за тем, как его парни пытаются переломить ход игры. Стрельцов, напротив, орал во всю мощь своего сорванного голоса, подгоняя, подбадривая, требуя. Они снова работали как единый механизм — один держал, другой толкал, — и это работало. На пятнадцатой минуте третьего периода Россия наконец забила. После молниеносной комбинации, начатой Лебедевым и продолженной крайним нападающим, шайба, словно нехотя, пересекла линию ворот, заставив вратаря бессильно развести руками. 2:1. Скамейка взорвалась. Парни, сгрудившись у борта, поздравляли друг друга так, будто выиграли чемпионат мира. Но времени оставалось мало — чуть больше пяти минут, — и Стрельцов, перекрикивая шум, уже выкрикивал указания хриплым от крика голосом: «Продолжаем! Не расслабляться! Ещё одна!». Однако шведы не были бы шведами, если бы позволили вырвать у себя победу. Они перестроились, усилили оборону и в оставшиеся минуты играли так плотно и дисциплинированно, что пробиться сквозь их защиту было всё равно что пробить кулаком бетонную стену. Последние две минуты российская сборная провела вшестером против пяти, заменив вратаря на полевого игрока, но даже этот отчаянный шаг не помог. Финальная сирена прозвучала как приговор. 2:1 в пользу Швеции. Россия проиграла. Тишина в раздевалке после матча была иной, чем в перерыве, — не подавленной, а какой-то опустошённой, словно из каждого игрока выкачали воздух, оставив только оболочку. Парни сидели, не глядя друг на друга, и прокручивали в голове моменты, которые могли бы изменить ход игры, — несостоявшиеся передачи, нереализованные броски, роковые ошибки. Макеев, войдя в раздевалку следом за командой, остановился у двери и обвёл взглядом своих подопечных. Он видел их лица — уставшие, разочарованные, почти детские в своём горе, — и чувствовал, как внутри у него что-то сжимается. Не от собственного разочарования — от их. Он помнил, каково это — проигрывать в восемнадцать, когда каждая игра кажется последней, а поражение — концом света. — Слушайте меня, — сказал он, и его голос, негромкий, но твёрдый, перекрыл гул вентиляции. — Вы сегодня проиграли. Но вы проиграли достойно. Вы боролись до последней секунды. Вы забили, когда в вас уже никто не верил. Это поражение — не конец. Это урок. Запомните его. И в следующий раз — выиграйте. Парни слушали молча. Кто-то кивнул. Кто-то, кажется, сглотнул комок в горле. Стрельцов, стоявший рядом, ничего не добавил. Просто положил руку на плечо Сергея — коротко, почти незаметно, — и вышел в коридор. Вечером они сидели в своём номере. За окном уже стемнело, и огни незнакомого города, расчертившие темноту жёлтыми и белыми полосами, казались отсюда, с третьего этажа, далёкими и почти игрушечными. В номере было тихо — только шум воды в ванной, где кто-то из соседей принимал душ, да редкие шаги в коридоре за дверью. Две кровати, разделённые узким проходом, стояли так близко, что, протяни руку, можно было бы коснуться чужого плеча, — но ни один из них не протягивал. Сергей сидел на своей половине, привалившись спиной к изголовью и вытянув больную ногу. Глаза его были закрыты, но лицо не было расслабленным — между бровей залегла глубокая складка, а пальцы правой руки машинально поглаживали колено, будто пытаясь унять тупую, ноющую боль, которая после игры всегда становилась сильнее. Он был в старой домашней футболке, которую взял с собой по привычке, не думая о том, кто будет сидеть рядом, и теперь чувствовал себя странно незащищённым — не из-за одежды, а из-за того, что в этом тесном пространстве некуда было спрятаться. Максим, сидевший на соседней кровати с ноутбуком на коленях, время от времени поднимал голову и смотрел на него. Не разглядывал — просто проверял. Как проверяют приборы на панели управления: не мигает ли красная лампочка, не перегрелся ли двигатель. Он замечал и то, как Сергей морщится при каждом неосторожном движении, и то, как он слишком часто трёт висок, и то, как пустой стакан из-под чая дрожит в его руке. — Хватит сверлить меня взглядом, — сказал Сергей, не открывая глаз. — Я не сверлю. Я смотрю. — невозмутимо ответил мужчина, специально отводя взгляд от ноутбука, и медленно проходясь взглядом по его профилю. По тому, как тот держит руку на своем колене. Внутри снова стрельнула тупая боль. Из-за него этот невероятный человек страдает. И что его только сподвигло сделать это столько лет назад? Единственное, что он знал, так это то, что это была точно не симпатия.  — Это одно и то же. — с недоверием фыркнул кареглазый.  — Нет. Сверлят — это когда с осуждением. А я просто смотрю. Сергей приоткрыл один глаз и с презрением покосился на него. — И что ты высмотрел уже? Максим отставил ноутбук в сторону — жест, означавший, что теперь он здесь полностью, не отвлекаясь ни на что другое, — и, чуть помедлив, ответил: — Вижу тренера, который сегодня отпахал больше всех на арене, а теперь сидит и делает вид, что у него ничего не болит. — Потому что ничего и не болит. — смущенный внезапным порывом внимания со стороны голубоглазого, быстро ответил Макеев. Он уже давно перестал замечать боль в колене как что-то необычное.  — Ага. Поэтому ты колено все это время сидишь наглаживаешь. Если ты не знал, то это тебе мало чем поможет. Сергей осёкся и убрал руку с колена — слишком резко, рывком, — и тут же пожалел: сустав прострелило до самого бедра. Он зашипел сквозь зубы, и Максим, заметив это, подался вперёд, автоматически накрывая колено рукой.  — Ну, что и требовалось доказать. Будем исправлять.  Сергей с непониманием глянул на Стрельцова, а когда почувствовал тепло на своей ноге, и странное спокойствие, глаза, против воли, зажмурились на пару секунд. Максим поднялся со своей кровати и, не спрашивая разрешения, присел на край постели Сергея. Матрас прогнулся под его весом, и Макеев, ощутив это движение совсем рядом, открыл глаза. Их лица оказались на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы заметить, как у Максима дрогнула жилка на виске и как в голубых глазах отражается свет настольной лампы. — Клади сюда ногу, — сказал Максим негромко, указывая на свои колени. — А то боюсь, что если сам возьму, тебе еще хуже будет.  — Зачем? — хмурясь спросил кареглазый.  — Пилить буду. Не тупи. Массаж, снижающий воспалительный процесс сустава сделаю.  Макеев ничего не ответил, но медленно положил ногу туда, куда его и просили. А потом просто замер, глядя на Максима с тем странным, недоверчивым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда кто-то предлагал помощь без скрытого подвоха. Максим не стал ждать приглашения. Осторожно, почти невесомо, вернул свою ладонь на колено — поверх старой ткани тренировочных штанов — и начал медленно, круговыми движениями разминать затвердевшие мышцы. Пальцы у него были сильные, привыкшие к работе, но двигались они с той особой, почти врачебной аккуратностью, на которую способен только человек, сам прошедший через десятки травм и знающий, где можно надавить сильнее, а где лучше не трогать вовсе. Сергей сидел неподвижно, вцепившись побелевшими пальцами в край покрывала. Он не отталкивал Стрельцова. Просто сидел и дышал — часто, прерывисто, стараясь не выдать, как сильно на него действует эти неожиданно приятные и аккуратные прикосновения. А они действовали — куда сильнее, чем хотелось бы признавать. Тепло от чужой ладони разливалось по ноге, поднималось выше, к бедру, к пояснице, и где-то в груди начинало щемить — не от боли, а от чего-то другого, чего он до сих пор боялся называть по имени. — Ты сегодня хорошо с пацанами говорил, — сказал вдруг Максим, не прерывая массажа. — После игры. Я бы так не смог. — Смог бы, — отозвался Сергей хрипло, прикрывая глаза и откидывая голову назад, выдавая своей позой, что он абсолютно доверяет Стрельцову. — Я бы наорал. А ты... ты нашёл правильные слова. Как всегда. Я даже заслушался. Сергей не ответил, но тело его чуть расслабилось — на сантиметр, не больше, — и Максим, заметив эту позу, мысленно поставил себе галочку, слегка улыбнувшись.  Они помолчали. Ладонь продолжала двигаться — теперь уже выше, к бедру, разминая забитые мышцы, которые ныли после долгого стояния на скамейке. Сергей сидел, и дыхание его становилось всё более ровным, размеренным, почти сонным. — Уу, Серёга. Ты прям того гляди да растаяешь у меня на руках. Настолько сильно боль мучает, что как только отходит, сразу рубит? Ответом последовал лишь короткий кивок со стороны Макеева. Он был уже не в состоянии отвечать, все, что он хотел сейчас - это уснуть. И желательно, чтобы Стрельцов продолжал разрабатывать его колено всю ночь.  Максим, правильно расценив его кивок, не стал добивать очередными колкостями. Вместо этого, спустя минут десять, он поднялся, аккуратно перекладывая ногу Сергея, чтобы не задеть все еще проблемный сустав. Кладя ногу, мужчина нежно провел рукой по задней стороне бедра Макеева. Но это скорее вышло случайно, ведь Стрельцов знал, что если взять ногу ниже колена - снова прострелит болью.   — Спасибо, — тихо сказал Сергей, сползая чуть ниже, ложась на подушку.  — За массаж? — За всё. Максим кивнул и вернулся на свою кровать. Ноутбук он закрывать не стал, хотя работа давно уже не шла в голову. Он сидел, откинувшись на подушку, и смотрел в потолок, на котором дрожал свет от уличного фонаря, и думал о том, что ещё месяц назад Сергей не сказал бы ему «спасибо» даже под дулом пистолета. А теперь говорит. И не просто говорит — смотрит при этом так, будто между ними что-то изменилось. Что-то действительно изменилось. Засыпали они молча — каждый на своей кровати, каждый под своим одеялом, — но разделявший их проход больше не казался таким уж широким. И где-то посреди ночи, когда Сергей заворочался во сне и замычал от боли в колене, Максим, не просыпаясь до конца, протянул руку в темноту и накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы — просто чтобы тот знал: он не один. Сергей, не просыпаясь, сжал его руку. А утром они оба сделают вид, что ничего не помнят. Но это будет ложью — ещё одной в череде тех, которыми они оба так долго себя обманывали.